В этот раз скрыться от папарацци оказалось ничуть не легче. Но с Роуэном рядом я чувствовала себя куда более уверенной — и защищенной. Черт, я даже улыбнулась, когда кто-то окликнул меня по имени, и повернула голову, чтобы они могли меня сфотографировать. Раз уж теперь это моя жизнь, можно попробовать плыть по течению.

Широкая ладонь Роуэна прижимает меня к его телу, пока он ведет нас внутрь Белого дома, а вереница мужчин в черных костюмах следует за нами в нескольких шагах позади. Я задираю голову, чтобы рассмотреть белые колонны из песчаника, идеальные изгибы балконов и детализированные гирлянды украшений. Это колоссальное строение, и я видела его лишь по телевизору или издалека.

Подумать только, я и правда вхожу внутрь, чтобы нанести визит президенту и первой леди, да еще и в сопровождении командующего армией — просто безумие. А что, если я выставлю себя дурой? Или того хуже... что, если я как-то опозорю его перед ними?

Я едва не спотыкаюсь на каблуках, но Роуэн поддерживает меня рукой за поясницу, одаривая ленивой улыбкой. Я бросаю на него короткий взгляд. Он спокоен. Слишком спокоен для всего этого.

— Роуэн... — начинаю я, но слова застревают где-то в горле, отказываясь срываться с губ. Однако выражение его лица говорит мне о том, что он уже знает, о чем я думаю. Мне нравится, как хорошо он уже меня изучил.

Он останавливается, преграждая мне путь, и все остальные следуют его примеру. Я оглядываюсь; под взглядами суетящихся в коридоре сотрудников я чувствую себя как под микроскопом.

— Губы, — произносит он, беря мое лицо в ладони и притягивая к своему. Я судорожно выдыхаю, закрываю глаза и прижимаюсь лбом к его лбу, чувствуя себя в безопасности в том крошечном пространстве, которое он создал между нами. — Дай мне свои губы, красавица.

Я подаюсь вперед; наши губы соприкасаются, прежде чем я прижимаюсь своими к его рту, и со скулежом вдыхаю его одеколон и тепло.

— Даже не думай об этом. Я привел тебя сюда, чтобы похвастаться тобой. Ты просто физически не способна меня опозорить. Так что покажи мне свою красивую улыбку, дай мне руку и позволь познакомить тебя с моими друзьями. Договорились?

Я киваю, поджав губы и сдвинув брови от волнения.

— Хорошая девочка, — говорит он, и мы продолжаем путь.

— Ни хрена себе. — К нам подходит Дрейвен Грант — госсекретарь — с папкой под мышкой и руками в карманах, сияя безупречно белыми зубами. — Каждый раз, когда я тебя вижу, задаюсь вопросом: как этот ублюдок до сих пор жив?

Он смеется, и Роуэн игриво фыркает, пожимая ему руку, не отпуская при этом мою.

— Если ты все еще задаешься этим вопросом, значит, я доставил Мэддоксу недостаточно головной боли в этом году. Пожалуй, сегодня я это исправлю, — отвечает Роуэн.

— О, поверь мне, президент и так в ахуе от стресса. Особенно с тех пор, как услышал о твоем приказе насчет пленных с Хребта. Ты просто сумасшедший сукин сын.

Роуэн ухмыляется:

— И я рад тебя видеть. Дав, это мой хороший друг, Дрейвен. Он...

— Госсекретарь, — добавляю я, одарив его улыбкой. — Разумеется, я знала это. Приятно познакомиться, сэр.

Повисает пауза, а затем рука Роуэна напрягается, сжимая мою ладонь, словно я сделала что-то не так. Блядь, я что-то сделала? Когда я ловлю его взгляд, его глаза сверкают диким огнем, ноздри раздуваются, а на лице играет мрачная, многозначительная ухмылка.

— Мне тоже очень приятно, — вставляет Дрейвен, но его взгляд не опускается ниже моего лица. Я воспринимаю это как знак уважения к Роуэну.

— Они там? — Роуэн кивает в сторону дверей, ведущих в Овальный кабинет. Я сглатываю, изо всех сил стараясь улыбаться и выглядеть для него идеально, хотя сейчас моя тревога просто зашкаливает.

— Угу, — вздыхает Дрейвен. — Пришлось дважды проверить, не трахаются ли они в последнюю минуту или... не ставят ли друг другу фингалы.

— Вот это было бы зрелище.

Слова Дрейвена сбивают меня с толку. Мэддокс и Камелия Торн любят друг друга. Они стали любимой парой Америки с тех пор, как поженились в прошлом году после смерти бывшей жены Мэддокса. С чего бы Дрейвену шутить о том, что они могут ставить друг другу фингалы?

— Сюда, ангел. — Роуэн привлекает мое внимание, мягко увлекая за собой, пока кто-то открывает перед нами двери в Овальный кабинет.

Первое, что я вижу — это ковер, потому что смотреть прямо перед собой и встретиться с ними взглядом оказывается не так просто, как я думала. Поэтому я смотрю вниз на знаменитый президентский ковер и на свои туфли, впервые ступающие по нему. Затем я слышу их голоса — его, Роуэна и ее — прежде чем рука Роуэна успокаивающе поглаживает мою поясницу, и я беру себя в руки.

Подняв голову, я встречаюсь с холодными, проницательными голубыми глазами, пристально изучающими меня. Я выдавливаю широкую улыбку, пораженная тем, насколько внушительнее Мэддокс Торн выглядит в реальной жизни. Он огромен — такого же роста, как Роуэн, если я правильно оцениваю — может, где-то метр девяносто пять. И с такими чувственными губами и резкой линией челюсти нетрудно понять, как он завоевал сердца миллионов американцев в столь юном возрасте. Сколько ему сейчас... тридцать шесть?

Я немного расслабляюсь, когда он улыбается в ответ, и черты его лица мгновенно теплеют. Кажется, даже стены облегченно выдохнули вместе со мной.

— Слава богу. Кому-то наконец удалось укротить Роуэна, — ухмыляется президент. Его голос подобен приливам и отливам океанских волн — мощный, но успокаивающий, с ритмичной каденцией, которая затягивает и берет в плен.

К своему удивлению, я хихикаю и совершаю немыслимое — возражаю ему:

— Не хочу вас разочаровывать, господин президент, но вряд ли это предвидится в ближайшем будущем.

Мое внимание привлекает щедрый смех, раздающийся у него за спиной. Он звучит как потрескивание уютного камина — тепло, маняще и с игривой искоркой, обещающей то, чего вам, вероятно, желать не следовало бы. Камелия Торн — или Кэм, как он называет ее на публике — встает рядом с президентом и, скрестив руки на груди, пристально смотрит на меня.

Таблоиды вряд ли передают, насколько она безумно красива. И дело даже не в ее волнистых пепельно-светлых волосах или приглушенном, серо-зеленом цвете глаз, которые придают ей такой непринужденный шик и элегантность вне времени. Дело в том, как она держится — со спокойствием и грацией хищной кошки, точно знающей, что у нее есть когти и клыки, чтобы убить любого, кто посмеет угрожать ее привычному укладу жизни.

А еще в том, как она украдкой бросает взгляды на мужа сквозь густую пелену длинных ресниц — словно ненавидит его или ненавидит себя за то, что так чертовски сильно его желает.

Она не прижимается к нему, стоя рядом. Скорее наоборот, выглядит так, будто делает все возможное, чтобы не прикасаться к нему. Но затем президент смотрит на нее в ответ... и напряжение между ними отскакивает рикошетом от каждого из нас четверых. Оно все нарастает и нарастает, пока мое лицо не начинает пылать, и мне кажется, что я должна предоставить им то уединение, в котором они так отчаянно, судя по всему, нуждаются.

— В точку, — произносит Кэм, наконец отрывая взгляд от мужа. — Роуэна так просто не раскусишь. Большинство из нас уже оставили всякие попытки его исправить.

— Чушь. — Роуэн отмахивается и ведет нас к дивану. — Вы меня обожаете. Среди нас уже есть один серьезный ублюдок. — Он смотрит на президента. — Два человека не могут сидеть в одном кресле, не так ли?

— Даже в мыслях не было. — Мэддокс закатывает глаза, и они вдвоем садятся напротив нас. — Эта работа и так достаточно выматывающая. Точнее говоря, попытки убедить тебя не убивать людей.

— Это нужно было сделать, и ты это знаешь.

— Информация все равно могла просочиться.

— Именно для этого в твоем распоряжении целый PR-отдел.

— Все не так... — вздыхает президент, — просто.

— А когда в нашем деле хоть что-то было просто?

Президент и командующий его армией меряются взглядами, пока мы с Кэм смотрим то на одного, то на другого. Я задерживаю дыхание от напряжения, а она, кажется, еле сдерживается, чтобы не фыркнуть. Затем она бросает на меня взгляд и одними губами произносит: «Обычно дело». Я поджимаю губы, немного расслабляясь.

— Так... — начинаю я, чтобы привлечь их внимание. — Как съездили в Вермонт? Видела в новостях.

Кэм смеется, откидываясь на спинку дивана и закидывая ногу на ногу.

— А ты мне нравишься. Кажешься тихой и скромной, но внутри тебя есть некий огонек. Мы станем подругами.

— Правда? — спрашиваю я, удивленная тем, что так ей приглянулась.

— Она уже всё решила, так что да, боюсь, вы двое станете подругами, — говорит Роуэн, прищурившись и глядя на нее. В ответ на ее губах расплывается чеширская улыбка.

Мы общаемся и обедаем целый час. Они оба расспрашивают о моей работе, жизни и о наших с Роуэном отношениях. Я пытаюсь задавать встречные вопросы, хотя это непросто, учитывая, что почти вся их жизнь постоянно на виду. В любом случае, я искренне наслаждаюсь временем, проведенным здесь, несмотря на всю свою первоначальную нервозность.

По какой-то причине я замечаю, что Кэм постоянно теребит свое ожерелье каждый раз, когда президент к ней прикасается в любой форме. Хотела бы я, чтобы мы могли об этом поговорить — она кажется по-настоящему замечательным человеком, и я надеюсь, что она не шутила, когда сказала, что хочет со мной подружиться.

— Кэм, почему бы тебе не взять Дав и не показать ей тут всё? Может, сводишь ее в розарий или в Вермейловую комнату? — предлагает президент — то есть Мэддокс, как он просил его называть, — поглаживая ее голую ногу вверх-вниз. Везде, где он к ней прикасается, кожа покрывается мурашками, а обе ее щеки становятся пунцовыми. И я могла бы поклясться, что ее ноги слегка раздвинулись навстречу ему, но могу и ошибаться.

— Отличная идея. — Она откашливается и резко вскакивает с дивана. — Идем, Дав. Тут сейчас станет по-настоящему уныло.

Я оглядываюсь на Роуэна, чувствуя легкое беспокойство от того, что оставляю его в Белом доме. Но он мягко кивает, без слов давая понять, что все будет в порядке.

— В каком смысле? — спрашиваю я ее, но вместо нее отвечает Роуэн.

— Просто военные дела, ангел. Иди. Развлекайся. Я найду тебя, когда закончу.

Я встаю и иду вслед за Кэм к выходу, чувствуя на себе взгляды Роуэна и Мэддокса.

— Кэм? — окликает Мэддокс, и она останавливается, вскидывая на него брови.

— Да, господин президент?

— Веди себя хорошо, — спокойно улыбается он. — Или будь готова к последствиям. Решать тебе.

В ответ ее ноздри раздуваются, но она выдавливает улыбку, прежде чем мы обе покидаем кабинет.

Я развалилась в кресле в пустом салоне красоты в трех кварталах от Белого дома, где нам с первой леди делают маникюр. Какой бы подтекст ни скрывался в словах Мэддокса, она захотела сделать ровно противоположное тому, о чем он просил — не вести себя хорошо. Для нее это означало сбежать из Белого дома и провести день с новой подругой. Со мной.

Служба безопасности уже зачистила для нее это место и оцепила здание, так что мы в такой же безопасности, как и везде, заявила она. Лично я не чувствую никакой угрозы — в конце концов, я всё еще живу своей обычной жизнью за пределами Белого дома. Меня беспокоит она. Но раз уж она говорит, что всё в порядке, значит...

— Уволил твоего телохранителя? Это еще цветочки, — говорит мне Кэм после того, как я призналась, почему злилась на Роуэна. — Видела бы ты, что вытворяет Мэддокс. Он просто невыносим.

— Правда? По нему и не скажешь. Он выглядит... дружелюбным.

Она вздыхает, разглядывая накрашенные ногти на свободной руке.

— Да, ну, это его суперсила. Мэддокса все просто обо-о-ожают. Я имею в виду, посмотри на эту страну. Зельда, — обращается она к женщине, делающей ей маникюр, — вы ведь любите своего президента?

— Конечно, мэм.

— А-а, но, может, вы так говорите только потому, что я здесь, — делает вывод Кэм, отводя взгляд.

— Нет, мэм. Он сделал много хорошего для нашей страны.

— Видишь? — Кэм раздраженно качает головой, глядя на меня. — Что я тебе говорила?

Я сдерживаю смех, мысленно благодаря свою маникюршу за то, что она заканчивает наносить второй слой лака.

— Ты должна мне кое-что объяснить, — говорю я Кэм. — Что такого делает Мэддокс, чего не делает Роуэн?

Кэм откашливается и указывает на свое ожерелье, когда маникюрши отворачиваются. Оно плотно облегает ее шею, даже слишком плотно, и похоже на какой-то чокер. Странный выбор для первой леди, можно сказать. Но с другой стороны, эту страну восхищает эксцентричность Камелии Торн.

— Ошейник, — беззвучно произносит она одними губами.

Я открываю рот, ошеломленная этим признанием. Ошейник?

Обе женщины встают со своих рабочих мест и выходят из комнаты, оставляя нас наедине дожидаться, пока высохнет лак.

— У нас с Мэддоксом... сложные отношения. Это совсем не то, что показывают в новостях, — говорит она мне, все еще понизив голос.

— Ох. Мне жаль это слышать. Повторюсь, ты...

— По мне и не скажешь? — заканчивает она за меня фразу. — Притворство — часть работы. Этим мы и занимаемся.

— Ты его не любишь?

Без сомнения, вопрос бестактный. Я не удивлюсь, если она решит на него не отвечать.

— Я... всё сложно. С самого начала наш брак был чисто прагматичным решением. Это вывело из себя моего отца. И именно этого мы оба и добивались. Послушай, я не знаю, сколько Роуэн рассказал тебе о нашем мире, но, вероятно, есть кое-что, о чем тебе следует знать.

— Он рассказал мне кое-какие обрывки. Рассказал, что на самом деле случилось с моим братом, Коулом.

— Кстати, мне очень жаль.

— Все в порядке, — улыбаюсь я. — Это нелегко, но, думаю, мне пора наконец двигаться дальше.

Кэм закусывает нижнюю губу, опустив взгляд на свои колени, словно решая, стоит ли продолжать или нет. Но затем она снова поднимает глаза, и слова, слетающие с ее губ, оказываются совсем не тем, что я ожидала услышать сегодня.

Или в любой другой день, если на то пошло.

— Это мой отец отдал приказ убить твоего брата. Он лидер «Эшелонов свободного мира».