Девятый совет —
хорони мертвецов
там, где найдешь их,
от хвори умерших,
в волнах утонувших
и павших в бою.
Омой мертвецу
голову, руки,
пригладь ему волосы;
в гроб положив,
мирного сна
пожелай умершему.
Сказания о скандинавских богах известны русскому читателю довольно хорошо. Однако, помимо мифов, существует еще и фольклор. Разобраться, чем отличаются друг от друга эти термины, не всегда легко, но давайте постараемся.
Мифология — это определенный тип мышления, набор базовых представлений о мире и принцип, который помогает все эти представления сложить в единую картину[428]. Миф может быть рассказан, может быть сопряжен с ритуалом, а значит, с музыкой и танцем, выражен разными видами искусства. В фольклор могут входить, помимо легенд и сказок, заговоров, пословиц и поговорок, также и народный театр, и песни. Тем не менее в этой главе я буду говорить именно о словесном фольклоре, который определяют как устное словесное народное творчество, то есть нечто принципиально неавторское и передающееся из уст в уста. Согласно Елеазару Мелетинскому, «словесный фольклор прежде всего является главной формой бытования мифологии»[429], но при этом не сводится исключительно к ней. Мифологические сюжеты — часть фольклора, который может похвастаться широким разнообразием жанров и легко перерабатывает мифы в рамках этих самых жанров. От мифа, например, происходит жанр сказки, которая смещает фокус с глобальных событий космического масштаба к объяснению социальных норм.
Иными словами, мифологические представления на протяжении веков трансформировались и перекочевали сначала в устную, а затем и в письменную литературу. Именно поэтому мне кажется вполне уместным посвятить целую главу существам из сказок и быличек[430], ведь они в некотором смысле тоже часть мифологии Скандинавских стран. Иногда рассказы о сверхъестественных существах, которые не столь важны для устройства мира, как боги, и не столь заметны, как герои, называют низшей мифологией.
Для скандинавских и особенно исландских фольклорных существ очень характерна связь со смертью.
Сверхъестественных существ в самом широком смысле обозначали словом vættir. В ряде источников так называют даже асов. Например, в «Перебранке Локи» Тор обращается к Локи «Þegi þú, rǫg vættr» в попытке заставить его замолчать. В переводе Андрея Корсуна эта фраза звучит как «Ты, мерзостный, смолкни», хотя на самом деле Тор напрямую обвиняет его в трусости и немужественности, а еще называет его vættr — существом или сущностью[431]. А в «Плаче Оддрун» Фригг и Фрейя — «hollar véttir, Frigg ok Freyja», то есть добрые, милосердные дýхи[432] (в данном случае их просят помочь роженице).
В целом же под понятие vættir попадают практически все существа, которые не являются людьми. В «Песни о Харбарде» Тор называет так «злобных жен турсов», которых он истреблял, чтобы великаны не плодились в Мидгарде[433]. В «Книге о занятии земли» Ари Торгильссона упоминается множество духов, как дурных (meinvættir), так и просто духов — например, «духов страны» (landvættir), которых было важно не напугать: «Вначале были языческие законы, по которым люди не должны иметь кораблей с носовыми фигурами в море, а если они имеются, то люди должны снимать эти фигуры до того, как станет видна земля, и не подплывать к берегу с оскаленными головами или с разверстыми пастями, потому что духи страны могли испугаться»[434].
Видимо, существовала вера в то, что на духов можно было воздействовать определенными магическими манипуляциями. Так, в «Саге об Эгиле Скаллагримссоне» главный герой, скальд Эгиль (Egill), обращается к духам, чтобы те изгнали конунга Эйрика и его жену из Норвегии:
«Он взял орешниковую жердь и взобрался с ней на скалистый мыс, обращенный к материку. Эгиль взял лошадиный череп и насадил его на жердь. Потом он произнес заклятье, говоря:
— Я воздвигаю здесь эту жердь и посылаю проклятие конунгу Эйрику и его жене Гуннхильд, — он повернул лошадиный череп в сторону материка. — Я посылаю проклятие духам, которые населяют эту страну, чтобы они все блуждали без дороги и не нашли себе покоя, пока они не изгонят конунга Эйрика и Гуннхильд из Норвегии.
Потом он всадил жердь в расщелину скалы и оставил ее там. Он повернул лошадиный череп в сторону материка, а на жерди вырезал рунами сказанное им заклятье»[435].
Среди различных духов и существ выделялись также дисы (dísir) — женские дýхи или божества, которым был посвящен праздник dísablót. Впрочем, слово «диса» точно так же может означать просто «девушку» или «женщину». Еще иногда под дисами понимали валькирий.
Другой любопытный вид духов — это фю´льгьи (fylgjur), которые упоминаются во многих сагах. Фюльгья — спутник человека, что-то вроде его духа-двойника, тесно связанного с его судьбой. Слово fylgja означает «следовать, сопровождать» или «вести»[436]. Как правило, фюльгьи являются героям во сне или наяву, чаще всего в женском обличье, и предсказывают будущее — обычно нехорошее. В «Песни о Хельги, сыне Хьёрварда» брат Хельги, Хедин, незадолго до смерти Хельги встречает его фюльгью, которая едет верхом на волке в обличье великанши. Узнав об этом, Хельги решает, что его дух-двойник искала себе нового хозяина[437]:
35. На волке верхом
ехала в сумерки
та, что хотела
стать его спутницей;
знала она,
что смерть ожидает
Сигрлинн сына
на Сигарсвеллире.
35. Reið á vargi er rekkvit var,
fljóð eitt er hann fylgju beiddi;
hon vissi þat at veginn myndi
Sigrlinnar sonr á Sigarsvǫllum.
Так герой понимает, что его гибель не за горами. Похожий случай происходит с Тордом Вольноотпущенниковым Сыном (Þórður leysingjason) из «Саги о Ньяле», вот только козла, в виде которого к нему явилась фюльгья, уже не видит никто, кроме него самого:
«Однажды случилось, что Ньяль и Торд были во дворе. Там на лугу обычно расхаживал козел, и никто не смел прогонять его.
— Странно, — сказал Торд.
— Что странно? — спросил Ньяль.
— Мне кажется, что козел лежит здесь, в лощинке, и весь в крови.
Ньяль сказал, что никакого козла там нет.
— Тогда что же это? — спросил Торд.
— Тебе, верно осталось недолго жить, — сказал Ньяль, — и ты видишь своего духа-двойника. Остерегайся!»[438].
А в «Пряди о Тидранди и Торхалле» таинственные девять женщин в черных одеждах, которые убивают одного из героев, Тидранди (Þiðrandi), названы одновременно и духами-двойниками, и дисами. Получается, фюльгьи могут в том числе причинять вред, если пожелают. В «Пряди» сказано, что они убили Тидранди из-за того, что «были привержены прежней вере, знали о смене обычая заранее, как и о том, что вы, родичи, отвергнете их»[439].
Помимо различных духов, благосклонных и не очень, навредить человеку могли, например, живущие по соседству колдуны, престранные животные или даже собственные родственники — преимущественно мертвые.
Пожалуй, из всех существ скандинавской низшей мифологии образ драуга (draugr), или ходячего покойника, — самый тиражируемый массовой культурой. Это ничуть не удивительно, ведь драуги — частые гости в исландских сагах, сказках и быличках.
Рунический камень из Нёрре Неро (Nørre Nærå, Дания) с надписью, призванной удержать мертвеца в могиле.
Swedish National Heritage Board / Berig / Wikimedia Commons
Драугов обычно сравнивают с фольклорными (а не киношными, это важное различие) вампирами или с современными зомби. В переводах исландских сказок и быличек на русский язык также нередко встречается слово «призрак», хотя на самом деле речь в таких случаях тоже наверняка идет о драуге. В действительности все эти наименования одновременно будут и правдой, и не совсем, поскольку драуг сочетает в себе некоторые черты, характерные для каждого из названных существ.
Итак, драуг — это мертвец, по какой-либо причине беспокоящий живых. Несмотря на частый перевод драуга как «призрака», он обладает физическим телом и ничуть не «призрачен». Впрочем, само название draugr часто возводят к восстановленному прото-германскому *draugaz — «обман, заблуждение», а в современных германских языках есть слова с похожим корнем и значением[440]. Возможно, именно это сходство и привело к появлению такого перевода. На самом деле у драуга есть еще ряд названий, например haugbúi («житель кургана») или aptrganga («вновь идущий»).
Ходячий покойник — образ, характерный не только для скандинавских легенд. В восточнославянской мифологии есть заложные покойники, которые не нашли упокоения, а потому стали нечистой силой. Один из самых популярных персонажей современных фильмов ужасов, вампир, тоже, в общем-то, ходячий труп, обязан своим появлением существам из западнославянской мифологии, в том числе румынским стригоям (и еще ряду «вампирических» румынских персонажей[441]). Как правило, все эти существа получаются из людей, которые умерли противоестественной смертью, ведьм и колдунов, внебрачных или некрещеных умерших детей, самоубийц, утопленников, людей, родившихся с какими-либо внешними дефектами, — в общем, из всех, кто самим фактом своего существования или биографии противоречит общепринятым нормам.
Скандинавские драуги в этом отношении не сильно отличаются от своих собратьев из других стран. Например, при жизни это мог быть колдун или ведьма; мертвец, которому не отдали последнего долга либо которого неверно или не полностью похоронили; некто, кого живой сильно обидел при жизни; человек, который до смерти не успел исполнить свое заветное желание; мертвец, к которому, сам того не зная, обратился с просьбой или приглашением живой человек. Наконец, некоторых мертвецов из могил поднимают колдуны. Также в исландском фольклоре часто говорится о драугах-моряках, корабли которых потерпели крушение близ того или иного поселения, где затем начинали видеть мертвецов.
Утопленник пытается забрать человека с собой. Картина Торвальда Нисса, начало XX века.
Skagens Museum / Wikimedia Commons
Так, среди быличек, собранных исландским фольклористом XIX века Йоуном Аурнасоном, есть рассказ о юноше по имени Ауртни Хёскульдссон (Árni Höskuldsson). Как-то раз на взморье он увидел тело моряка с корабля, который за пару месяцев до описываемых событий потерпел крушение у берегов Сиглуфьорда. Тело было в таком ужасном состоянии, что Ауртни едва увидел кишки да кости, испугался и потерял сознание, а как очнулся, с ужасом обнаружил, что мертвец отныне следует за ним. К сожалению, из страха перед жутким видом покойного Ауртни совсем позабыл, что ему нужно каким-либо образом отдать ему последний долг. Даже когда тело захоронили, мертвец еще долго не оставлял Ауртни в покое[442].
В норвежских преданиях также часто встречаются драуги-утопленники, которых называют havdraug или sjødraug — «морской драуг» (от hav — «океан» или sjø — «море»).
Йоун Аурнасон (1819–1888) был библиотекарем и музейным работником, очень увлеченным исландским народным творчеством. Его вдохновлял пример братьев Гримм, и он начал собирать исландские саги и сказки вместе со своим другом Магнусом Гримссоном. Впервые Йоун и Магнус издали «Исландские сказки» в 1852 году. Десять лет спустя появилось новое двухтомное издание «Исландские народные сказки и легенды» (Íslenzkar Þjóðsögur og Æfintýri), которое насчитывало более тысячи страниц.
Впрочем, есть у драуга и заметное отличие от, скажем, славянских собратьев. Согласно восточнославянским верованиям, заложными покойниками становились «нечистые» умершие — к ним относились все перечисленные выше виды мертвецов, кроме разве что погибших моряков. Их хоронили за церковной оградой, где-нибудь на обочинах дорог или на перекрестках, на меже или границах полей, в лесу, в болотах или оврагах[443]. Драугов же могли похоронить и по всем правилам языческой либо христианской веры, что ничуть не мешало им восставать из мертвых. Некоторые драуги даже изображались как стражи курганов и охраняли местные сокровища.
Например, образ восставшего мертвеца, живущего в собственном кургане, мы с вами уже встречали во «Второй Песни о Хельги Убийце Хундинга» — это был, собственно, главный герой песни, Хельги. Его супруга Сигрун приходила к нему в курган, говорила с мертвецом и стелила себе там постель, однако никаких сокровищ Хельги не охранял и драугом в песни его не величают. Тем не менее его курган называется в том числе draughús — «мертвых жилище», при этом draugr означает именно призрака или ходячего покойника, а не просто любого мертвеца. Хотя мертвец или труп мог называться и по-другому: dauðr, lík, nár.
Гораздо более активный (и очень известный среди любителей исландского фольклора) драуг — страж кургана показан в «Саге о Греттире», в эпизоде, где главный герой, храбрый Греттир (Grettir), решает забрать сокровища из кургана Кара Старого (Kárr hins gamla) на острове Харамарсей. Еще до встречи героя с Каром из рассказов о нем очевидно, что драуг из него после смерти вышел недружелюбный: например, он вредил всем жителям острова, которые не находились в подчинении у его сына Торфинна (Þorfinnr), до тех пор пока Торфинн не завладел всем островом. Тем не менее, вопреки любым предостережениям, Греттир все-таки раскопал курган и забрал сокровища. Ему пришлось сразиться с Каром, который оказался очень силен и упал на землю «со страшным грохотом», когда Греттир его поборол, — обычно драуги тяжелы и во сто крат сильнее людей.
Все в той же «Саге о Греттире» есть пример человека, который после смерти стал драугом, поскольку был язычником — здесь на представления о ходячих покойниках очевидным образом наслоилось христианство. Я имею в виду, конечно, рассказ о смерти пастуха Глама (Glámr), который «не молился, и не верил в Бога, и нраву был сварливого и злобного»[444]. Глам открыто говорил, что при язычестве людям лучше жилось. Как-то раз на Рождество он отказался соблюдать пост и тем же вечером попал в буран, после чего в дом хозяина, на которого работал, так и не возвратился. В итоге его нашли мертвым: «Он был мертв и черен, как Хель, и огромен, как бык»[445] — для описания покойника здесь используется то самое слово blár, означающее то ли «синий», то ли «черный» («blár som Hel»). Вскоре после похорон стало ясно, что мирно Гламу в могиле не лежится: «Много было от этого бед людям: иные, увидев его, теряли сознание, а иные и разум. Сразу после Рождества люди видели его на дворе. Взял их ужас. Многие кинулись прочь из тех мест. Скоро Глам стал ночью ездить верхом на коньке крыши, так что крыша едва не рушилась. Стал он ходить потом и днем и ночью. Люди не смели и заезжать в ту долину, хотя бы по важному делу. Все в тех местах считали это великой напастью»[446]. Он погубил еще одного пастуха, которого нанял Торхалль (Þórhallr), его бывший хозяин, и причинил множество зла, пока Греттир не прослышал о нем и не расправился с ним.
Бой Греттира с Гламом немного напоминает битву англосаксонского героя Беовульфа с чудовищным Гренделем: точно так же как и в «Беовульфе», герой ложится спать в чужом доме, чтобы дождаться появления могучего противника, который досаждает хозяевам, и одержать над ним победу. Еще сильнее напоминает сюжет «Беовульфа» эпизод, в котором Греттир сражается с великаном и великаншей в Песчаных Холмах. Точно так же как Грендель, великанша похищает людей, а чтобы победить ее, Греттиру приходится нырять под водопад, подобно Беовульфу, который бился с матерью Гренделя под водой. Однако такое сходство не означает обязательное тесное родство «Саги о Греттире» и англосаксонской поэмы, поскольку освобождение человеческого жилья от демонического существа и поход в жилье этого существа — характерный сказочный сюжет, который широко распространен у разных народов.
Также считается, что драуг является в том же виде, в котором было обнаружено тело покойного. Например, если мертвеца обглодали крысы до того, как вы его нашли, и затем этот мертвец по какой-либо причине начал вас преследовать, то вам не повезло, ведь теперь придется постоянно любоваться на изуродованное тело. Таким невезучим оказался уже известный вам Ауртни Хёскульдссон, поскольку его покойный преследователь гонялся за ним с кишками наружу: «…внутренности болтаются, кости гремят»[447]. А некий пастор из Глайсибайра в Эйарфьярдарсисле, который утонул в море, являлся людям, весь изъеденный мышами[448].
Множество представлений о драугах — в частности, о том, что драугом после смерти становится колдун или колдунья, — отражено в «Саге о Людях с Песчаного Берега». В ней есть развернутый эпизод, в котором описана смерть старухи Торгунны (Þórgunna) и ее последствия.
Торгунна прибыла на Мыс Снежной Горы (полуостров, где разворачивается действие саги) на корабле с Гебридских островов к западу от Шотландии. Считалось, что Торгунна была колдуньей. Она привезла с собой множество сокровищ, которые очень заинтересовали Турид (Þuríðr), сестру Снорри Годи (Snorri goði), главного героя саги. Она жила на хуторе на Вещей Реке с мужем Тороддом (Þóroddr) и домочадцами и пригласила Торгунну к себе на зимовку в надежде рано или поздно уговорить ее продать вещи, в том числе роскошное постельное белье и полог. Ничего из своих вещей Торгунна так и не продала и вскоре скончалась при странных обстоятельствах: она трудилась вместе с работниками бонда Торрода, когда во время уборки сена пролился жуткий кровавый дождь. После этого Торгунна занемогла и умерла, повелев перед смертью Торроду похоронить ее в определенном месте и особым образом распорядиться ее вещами: сжечь ее кровать и белье, пурпурную накидку ее подарить Турид, а из остальных вещей забрать то, что Торроду больше понравится.
Из-за упрямства Турид, которая уговорила мужа не сжигать некоторые вещи Торгунны, хутор вскоре постигла беда. То и дело появлялись сверхъестественные существа, начался мор, бонд Торрод с пятью своими людьми утонул, возвращаясь с рыбалки, и мертвецы, заболевшие и утонувшие, стали каждый вечер являться домой на зажженные огни. Сама же Торгунна во время остановки по дороге к месту захоронения тоже восставала из мертвых и готовила еду[449]. Не в самой саге, но среди быличек из сборника Йоуна Аурнасона есть рассказ о том, как хоронили Торгунну: якобы могилу раскопали над каким-то древним гробом и Торгунна из своего гроба переговаривалась с неизвестным мертвецом[450].
В этом повествовании драуги напрямую связаны с тремя вещами — колдовством, зловещими предзнаменованиями и мором. Связь восставших мертвецов с колдовством нам уже доводилось наблюдать в мифах об Одине, который знал особые руны для разговоров с висельниками и оживления вёльвы. Торгунна тоже колдунья, а еще чужестранка, то есть существо дважды пограничное. Возможно, именно для того, чтобы подчеркнуть ее инородность, инаковость по отношению к жителям хутора, она описана крупной и сильной еще до того, как стала драугом: «Торгунна была женщина крупного сложения, рослая, ширококостная и очень дородная»[451]. В эпизоде, где она готовит еду уже будучи мертвой, ее размеры подчеркнуты снова: она описана как «женщина большого роста»[452].
Еще Торгунна умеет разгадывать разного рода предзнаменования, что тоже можно считать проявлением ее колдовской, потусторонней сути. Так, кровавый дождь она толкует как знак неминуемой смерти на хуторе — как выясняется, ее собственной. Еще одно предзнаменование связано с полумесяцем, который уже после смерти Торгунны «был обращен задом наперед и двигался по дому против солнца» и «не исчезал, пока люди сидели возле огней»[453]. Как знак грядущего мора его трактовал другой герой, который впоследствии пал жертвой мора и тоже стал драугом. Своей способностью предвидеть смерть драуги немного напоминают вёльву из «Старшей Эдды».
Но особенно любопытно, что в «Саге о Людях с Песчаного Берега» драуги становятся фактически разносчиками мора. Практически все жители хутора, которые впоследствии умерли, но не упокоились в могиле, перед смертью долго болели и страдали от одних и тех же симптомов. Из-за этого можно воспринять их как эдаких древнеисландских протозомби, но я бы сказала, что способность драугов забирать кого-нибудь с собой и обращать в себе подобных роднит их скорее с разного рода вампирами, пусть драуги и не питаются кровью.
Судите сами: драуги не безмозглые трупы, как современные зомби, которые движимы лишь бездумной жаждой потребления. У них есть желания — не зря болезнь на хуторе на Вещей Реке не отступала, покуда не исполнили предсмертное желание самого первого мертвеца, Торгунны, ведь нарушение данного ей слова сказалось практически на всех людях Тородда. Еще драуги способны членораздельно говорить и даже проклясть того, кто их обидел. Например, Глам из «Саги о Греттире» проклинает главного героя и обрекает его на вечные скитания и беды: «Ты прославлен здесь своими подвигами, но отныне будут твоим уделом изгнание и тяжбы об убийствах, и едва ли не всякий твой поступок обернется тебе на беду и злосчастье»[454]. В общем, на современных зомби драуги похожи куда меньше, чем кажется.
Помимо того, что колдуны сами становятся драугами после смерти, они способны еще и поднимать мертвецов из могил. Один из самых известных исландских колдунов, Гальдра-Лофт (Galdra-Loftur) (слово galdr[455] означает «колдовство», так что обычно имя этого героя переводят как «колдун Лофт»), согласно популярной исландской сказке, во время учебы в епископской школе в Хоуларе пытался поднять из мертвых епископа Готтскаулька Жестокого (Gottskálk grimmi). Вместе с Готтскаульком захоронили учебник магии — гримуар под названием «Красная кожа» (совсем скоро о гримуарах мы тоже поговорим). Именно его-то Лофт и вознамерился добыть. По словам самого же Лофта, если человек владеет колдовством, «он может использовать его только для злых дел, в противном случае его ждет смерть. Но если ему удастся постичь колдовскую премудрость до конца, дьявол потеряет над ним власть и даже станет служить ему»[456]. Именно в «Красной коже» и заключались знания, необходимые Лофту для того, чтобы стать неподвластным дьяволу и использовать магию по своему разумению.
В рассказах об исландских колдунах часто встречается сюжет о том, как двое школяров поднимают мертвецов, захороненных в церкви. Один читает заклинания за кафедрой, а второй должен подняться на колокольню и по знаку первого прозвонить в колокол, чтобы распугать покойников. Так было и с Лофтом: он уговорил одного из учеников пойти с ним ночью в церковь и покараулить на колокольне, а сам заклятиями поднял из мертвых Готтскаулька. Правда, вместе с ним восстали и другие епископы, похороненные в церкви, а «Красную кожу» Лофту заполучить так и не удалось. Равно как и спасти свою душу — под конец жизни он повредился умом и умер во время рыбалки: «…из воды высунулась серая мохнатая лапа, схватила лодку и вместе с Лофтом утащила ее под воду»[457].
Фотографии актеров спектакля по пьесе исландского драматурга Йоуханна Сигюрьоунссона «Гальдра-Лофт», 1933.
Morgunblaðið — 246. tölublað (22.10.1933) / National and University Library of Iceland
Еще один колдун, пастор Эйрик из Вохсоуса (Eiríkur í Vogsósum), раздобыл себе похожим образом другой гримуар, «Серую кожу» (считается, кстати, что Гальдра-Лофт тоже ею владел и изучил всю вдоль и поперек). Согласно одной из множества быличек об Эйрике, некий старик из Бискюпстунгюра был колдуном и владел таинственной книгой. Перед смертью он велел с этой книгой его и похоронить. Когда Эйрик учился в Скаульхольте, они с друзьями тайком увлеклись магией и, прознав о книге, вознамерились поднять старика из могилы, чтобы завладеть ею. Три раза пришлось им воскрешать мертвецов на кладбище, прежде чем появился старик, и долго сражаться с ним, чтобы раздобыть в итоге всего несколько страниц. На основе этих страниц и была составлена «Серая кожа»[458].
Скаульхольт — очень важный город для истории Исландии. Он находится на юге острова. В 1056 году здесь было образовано первое в Исландии епископство — церковно-административная единица, а также резиденция епископа, откуда он управлял всеми церковными делами. Помимо кафедрального собора, там также располагался монастырь и первая в Исландии латинская школа. Все это делало Скаульхольт важным культурным и политическим центром наравне с Хоуларом на севере — до середины XVIII века епископские кафедры находились только в Хоуларе и Скаульхольте. Северогерманский хронист Адам Бременский в одной из схолий к своим «Деяниям архиепископов Гамбургской церкви» писал о Скаульхольте как о крупном городе.
В 1785 году из-за сильного землетрясения епископскую кафедру перенесли в Рейкьявик, а уже в начале XIX века объединили с Хоуларом.
Колдуны не только умеют поднимать мертвецов из могил, но и ведают, как отправить их обратно. О том же Эйрике осталось немало историй, в которых он помогает справиться со злыми духами или драугами. Например, уже знакомого нам старика из Бискюпстунгюра Эйрик с друзьями вновь упокоили некими специальными заклинаниями. А драугов, появившихся после крушения корабля «Гётеборг» у Хабнарскейда, Эйрик прогнал в большей степени смекалкой. Он написал драугам некое письмо и попросил людей, которые обратились к нему с просьбой прогнать мертвецов, отнести его в Хабнарскейд. «Иные говорят, будто Эйрик устроил все так, чтобы призраки во время вручения письма стояли лицом к востоку, и будто бы попросил гонца держать письмо вверх ногами, чтобы к призракам оно оказалось повернуто правильно»[459]. После того как посланник с письмом указал им на восток, драуги ушли.
Ходячие покойники, подобно многим другим потусторонним существам, которые уже перешагнули границу между жизнью и смертью, как правило, подчеркнуто делают что-то не так, как положено у людей. Именно поэтому с ними нужно либо говорить на их языке, соблюдая правила потустороннего мира — как это было с перевернутым письмом, — либо, наоборот, изгонять их аналогом некой привычной для живых процедуры. Так, в «Саге о Людях с Песчаного Берега», где целый хутор пострадал от того, что хозяева не выполнили предсмертное желание колдуньи Торгунны, беды прекратились, лишь когда вещи Торгунны все же сожгли и устроили суд над восставшими мертвецами «в точности том же порядке, что на тингах»[460]. Разумеется, христианский элемент логичным образом смешался с более древними представлениями и в рассказах о драугах: помимо всего перечисленного, на хуторе еще и отслужили молебен.
Некоторые способы борьбы с мертвецами направлены на то, чтобы они больше физически не смогли подняться. Греттир всем драугам, которых побеждал, рубил головы и клал их им на ляжки. В некоторых быличках описано, как мертвецам зашивают саван и втыкают в пятки сломанную пополам иголку. Например, так в одной исландской быличке хоронят колдуна Финна (Finnur), который, уже будучи мертвым, долго не позволял зашить на нем саван[461]. На Торгунне из «Саги о Людях с Песчаного Берега» саван так и не зашили[462]. Не все указанные способы работают с гарантией: сохранилась история бонда Эйрика Гисласона (Eiríkur Gíslason) и его сына Свейна (Sveinn), которых преследовала мертвая старуха Гюдда (Gudda), и даже когда Свейн отправился к месту ее погребения и «воткнул какое-то железо ей в ступни и ладони», Гюдда «преследовала отца и сына на коленях и локтях и несмотря на это была весьма проворной»[463].
Хотя часто драуги причиняют живым проблемы, они далеко не всегда открыто враждебны. Иногда они просто являются живым в надежде, что исполнится их последнее желание. Так, согласно одной исландской быличке, на рубеже XIX века у супругов по имени Сигурд (Sigurður) и Гуннхильд (Gunnhildur) жила на попечении нищая старуха. Старуха часто говорила, что очень хочет попробовать первого молока рыжей коровы супругов, а также повторяла: «Гуннхильд, только бы мне не умереть раньше, чем твоя Рыжуха отелится!» Она умерла незадолго до того, как корова разродилась, но поднялась из мертвых и не унималась, пока ей не дали молока. Совсем без бед, правда, не обошлось: пока старуха не упокоилась окончательно, у соседей, которые ее недолюбливали, «околели корова, которая должна была отелиться осенью, и хорошая лошадь»[464].
Есть и другие похожие истории: про школяров, которые положили кость из свежей могилы под голову некоему мужику, и тому во сне являлся мертвец; про женщину, которая присвоила себе кисет табака, принадлежавший умершему человеку, из-за чего тот приходил к ней каждую ночь и не упокоился, пока она не снюхала весь табак; про человека по имени Кетиль (Ketill), который однажды увидел мертвое тело неизвестной старухи и не позаботился о его погребении — после этого старуха долго преследовала его[465]. Как правило, во всех подобных быличках проблемы с драугами разрешаются после того, как их чаяние исполнится, либо после того, как исполнять станет уже нечего, как в случае с кисетом табака — сам табак-то уже не вернуть.
Разумеется, были и способы изгнания драугов, связанные с христианской верой: осенить голову или темя крестным знамением, поскольку считалось, что драуги морочат смертному голову; благословить драуга именем Святой Троицы; послать его в ад. А еще, чтобы прогнать драуга, можно было закидать его нечистотами или кинуть в него ночным горшком.
Итак, драуги — это ходячие покойники, которые одновременно похожи и не похожи на восставших мертвецов из других культур. Нечеловечески сильные, а также довольно умные и проворные, они могут преследовать (а порой и убивать) родственников или случайных людей из-за прижизненной или посмертной обиды, губить скот, мешать в быту, а иногда даже провоцировать эпидемии. Представления о восставших из могил мертвецах зафиксированы как в «Старшей Эдде», так и в сагах, а также во многочисленных быличках, собранных преимущественно уже в XIX веке. В образе драуга соединились черты мифологического восставшего вещего покойника и христианские представления о бесах.
Еще одна разновидность драугов — утбюрды, или утбурды (útburðir, ср. с исл. að bera út barn — «вынести ребенка»; под «вынести» имеется в виду отнести куда-нибудь и оставить[466]). Также можно встретить шведский вариант названия мюлинги (myling). Все эти слова означают младенцев, которых матери по какой-либо причине убили или бросили умирать. Очень часто в историях об утбюрдах их оставляют на пустоши, потому что они либо были рождены вне брака, либо оказались слишком большой обузой для родителей. Согласно некоторым древнеисландским источникам, последнее случалось среди скандинавов в дохристианские времена. Об этом упоминается, например, в «Книге об исландцах» Ари Мудрого (Торгильссона). Рассказывая о том, как исландцы приняли христианство, он пишет следующее: «Тогда было постановлено, что все люди должны быть христианами, а те, которые здесь, в стране, были еще некрещеные, должны принять крещение. А оставление детей и поедание конины все еще оставались в древних законах. Жертвовать люди должны тайно, а если бы нашли свидетелей этого, то они должны были объявляться вне закона. Но по прошествии нескольких зим это язычество было запрещено, как и прочее»[467]. Под «оставлением детей» как раз имеется в виду, что ребенка выносят на пустошь, если семья не может его прокормить. Это же подтверждает и «Сага о Гуннлауге Змеином Языке». Будущую жену Гуннлауга (Gunnlaugr), Хельгу (Helga), при рождении тоже могли бросить умирать. Дело было так:
«Летом Торстейн собрался ехать на тинг и перед отъездом сказал своей жене Йофрид:
— Ты должна скоро родить. Если это будет девочка, надо ее бросить, если же это будет мальчик, мы его воспитаем.
Когда Исландия была еще совсем языческой, существовал такой обычай, что люди бедные и имевшие большую семью уносили своих новорожденных детей в пустынное место и там оставляли. Однако и тогда считалось, что это нехорошо»[468].
Обычай этот иногда возводят еще к практикам древних германцев, хотя тут часто возникают разногласия. Например, Тацит в «Германии» пишет о прямо противоположных обычаях: «Ограничивать число детей или умерщвлять кого-либо из родившихся после смерти отца считается среди них постыдным, и добрые нравы имеют там большую силу, чем хорошие законы где-либо в другом месте»[469]. Однако уже в наше время были попытки доказать, что для древних германских племен детоубийство не было чем-то из ряда вон выходящим[470], особенно когда дело касалось девочек.
Как бы там ни было, уже в христианскую эпоху образ младенца, оставленного матерью на верную смерть, оброс дополнительными смыслами. Христианство всегда категорически осуждало детоубийство, а потому представления о том, что убитые младенцы возвращаются из мертвых, логичным образом связали с тем, что они не были похоронены по христианскому обычаю, а часто и вовсе умерли некрещеными, и по этой причине в них вселились бесы. Возможно, поэтому утбюрды — одни из самых агрессивных мертвецов. Как правило, они мстят за свою гибель матери, реже — другим родственникам, а также набрасываются на путников, которые проходят мимо места их гибели. Распространен и сюжет об утбюрде, который прыгает путнику на спину и требует отнести его на кладбище.
Вот еще несколько штрихов к жуткому портрету. Считалось, что «утбюрды ползают на одном колене и держат в руке тряпку, в которую были запеленуты»[471]. Как правило, их видят либо в доме матери, либо рядом с тем местом, где их бросили. Или слышат — в быличках утбюрды часто либо поют, либо произносят висы, либо страшно воют, особенно в грозу и бурю. Песни же их чаще всего полны сожаления и обиды: они сетуют на то, какими могли бы вырасти, если бы не умерли так рано[472]:
Я б охочий был к труду,
с остальными б жил в ладу,
вел хозяйство, скот бы пас,
будь как ты живой сейчас.
Kopp átti, kirnu átti ég,
reisa átti ég bú,
til manns var ég ætlaður
ekki síður en þú.
Самая известная песенка утбюрда — «Матушка моя в хлеву» — связана с историей о работнице на некоем хуторе. Женщина эта прижила ребенка вне брака и вынесла его на пустошь. Как-то раз она собралась на танцы и посетовала одной доярке, что ей нечего надеть, ведь она была бедна и красивых нарядов себе позволить не могла. Тут же невесть откуда раздался голос[473]:
Матушка в хлеву, в хлеву,
Не тужи, не тужи.
Дам тебе свою рубашку,
Дам рубашку,
В ней пляши.
Móðir mín í kví, kví,
kvíddu ekki því, því;
ég skal ljá þér duluna mína
að dansa í
og dansa í.
С одной стороны, убитый младенец здесь нехарактерно добр к матери. Он не пытается напрямую отомстить ей, наоборот, как будто даже стремится утешить и помочь. С другой же стороны, в этой истории заметен еще один характерный мотив, связанный с образом утбюрда, — раскрытие тайны. Мать, тайком убившую младенца, перед радостным событием разоблачает в присутствии третьего лица голос этого самого младенца. Женщина в итоге лишилась рассудка — выходит, за свою смерть утбюрд ей все-таки отплатил.
Песенка утбюрда из этой былички в наши дни стала довольно популярна сама по себе. Существует множество версий Móðir mín í kví, kví, записанных самыми разными исполнителями и музыкальными коллективами. В последние годы наблюдается тенденция аранжировать ее аутентично жутко.
Похожая история (в ней тоже есть песенка) повествует о женщине, которая первую свою дочь вынесла на пустошь, а вторую оставила и вырастила. Когда уже взрослая девушка выходила замуж, к окну комнаты, где справляли свадьбу, кто-то подошел и запел[474]:
Я творила бы квашню,
Я белила бы холсты,
Собралась бы под венец я —
Как и ты.
Kasta átti ég kirnum.
reisa átti ég bú;
til manns var ég ætluð
eins og þú.
С утбюрдами было связано и еще одно поверье: якобы женщина, которая задумала убить свое будущее дитя, не испытывала родильных мук, собственно, при родах, но ощущала их, когда раскрывалась правда о смерти ребенка. Такова, например, история одного пастора, отца трех дочерей, который как-то раз по дороге домой услышал из земли у дороги громкое: «Здравствуй, дедушка!» Раскопав свежую могилу, он обнаружил там кости младенца, а когда вернулся домой и показал кости дочерям, у младшей тут же начались тяжелые схватки[475]. Есть похожая быличка о пасторе, который обнаружил труп ребенка в воде, когда пересекал реку вброд на коне. Выяснилось, что его дочь Уна прижила ребенка с человеком, который был работником у пастора. Как только пастор показал дочери тело младенца, у нее начались родильные муки[476].
Утбюрды — особая разновидность драугов, восставшие из мертвых младенцы, которых матери бросили умирать. Обычно они очень агрессивны, могут преследовать мать, свести ее с ума, погубить или раскрыть ее преступление окружающим. Также утбюрды нападают на путников и не унимаются, пока те их не похоронят. Возможно, с принятием христианства в Исландии языческий образ неупокоенного младенца трансформировался в физическое воплощение наказания и стыда.
Вы наверняка заметили, что рассказы о драугах не обошлись без упоминания колдунов. Надеюсь, после большого путешествия, которое мы с вами проделали в предыдущих главах, вас это уже ничуть не удивило. Связь колдунов и ведьм со смертью, впрочем, очевидна и без драугов, поскольку быличек[477] непосредственно о колдунах тоже очень много, равно как и способов, которыми эти самые колдуны могут кого-нибудь погубить.
Как правило, колдуны и ведьмы предстают в быличках если не однозначно злыми, то обязательно коварными и хитроумными. При этом, на мой взгляд, есть разница между колдуном-мужчиной и ведьмой-женщиной. Мужчин-колдунов в исландском фольклоре, кстати, очень много, вопреки представлениям из «Старшей Эдды» о колдовстве как о преимущественно женском деле[478]:
[Локи] сказал:
24. «А ты, я слышал,
на острове Самсей
бил в барабан,
средь людей колдовал,
как делают ведьмы, —
ты — муж женовидный».
Loki kvað:
24. «En þik síga kóðu Sámseyju í,
ok draptu á vétt sem vǫlur;
vitka líki fórtu verþjóð yfir,
ok hugða ek þat args aðal!»
Так, колдуном часто выступает ученик семинарии. Это, в общем, неудивительно: с точки зрения христианства любое колдовство приравнивается к богохульству и считается искушением дьявола. А как дьяволу не положить глаз на души тех, кто планирует всю свою жизнь посвятить служению Богу? К тому же колдун, как правило, человек образованный — как и священник. И тому и другому нужно уметь читать и писать — неграмотный колдун вряд ли сможет выучить новые заклинания или записать их в гримуар, колдовскую книгу. Логично предположить, что полученные в епископской школе знания колдун по дьявольскому наущению употребит не по делу.
Для того чтобы колдовать, колдуну нужны определенные предметы и знания. Во-первых, конечно, понадобится изучить уже упомянутые гримуары. В историях о колдунах есть две главные колдовские книги, о которых я уже вскользь упоминала, — это «Красная кожа» (Rauðskinna) и «Серая кожа» (Gráskinna). Существовали ли эти две книги на самом деле, неизвестно, но до наших дней дошли другие гримуары, например Galdrabók (на русский обычно транслитерируется как «Гальдрбук», дословно — «Книга колдовства») и Galdrakver («Малая[479] книга колдовства»).
Во-вторых, если уж мы заговорили о книгах, нельзя не обсудить, что же в них записывали. Согласно быличкам, колдуны либо читают заклинания, либо используют различные материалы вроде костей или крови, либо вырезают знаки[480]. Часто необходимы были все три компонента, чтобы чары заработали. Соответственно, в гримуарах записывались различные заговоры и описания магических манипуляций, а еще рисовались магические знаки.
Если вы немного знакомы с исландской культурой, то наверняка слышали про гальдраставы (galdrastafir, от galdr — «магия, заклинания» и stafr — «знаки»), магические знаки, хотя на самом деле в гримуарах записано несколько видов таких символов. Банд-руны (bandrunir, буквально «связки рун») состояли из более-менее различимых рун, в отличие от собственно гальдраставов, которые специально записывались такой сложной рунной вязью, чтобы ее нельзя было прочесть незнающему человеку. Наконец, третий вид знаков, гальдрамунды (galdramyndir), вообще не считается по своему происхождению руническим[481]. Стоит отметить, что очень важно в принципе различать колдовство, о котором говорится в «Старшей Эдде», и колдовство из поздних сказок и быличек. Способ применения магических знаков из гримуаров действительно немного похож на руны, которые вырезал Один и другие персонажи скандинавской мифологии, однако гримуары с заклинаниями и магические знаки использовались лишь с XVII века. Ни у Одина, ни у других персонажей «Эдды» не было книг с заклинаниями.
В вязи некоторых банд-рун расшифровывают имена скандинавских богов, в частности множество имен Одина. Также Один и многие другие боги упоминаются в заговорах и заклинаниях в гримуарах наравне с существами из христианской демонологии вроде Вельзевула или Сатаны. Например, в Galdrabók есть заклинание, которое должно заставить человека (скорее всего, женщину) умолчать о дурном поступке колдуна. В нем нужно упомянуть «Тора, Одина, Фригг, Фрейю, Сатану, Вельзевула и всех богов и богинь, которые живут в Валгалле»[482]. А еще имя Одина упоминается в заклинании против чужого гнева. Иронично, если учесть, что Одину свойственна, помимо прочего, еще и боевая ярость.
При этом, если посмотреть на само содержание сохранившихся книг, заклинания и знаки в них не имеют такого жуткого воздействия, которое иногда описано в быличках. Например, о Гальдра-Лофте нам известно, что он убил служанку, которая понесла от него ребенка. «Вот как он это сделал: несла служанка из кухни в корыте золу, и вдруг перед ней раскрылась стена. Только она шагнула в этот проем, как Лофт снова закрыл стену. Много лет спустя, когда стену рушили, в ней нашли скелет женщины с корытом в руках, а в ее скелете — косточки неродившегося ребенка»[483]. Также есть история о колдуне Пауле (Páll), который погубил свою жену, вырезав некие «Хель-руны» (helrúnir) на куске сыра, который она затем съела[484]. Колдунья Хатла (Halla) оставила без глаза мальчика, который увидел, как ей прислуживают черти и помогают раскидывать по полю навоз[485]. Ведьма Гальдра-Маунга (Galdra-Möngu) приворожила священника и убила его жену[486], колдун Антониюс (Galdra-Antoníus) губил бедняков в горах, сбивая их с пути и подталкивая к обрывам обманом зрения[487], а Аурюм-Каури (Árum-Kári) погубил людей своего врага Кольбейна (Kolbeinn) в море, вынудив их корабль налететь на шхеру[488]. А Готтскаульк Жестокий, который, согласно легендам, был автором «Красной кожи», запугивал крестьян, чтобы они строго постились, и убивал их скот, если кто-нибудь пост все-таки нарушал[489].
Колдуны из быличек бывают жуткими и жестокими, и может возникнуть впечатление, что, открой мы какой-нибудь гримуар, там всенепременно найдется длинный список вредоносных чар. Тем не менее Galdrabók содержит в основном защитные заклинания: от дурного глаза, от неудач, от ядов, от родильных мук, от болезней, от падежа скота, от чужих чар — в общем, от чего угодно. Самое жуткое, что можно там найти, — чары для вселения страха во врага и для убийства чужого животного. Некоторые другие заговоры и ставы, особые руны могут быть умеренно вредоносны, но носят характер скорее хитрой уловки или шутки, будь то привороты, способы избежать наказания в суде или знаки, которые нужно вырезать на сыре или рыбе… Нет, не чтобы убить человека, а чтобы тот, кто их съест, весь день не мог наесться[490]. Некоторые жуткие сюжеты из быличек, вероятно, несколько расходились с реальностью, и колдуны в исландском фольклоре получались гораздо смертоноснее, чем в представлениях тех, кто действительно пытался практиковать магию.
Есть быличка о колдуне, которого звали Бьяртни Йоунссон (Bjarni Jónsson). Он был образованным человеком, знавшим латынь и много других языков. Какое-то время он жил и учился в Копенгагене, и считается, что именно в этот период «он вместе с другими студентами пробудил из мертвых Элин Звезду из Греции»[491]. Имеется в виду, конечно, Елена Троянская, а сам этот эпизод — отсылка к жизни и приключениям героя немецких народных книг и трагедии Иоганна Вольфганга фон Гёте, доктора Фауста. В биографии Фауста тоже есть эпизод с вызовом духа Елены, только в исландской быличке острота ситуации заметно комически снижена: «Она пробыла у них недолго; а когда она ушла, от нее осталось ужасное зловоние, что привело к тому, что те, кто там присутствовал, отныне не чувствовали никаких запахов»[492]. Не слишком приятное последствие общения с духом знаменитой красавицы.
В отличие от колдунов, которые часто помогают упокаивать драугов или избавляться от духов, ведьмы вредят чаще, но наносят скорее бытовой вред — они могут погубить скотину, украсть молоко или создать «принесуна». «Принесун», или снакк (snakkur либо tilberi на севере Исландии), — типичный пример ведьминского фамильяра, а еще — колдовских манипуляций с костями. Обычно фамильяром считается либо животное, которое подчиняется ведьме, либо, как в данном случае, существо, сотворенное самой ведьмой.
«Принесун» получается из человеческого ребра, завернутого в серую шерсть, которое ведьма клала себе за пазуху. В церкви после причастия вместо молитвы ведьма выплевывала вино в сверток с ребром, который превращался от этого в жуткое подобие живого существа. «Он становился словно раздутый вытянутый мешок со ртом на каждом конце. Они могли посылать его куда угодно, и чаще всего для того, чтобы сосать чужих коров. Он перекатывался, пока не настигал корову; тогда он запрыгивал на ее круп, ложился поперек и вытягивался настолько, чтобы свеситься с коровы с обеих сторон, и затем сосал каждым ртом свой сосок»[493]. Когда «принесун» насыщался, он возвращался к ведьме и говорил: «Сними крышку, мама». А затем изрыгал в ведьмину маслобойку все съеденное молоко, которое тут же превращалось в масло. Коровы же, которых сосал «принесун», переставали телиться, а часто даже умирали[494].
Если «принесун» не похищает молоко у коров, он прячется под подолом у своей хозяйки-ведьмы[495]. Избавиться же от «принесуна» можно несколькими способами. В одной быличке рассказано, что девушка, которой в наследство от матери достался «принесун», повелела ему собрать весь овечий помет на пастбище в три кучи. «Принесуны» не любят число три, поэтому он быстро умер[496]. В еще одной быличке «доярки складывали руки в знак креста над спиной коровы после доения»[497], чтобы отвадить «принесуна».
«Принесун» может быть опасен для своей хозяйки — как правило, когда его застают за кражей молока или пытаются поймать. Существует ряд быличек, в которых колдовство ведьм оборачивается против них самих: «принесун», за которым кто-нибудь гонится, прыгает ведьме под платье и так крепко цепляется за ее соски, что отрывается только вместе с ними[498], или так крепко обхватывает ведьму за живот, что душит ее насмерть[499].
Образ «принесуна» — это что-то вроде искаженного колдовского потомства. Ведьма, в отличие от обычной женщины, становится матерью не ребенку, но нечисти, лишь отдаленно напоминающей детей. Не зря «принесун» в быличках постоянно называет ведьму мамой, а о самих ведьмах бытовали представления, согласно которым они не были способны даровать жизнь ребенку, а потому продавали душу дьяволу, чтобы научиться вдыхать жизнь в различные предметы[500]. Уродливые двуротые «принесуны» прожорливы и существуют лишь для того, чтобы постоянно есть и поглощать. Фактически это воплощение жизни, зачатой в обратном порядке: из кости мертвеца и аналога Христовой крови (ведьма использует именно вино с причастия) на свет появляется жуткое «дитя».
А еще слово snakkur, одно из названий «принесуна», означает «веретено»[501]. Как вы наверняка помните, еще в эддических текстах пряжа ассоциировалась если не с колдовством, то как минимум с предвидением: ткать умели многие богини; валькирии, предопределившие исход битвы, ткали из кишок жуткий стяг. В какой-то степени эти представления отразились в историях о «принесунах» — вероятно, роль веретена в создании такого существа выполняет кость, которая заворачивается именно в шерсть. Также в словарях встречаются упоминания того, что snakkur — лингвистический родственник слова snákr, означающего «змей»[502]. Внешне «принесун» действительно немного похож на змею.
В норвежском и шведском фольклоре есть похожее на «принесуна» существо — bjära, колдовской кот, заяц или даже клубок пряжи, который сосет молоко у чужих коров и слизывает сливки по чужим домам[503]. Его еще называют «молочным зайцем» (mjölkhare) либо словами с корнем — troll-, который присоединяется к словам «кот», «заяц» или «клубок» (trollkatten, trollhare, trollnøste или trollnøa). Эти существа кажутся чуть меньше связанными со смертью, поскольку не похожи на уродливых мертворожденных детей. Тем не менее их иногда включают в сложносоставной концепт hugr (норв. hug, швед. håg, дат. hu) — что-то вроде души или части души, ответственной за желания, стремления и помыслы.
Считалось, что hugr есть у каждого. В норвежской традиции странное поведение человека могло объясняться тем, что он hugstjålet — лишен своего hugr[504]. Эта «душа» может отделяться от тела, путешествовать и даже вселяться в предметы, особенно, конечно, при помощи магии. Колдуны и ведьмы могли подселять свой hugr в животных или, например, в клубок пряжи, окропив его кровью и произнеся определенный заговор — еще один противоестественный способ сотворения жизни. Они чувствовали со своим созданием особую связь: если навредить колдовскому коту, точно такое же повреждение получит ведьма. Также ведьму следовало хоронить с ее фамильяром, дабы она не восстала из мертвых, чтобы его вернуть[505].
Некоторые ведьмы использовали человеческие кости для создания предметов, похожих на обычные, но тем не менее обладавших особыми характеристиками. Согласно быличкам о колдунье Хатле из Стрёймфьёрда (Straumfjarðar-Halla), она превращала человеческие ребра в косы, которые затем выдавала своим работникам, чтобы те косили сено[506]. Разного рода колдовские предметы получались не только из костей. В ряде быличек описан способ создания «денежных» или «папэйских» штанов (Papeyjarbuxur) — последнее название закрепилось, поскольку считается, что впервые такой способ разбогатеть придумали на острове Папэй (Papey) на востоке Исландии (еще их иногда называют «финскими»). От былички к быличке описание штанов несколько разнится, но это всегда кожа мертвеца ниже пояса, которую с него сдирают, проделывают в ней карман, кладут туда монету и носят, не снимая[507]. Считалось, что каждый раз, когда человек порывался достать монету из кармана, там тут же появлялась другая монета. Иногда говорится, что монету нужно всенепременно украсть, чтобы чары сработали[508]. Где-то упоминается, что «украсть нужно у вдовы и в праздничный день во время богослужения, между чтением Посланий и Евангелия»[509]. А где-то подчеркнуто, что штаны обязательно должны быть сделаны из кожи мертвого мужчины, поскольку «карманом» для монет станет мошонка[510].
Еще один способ разбогатеть за счет мертвеца — раздобыть «воровской корень» (Þjófarót), который будет притягивать к себе зарытые в землю монеты. Считалось, что он растет из языков похороненных воров либо из «смертной пены» на месте, где повесили вора. «Воровской корень» нужно было не выкопать, а непременно вырвать, привязав к лошадиному или собачьему хвосту[511]. При этом необходимо соблюдать осторожность, поскольку «какое бы существо ни услышало треск, когда он разрывается, падает [оно] замертво»[512]. Чтобы такого не случилось, нужно было перевязать уши войлоком. Иногда для работы чар тоже следовало украсть монету и положить в траву, причем растение будет притягивать лишь монеты того же номинала, что и украденная. В общем, в быличках о колдовстве представлена масса возможностей использовать мертвое тело себе на благо.
Наконец, колдуны и ведьмы, подобно вёльве из «Старшей Эдды», способны предвидеть чужую смерть[513] — или свою собственную, как это было с Торгунной.
Колдуны и ведьмы — люди, которые продали душу дьяволу. Им прислуживают черти и фамильяры — мистические животные или жуткие существа, созданные из человеческих костей. Колдунам известны основанные на рунах знаки, которые они записывают в гримуары и вырезают на оберегах или вещах, своих и чужих, а ведьмы ловко манипулируют мертвой плотью, чтобы создавать из нее верных слуг или магические предметы. Колдун либо ведьма может как погубить кого-то, так и помочь ему, но в целом их деяния (и магические манипуляции, тесно связанные с язычеством) не оставляют им шанса на спасение души.
Различные животные могут не только быть ведьминскими фамильярами, но и представлять опасность сами по себе. Здесь я не стану заново заводить разговор о змеях и драконах — им мы посвятили достаточно времени в предыдущих главах. Единственные существа, которых мы уже обсуждали, но которых я все равно позволю себе упомянуть еще раз, — это, конечно, вороны, самые очевидные кандидаты на проверку, как только речь заходит о смерти.
Во-первых, крик ворона или воронов в скандинавском фольклоре точно так же, как и в «Старшей Эдде», считается зловещим предзнаменованием — обычно чьей-нибудь гибели. Распространенный сюжет, сохранившийся в нескольких версиях в исландских быличках, повествует о епископе, который как-то разбил лагерь у реки и увидел человека, который собирался пересечь ее вброд. Во всех вариантах былички епископ пытается остановить человека, но тот в итоге умирает, а епископ говорит своим слугам, что предвидел его смерть. В одной из версий о скорой гибели путника епископу сообщили вороны[514].
Во-вторых, в христианскую эпоху вороны стали ассоциироваться с дьяволом — во многом из-за того, что в язычестве они были спутниками Одина. На дьявольскую природу воронов указывают, например, датские суеверия. Так, считалось, что если ворон сядет на крышу дома, где находится больной человек, то дни этого человека сочтены[515]. Также существует баллада, в которой «дикий ворон» — vilde valravn[516] — является исключительно ночью и заключает сделку с девушкой. Ворон обещает воссоединить девушку с любимым, которого ненавидит ее мачеха, но ставит жуткое условие: взамен девушка должна будет отдать ворону своего первенца. Когда у девушки и ее возлюбленного рождается ребенок, она выполняет обещание и отдает младенца ворону. Тот пьет кровь из сердца ребенка и превращается в человека[517].
Превращение в птицу или зверя — частый мотив в скандинавских балладах. Например, в датской балладе Mø i Ulveham («Девушка в волчьей шкуре») и ее норвежских и шведских аналогах поется о девушке, которую мачеха превратила в волка. Этот волк в итоге убивает беременную мачеху и пьет кровь ее нерожденного ребенка. Необходимость пить кровь для возвращения в человеческую форму отчасти перекликается с тем, как создавались некоторые колдовские предметы[518]. Также есть баллады Mø i Fugleham и Mø i Ormeham («Девушка, превращенная в птицу» и «Девушка в змеиной шкуре») с похожими завязками: мачеха превращает героиню либо в змею, либо в птицу[519].
Чуть менее очевидное животное, которое, однако, часто встречается в исландском фольклоре, — тюлень. Особенно распространен образ женщины-тюленя, которая живет в море, но раз в год (на Иванов день или на тринадцатый день Рождества) выходит на берег и сбрасывает тюленью шкуру. Эта исландская версия русалки в целом не опасна — обычно сюжеты, в которых она фигурирует, повествуют о том, как молодой человек находит тюленью шкуру на берегу и прячет ее, так что девушка оказывается вынуждена остаться с ним на суше[520]. Тем не менее у тюленей, по мнению исландцев, очень любопытная история появления: якобы фараон и его войско из библейской истории об исходе евреев из Египта стали тюленями после того, как утонули в Красном море[521]. Также можно встретить упоминания злого духа-тюленя[522] и тюленьей матери: «Говорят, что мать тюленей появляется, как правило, всюду, где пребывает множество ее сородичей, и что она — злой дух, пожирающий все, что приближается к ней»[523].
Иногда можно встретить версию, которая гласит, что тюлени обладают мистической природой, поскольку их взгляд очень похож на человеческий. Также исландские девы-тюлени во многом похожи на кельтских шелки (они же селки, или роаны) — невероятно красивых, грациозных и добрых людей-тюленей, которые раз в девять ночей выходят из моря и принимают человеческий облик. Их тоже можно принудить к супружеству, если найти и спрятать их тюленью шкуру, но рано или поздно шелки все равно вернется в море.
В «Саге о людях из Лососьей Долины» один из персонажей, Торстейн Сурт (Þorsteinn surtr), заприметил в море странного тюленя, когда его корабль налетел на подводный камень: «Они увидели в это время в воде тюленя, который был гораздо больше других. Он плавал вокруг корабля, и у него были большие плавники. Всем им казалось, что у него глаза человека. Торстейн велел убить его. Они попытались это сделать, но им не удалось»[524]. Возможно, тюлень предупреждал их о грядущей гибели — точно так же поступил в одной из быличек похожий на тюленя водяной и предсказал смерть одного бонда[525]. Также в комментариях к саге можно встретить версию, согласно которой в тюленя обратился один из героев[526], Храпп Убийца (Víga-Hrappur). Он стал драугом после смерти, «убил большинство своих домочадцев во время своих появлений», сильно досаждал соседям и сводил с ума новых владельцев своего бывшего хутора. В какой-то момент хозяином хутора стал Торстейн Сурт. Он утонул уже после того, как тело Храппа решили «выкопать и отнести его в такое место, где реже всего проходил скот на пастбище или люди», так что он наконец утешился и перестал покидать свою могилу.
В «Саге о Людях с Песчаного Берега» тюлень тоже появляется в связи с разгулом нечисти, который начался на хуторе на Вещей Реке после смерти Торгунны. «В тот же вечер, когда Тородд выехал из дому, на Вещей Реке случилось такое событие, что, когда зажгли огни для трапезы и люди пришли ужинать, они увидели, как из кострища высунулась голова тюленя»[527]. Тюлень таращился на полог кровати Торгунны, который, вопреки ее предсмертному наставлению, так и не сожгли. Работники хутора пробовали его ударить, но с каждым ударом тюлень становился все крупнее, пока юный сын Тородда Кьяртан не огрел его несколько раз кувалдой по голове.
Еще в скандинавской низшей мифологии хватает опасных лошадей, готовых погубить неосторожного путника. Таковы, например, никюры (nykur) — исландский аналог кельтского кельпи. Это конь серой масти, который обитает в реке, море или озере. Копыта и уши его повернуты назад, а ржание его способно свести с ума домашний скот. В одной из быличек он назван Грауни (Gráni)[528] — именем, напоминающим коня героя Сигурда, которого звали Грани. Согласно «Саге о Вёльсунгах», он тоже был серым[529]. Никюр может утащить всадника с собою в озеро[530] или забрать детей[531], а чтобы его прогнать, следует осенить себя крестным знамением, зажечь огонь у ручья или назвать одно из имен никюра — nóni или nenni[532], а иногда в принципе любое слово на букву N. В некоторых случаях никюра или любых других животных, вышедших из воды (вроде морской коровы), можно приручить — для этого нужно лопнуть пузырь у них на носу.
Скульптура никюра на острове Воар, Фарерские острова.
Smit / Shutterstock
Датскую жуткую лошадь, предвещающую гибель, называют Хель-лошадью. Это трехногий дух лошади, которую закопали перед погребением первого человека на новом церковном кладбище. Смотреть на Хель-лошадь опасно: от одного взгляда на нее можно захворать и умереть. Считалось, что Хель ездит на этой лошади во времена мора[533].
Разумеется, опасными считались и кошки. Помимо того что они часто изображались фамильярами ведьм, существует хорошо известная исландская легенда о «рождественском», или Йольском коте (Jólakötturinn). Согласно преданию, к Рождеству нужно было обязательно обзавестись какой-нибудь шерстяной обновкой, иначе Йольский кот заберет тебя или как минимум съест твое рождественское угощение[534].
Некоторые кошки в исландском фольклоре трансформировались в особых существ — это скюггабальдур (skuggabaldur) или урдаркётт (urðarkottur). Скюггабальдур — помесь лисицы и кота, опасные звери, которые вредят овцам, способны откусить человеку голову, и ни одно ружье на свете их не берет[535]. В отличие от скюггабальдура, урдаркётт — это «кот, полежавший на покойнике и погребенный в течение трех лет»[536]. Считается, что урдаркётту нельзя попадаться на глаза, потому что взгляд его смертоносен. Чтобы уничтожить урдаркётта, нужно показать ему его собственное отражение[537]. Таким же смертоносным взглядом обладает скоффин (skoffín) — это либо злой дух, который вылупился из петушиного яйца, либо потомок лиса и кошки (а не лисицы и кота, как скюггабальдур).
Точно так же как ходячие покойники, которые могут забрать человека на тот свет, или созданные ведьмами и колдунами магические предметы, скандинавские фольклорные животные — существа, способные погубить неосторожного смертного. Обычно они олицетворяют безжалостные силы природы, как злые духи тюленей, губящие корабли, и никюры, уводящие людей в озеро. Некоторые из них появились на свет неестественным способом, например скоффин, вылупившийся из петушиного яйца, или скюггабальдур, родившийся от союза лисицы и кота. Животные же «попроще» вроде ворона, волка или змеи перекочевали в фольклор прямиком из мифологии.