Я прикусываю нижнюю губу, чувствуя вкус только что выпитого красного вина. Оно прокатывается по горлу с легким жжением, смешиваясь с роем нервных мурашек в животе. Роуэн сидит напротив за маленьким круглым столиком, наблюдая за мной и ожидая ответа на только что заданный вопрос.

Он сказал, что мы встречаемся. И мне бы больше всего на свете хотелось просто отдаться ему сегодня ночью, но мои мысли постоянно возвращаются к предупреждению миссис Гутенберг. Что она имела в виду? И почему Роуэн так явно избегает этой темы?

— Мне нравится давать людям право голоса, — наконец произношу я, ставя бокал обратно на стол. — Я имею в виду тех, у кого его нет. Вот почему я захотела стать адвокатом.

Это не вся правда, но я не знаю, какую часть моей слезливой истории Роуэн захочет выслушать. Уверена, он предпочел бы просто насладиться этой вечеринкой. Поэтому я решаю не рассказывать ему о своем неверном отце и о том, как он годами шантажировал нас с братом, прежде чем окончательно бросить нашу маму.

Между нами повисает молчание, и Роуэн слегка склоняет голову вправо, разглядывая меня.

— Мне кажется очень забавным, как легко я могу читать тебя, ангел. Хотелось бы, чтобы ты доверила мне свое прошлое, но, по правде говоря, я пока не дал тебе особых поводов для доверия. Ты права в своей осторожности, хотя обещаю, что тебе не о чем беспокоиться.

Мои губы слегка приоткрываются; мне нравится, как он уделяет мне внимание. Дело не в том, что я ему не доверяю. По какой-то причине я слепо верю этому мужчине. Я бы сделала все, о чем бы он ни попросил, зная, что он никогда не причинит мне вреда. Глупо? Возможно. Но я ничего не могу с собой поделать. Какую бы боль Роуэн ни причинил мне в будущем, я знаю, что оно того стоит.

— Я просто не хотела утомлять тебя подробностями, — говорю я, отмахнувшись.

— Утомлять меня? — Он фыркает. — Я хочу знать о тебе всё, Дав. Твои любимые цветы. Твое самое раннее воспоминание. Предпочитаешь ли ты смотреть на рассвет или на закат. Заодно и твой любимый цвет. Ты слишком долго жила в моей голове. И теперь я наконец-то заполучил тебя. Так позволь же мне узнать тебя полностью.

Мое изумление сменяется ухмылкой, и по телу начинает разливаться спокойствие, вытесняя нервозность.

— Мой любимый цвет? — задумчиво тяну я. — Звучит довольно просто. А я-то думала, ты захочешь узнать мой любимый кинк или еще какую-нибудь сумасшедшую вещь в этом роде.

Он улыбается, не отрывая от меня взгляда, и повисшая между нами тишина дает мне понять, что он действительно хочет получить ответы на эти вопросы.

Я поправляю браслет и откашливаюсь, отводя глаза от его настойчивого взгляда в попытке подобрать слова.

— Больше всего я люблю пионы — белые и розовые. Мое самое раннее воспоминание — как мы с Коулом играли в прятки между белыми простынями, которые мама вывесила сушиться на улицу. Рассветы меня пугают, потому что в предрассветные часы случается только плохое, так что я предпочитаю закаты. А любимый цвет? — Я широко улыбаюсь и снова смотрю в зелень его глаз. — Прямо сейчас — зеленый. Твоя очередь.

Он откидывается на спинку стула; его губы подрагивают в улыбке.

— Что бы ты хотела узнать?

— Всё, что ты можешь мне рассказать, — говорю я. — Для начала, почему ты пошел в армию? И как тебе удается оставаться таким... — Я слегка качаю головой, — спокойным, учитывая то, что происходит в стране? Ты для меня настоящая загадка.

Он не отвечает сразу. Вместо этого я ахаю, когда Роуэн притягивает меня вместе со стулом к себе; ножки стула со скрипом скользят по полированному полу. Затем я чувствую тепло его ладони, скользящей вверх по разрезу моего платья.

— Роуэн! — кричу я шепотом, оглядываясь в поисках тех, кто мог бы нас заметить.

— Мне следовало бы быть джентльменом и высидеть этот ужин, не прикасаясь к тебе. Но этот твой парфюм сводит меня с ума. Ты восхитительно пахнешь.

Я теряю дар речи, когда он снова выбивает воздух из моих легких. Я смотрю на его пухлые губы, и все, чего мне хочется — это прижаться к ним своими.

— Это правда нормально, если люди увидят нас вместе? Я имею в виду политику.

Его вторая рука обхватывает мое маленькое лицо и притягивает ближе к своему, пока между нами не остаются считанные сантиметры. Я чувствую, как его горячее дыхание щекочет мою кожу.

— Ты все еще чувствуешь пробку в своей прелестной дырочке, ангел?

— Да, — отвечаю я, теперь сосредотачиваясь на этом ощущении еще больше.

— Хорошо. Сиди смирно, пока я проверю, насколько ты мокрая. Я хочу, чтобы все знали, что ты моя, но не хочу, чтобы они видели, что я с тобой делаю. Так что не двигайся. Поняла?

Я киваю, чувствуя, как его пальцы скользят выше по моей ноге, пока не достигают обнаженных губ моей киски. Вот почему он не хотел, чтобы я сегодня надевала белье. У меня перехватывает дыхание, пока я пытаюсь бороться с румянцем, заливающим мои щеки.

Кончик среднего пальца Роуэна погружается глубже между моими складками, и в ответ у меня вырывается тихий скулеж. Он все еще удерживает мой взгляд, пока его рука исследует мою киску, и это интимно до такой степени, какой я никогда раньше не испытывала. Я не просто влажная, я вся теку. И бабочки оживают в моем животе от осознания того, что это доставит ему удовольствие.

— Командир Роуэн Кинг. — Мужской голос откуда-то спереди заставляет меня вздрогнуть. Слава богу, мы прячем то, чем занимаемся, под столом. Я поворачиваю к нему лицо и замечаю у него в руках камеру.

— Не возражаете, если я вас сфотографирую? Вы прекрасно смотритесь вместе, и Америка с удовольствием бы посмотрела, кто украл сердце нашего командира.

— Роуэн... — умоляюще шепчу я; меня окатывает волной стыда от осознания того, что его рука все еще ласкает мою киску, пока этот мужчина разговаривает с нами.

— Одну минуту, Алистар, — говорит Роуэн парню, а затем поворачивается ко мне, чтобы тот не услышал. — На самом деле, я бы хотел, чтобы ты запомнила этот момент. Я хочу, чтобы завтра ты увидела себя в газетах и знала, что твоя пизда была в моей власти под этим столом, пока ты позировала для фото, как красивая хорошая девочка. Я хочу, чтобы ты помнила: ты моя и больше ничья. Но если ты предпочтешь пока держать нас в секрете, я пойму. Это раструбит о тебе на всю страну, и если тебе от этого некомфортно, я пошлю его на хуй. Так скажи мне, чего ты хочешь, ангел.

Его пальцы сжимают мой клитор под столом, и я прикусываю губу, чтобы подавить стон.

Я раздвигаю ноги на несколько дюймов, и он входит в меня одним пальцем, слегка двигая им, чтобы его мышцы не напрягались слишком сильно и не выдали нас. Я сейчас так возбуждена, что не могу поверить в то, что он хочет, чтобы мы сделали. Но, к черту все, я хочу запомнить это не меньше, чем он. Кроме того, я не хочу быть просто маленьким секретом, который он прячет от всего мира. Я хочу быть для него всем, и я хочу, чтобы мир знал, что он мой.

— Я хочу тебя, — честно говорю я, и он улыбается, изгибая палец вверх, чтобы коснуться моей точки G. Я обхватываю пальцами его бедро, сжимая его, чтобы не сорваться и не кончить прямо здесь и сейчас.

— Тогда улыбнись в камеру, ангел. Покажи миру, что ты принадлежишь мне.

Так я и делаю. Алистар тоже широко улыбается, вероятно, в восторге от того, что станет первым фотографом, который продаст наш снимок, и делает несколько быстрых кадров.

— Прекрасно, — говорит он, затем поворачивается и уходит, коротко кивнув. — Приятного вечера.

В тот же миг Роуэн убирает пальцы от моей киски, и я сжимаю бедра, чтобы сохранить хоть какое-то трение.

— Ты вся течешь, ангел. Мне нравится видеть, как сильно эта пробка тебя заводит.

— Пожалуйста?..

Он улыбается, оставляя поцелуй на моих губах, вместо того чтобы дать моей киске разрядку, которой она так отчаянно жаждет.

— Когда мы вернемся домой, только этим я и буду заниматься. Буду играть с твоей розовой киской, пока ты не взмолишься о пощаде. Здесь они увидят твое красивое личико, когда ты будешь кончать, а я предпочел бы сохранить это зрелище только для себя. Так на чем мы остановились?

Я откашливаюсь, изо всех сил стараясь не выглядеть смущенной от того, что меня так сильно дразнят.

— Ты не ответил на мой вопрос. Насчет того, почему пошел в армию.

Он кивает, внезапно становясь серьезным.

— Мой отец служил стране. Как и мой дед. Меня подталкивали к этому с ранних лет, и я не чувствовал, что имею право голоса.

Я прошла достаточно курсов терапии, чтобы понять: вероятно, именно поэтому он испытывает потребность контролировать все вокруг теперь, когда у него есть такая возможность. Мне бы хотелось узнать больше, но я не стану на него давить. Пока нет.

— А ты хотел заниматься чем-то другим?

— Я даже никогда не рассматривал иной путь. Мать хотела, чтобы я баллотировался на государственную должность — думала, так мне будет лучше. Но я никогда не хотел обладать такой огромной властью. Я боялся того, что могу с ней сделать.

Убейте их всех, — вспоминаю я его утренние слова в разговоре с сержантом Реймсом. Учитывая работу Роуэна, я даже не придала этому особого значения. Интересно, а стоило бы?

— А потом я встретил Коула, — говорит он, и на его губах расплывается грустная улыбка. — Я также познакомился с Мэддоксом Торном, президентом, и они стали для меня как семья. Вот почему я остался в армии. Почему пробился на самый верх. Мы втроем собирались управлять страной. Мэддокс — как президент, я — как командующий армией, а Коул... — он вздыхает, — он должен был возглавить ФБР. Эта страна настолько коррумпирована... настолько омерзительна, что мы взяли на себя ответственность что-то с этим сделать. Мы думали, что сможем, поэтому запустили механизм. Но потом нас вычислили... и Коул пал первым, потому что мы были недостаточно осторожны.

— Ч-что ты имеешь в виду? Коул погиб на поле боя... — Я хмурюсь, ошеломленная новой информацией. Коул собирался возглавить ФБР? Всё, что знали мои родители и я, — это то, что он был лейтенантом, сражающимся за свою страну.

— Все сложно, — отвечает он. — И мне бы не хотелось заставлять тебя заново переживать воспоминания о его смерти прямо сейчас...

— Нет. Пожалуйста, Роуэн, ты должен мне рассказать. Он — был — моим братом. Мне необходимо знать.

Он коротко кивает; его лицо внезапно становится мрачным.

— Мы продвигались по службе. Быстро. Мы втроем рисковали больше, чем кто-либо другой, и газеты постоянно писали о нас. Вот почему они начали замечать нас — кукловоды, дергающие за реальные ниточки в правительстве. Они разгадали наши планы по перехвату власти и первым делом добрались до Коула, потому что... его смерть было проще всего скрыть в то время. Он не должен был погибнуть в ту ночь. Это была подстава.

Я смаргиваю слезы, но сейчас я скорее шокирована, чем опечалена. Я в ярости. Моего брата хладнокровно убили, и вся страна лгала об этом. Лгала мне и его семье.

— Где, — я сглатываю, — где эти люди, о которых ты говоришь? Почему их не наказали за это преступление?

— Их наказали, — невозмутимо произносит он, прежде чем посмотреть мне в глаза. — Я убил их всех еще до того, как тело Коула успели отправить домой.

—

Я сижу на кровати, все еще в лазурном платье, после того как Роуэн привез меня с вечеринки. Он в ванной, наполняет мою ванну водой. И я не знаю, что хуже: знать, что мужчина, в которого я влюблена, зарабатывает на жизнь хладнокровными убийствами... что противоречит всему, во что я верю, или то, что я так легко принимаю этот факт.

Это больно и извращенно, но если те люди действительно убили моего брата... я не могу не благодарить Роуэна втайне за то, что он сделал. Но с другой стороны... я называю себя адвокатом. Тем, кто верит в систему правосудия, кто хочет дать каждому право голоса для своей защиты. Может быть, не все этого заслуживают. Но кто я такая, чтобы решать, кто заслуживает, а кто нет? Кто мы все такие?

Грубая рука поглаживает мою щеку, и я смотрю на Роуэна полными слез глазами.

— Скажи что-нибудь, ангел. Ты молчишь с тех пор, как я тебе рассказал.

Я подаюсь навстречу его прикосновению, но в то же время качаю головой.

— Я не знаю, что сказать. Мне нужно это осмыслить.

Ненавижу это. Ненавижу то, что вместо того, чтобы вернуться домой и трахаться до самого рассвета, я прячусь от Роуэна в собственной голове. Он этого не заслуживает, но это единственная реакция, на которую я сейчас способна.

Он заходит со спины, и моя кожа теплеет там, где он прикасается к ней, чтобы расстегнуть молнию на платье. Я позволяю ему сделать это и даже помогаю снять его, пока не остаюсь на кровати совершенно голой.

— Идем, — говорит он, протягивая руку, чтобы взять мою. — Давай согреем тебя и устроим поудобнее.

— Ты поедешь сегодня домой?

Пожалуйста, скажи нет. Пожалуйста, скажи нет.

— Я никуда не уйду. Если только ты сама этого не захочешь.

У меня вырывается вздох облегчения, и я беру его за руку; одно лишь его прикосновение мгновенно возвращает меня в настоящее. Я позволяю ему отвести меня в ванную и погружаюсь в теплую воду; мои бедра сжимаются каждый раз, когда пробка в заднице напоминает о своем присутствии.

Роуэн садится на бортик ванны, все еще полностью одетый, расстегнув лишь верхние пуговицы рубашки.

— Прости, — говорю я, потирая глаза, чтобы избавиться от слез. — Просто... он был так молод. А потом ты... ты убил тех людей. Своей работой я должна вершить правосудие, и все же... — Я ловлю его теперь уже мягкий взгляд. — И все же, я рада, что ты это сделал. Что это говорит обо мне, Роуэн?

— Что ты человек, — улыбается он. — Все не так однозначно, ангел. Те люди никогда бы не переступили порог зала суда. Они владели этими залами судов. Убить их было единственным способом отомстить за Коула.

— Сенатор Гутенберг знает обо всем этом?

— Да. Он и его жена кое с чем нам помогли.

— Поэтому она сказала мне быть осторожной? Потому что ты... убиваешь людей?

Он фыркает, затем заправляет прядь моих волос за ухо.

— Нет, хотел бы я, чтобы все было так просто. Я убил тех, кто нес прямую ответственность, но их организация пустила глубокие корни — они называют себя «Эшелоны свободного мира». Нам еще предстоит докопаться до самой сути. И именно поэтому я хотел тебя кое о чем попросить.

— О чем? — Я судорожно вдыхаю, и от моего движения теплая вода плещется о грудь.

— Быть вместе... будет нелегко. Война еще не до конца окончена. А ЭСМ постоянно строят козни, чтобы нас уничтожить. Мишенью являемся не только мы с президентом. Они используют все и всех, кого смогут, чтобы получить желаемое. Но теперь они увидят, что ты находишься под моей защитой, и отчасти именно поэтому я хотел, чтобы мы сделали то фото сегодня вечером. Я не хочу тебя пугать, я просто... — Он проводит рукой по лицу.

— Надеюсь, ты сейчас не пытаешься со мной расстаться, — шучу я, но от этого он хмурится только сильнее.

— Я сейчас пытаюсь уговорить тебя переехать ко мне.

— Ох.

— Тебе не обязательно решать прямо сейчас. Но чем раньше ты это сделаешь, тем лучше. Я бы спал по ночам куда спокойнее, зная, что ты в моих объятиях, где я могу тебя защитить.

От мысли о том, чтобы постоянно быть с ним, мое сердце начинает трепетать. Я хочу этого, конечно же, я хочу. Но правда в том, что мы встречаемся всего несколько дней. И я невольно задаюсь вопросом, не торопим ли мы события.

— Я бы с удовольствием, Роуэн...

— Но?

— Но, может быть, нам стоит еще немного подождать. Ну, знаешь, чтобы убедиться, что это то, чего мы оба действительно хотим.

Я говорю это, но ненавижу слова, слетающие с моих губ. На самом деле мне хотелось сказать: я не хочу, чтобы ты так быстро ко мне охладел.

— Я абсолютно уверен в том, чего хочу, — говорит он, рассеянно поглаживая мою грудь костяшками пальцев, словно погрузившись в свои мысли. Сосок твердеет, желая больше его прикосновений. — Все в порядке, ангел. Я подожду, пока ты не будешь готова. Но тебе придется позволить мне расставить своих людей вокруг твоей квартиры, чтобы они присматривали за тобой, когда мы не вместе. И это не обсуждается.

Не могу сказать, что я в восторге от этой идеи, но я бы солгала, если бы сказала, что предупреждение миссис Гутенберг меня не задело. Береженого бог бережет, наверное.

— Конечно. Это меня устроит. Спасибо, сэр, — ухмыляюсь я, зная, какое действие на него оказывает это слово.

— Хорошая девочка. Тебе уже лучше? — В этом низком голосе таятся новые обещания, посылающие приятную дрожь в самый низ живота.

Я быстро киваю, точно зная, что именно он планирует делать со мной всю оставшуюся ночь.