В древнескандинавском языке за месть отвечало слово hefnd, а глагол hefna, соответственно, означал «мстить»[329]. При этом под местью пониматься могло все что угодно, необязательно убийство. От hefnd существует ряд производных: hefndar-dagr (день отмщения), hefndar-maðr (мститель, тот, кто мстит), hefni-leið (róa á hefni-leið — вступить на путь мести), hefni-samr (мстительный) и так далее. Выходит, по крайней мере в литературе, которая до нас дошла, месть была важным концептом, раз он в итоге оброс смежными понятиями.
Персонажи древнескандинавской литературы вообще часто кого-нибудь убивают — или мстят за чье-то убийство. В «Старшей Эдде» это касается в первую очередь песен о героях, и наиболее драматична в этом отношении, без сомнения, история Гудрун: сначала ее второй муж, Атли, мстит за смерть первого ее мужа, Сигурда, ее родным братьям, а затем уже сама Гудрун из мести за них жестоко расправляется с Атли и его детьми. Такое же впечатление может сложиться и о сагах: какую бы вы ни прочли, кто-нибудь в ней нет-нет да возьмется мстить за родича.
В этой главе мы разберемся, действительно ли скандинавы были настолько жестоки.
Первый или один из первых случаев урегулирования конфликтов в Исландии упомянут еще в «Книге об исландцах» Ари Торгильссона:
«Большая тяжба была на тинге между Тордом Ревуном, сыном Олейва Фейлана, и Оддом, прозванным Одд из Междуречья. Он был с Городищенского Фьорда. Торвальд, его сын, вместе с Куриным Ториром сожгли Торкеля, сына Сонного Кетиля, в Долинах Арнольва. Торд Ревун был во главе обвинения, поскольку Херстейн, сын Торкеля, сына Сонного Кетиля, был женат на Торунн, дочери его сестры. Она была дочь Хельги и Гуннара, сестра Йофрид, на которой женился Торстейн, сын Эгиля»[330].
Наверняка вам пришлось перечесть этот небольшой абзац не один раз, чтобы понять, кто кого сжег, кто с кем по этому поводу судился и кто кому родственник. В сухом остатке ситуация такова: Торвальд, сын Одда, сжег Торкеля, мужа племянницы Торда. Из-за этого Торд затеял тяжбу с Оддом. На самом деле для «Книги об исландцах» это важный эпизод, потому что именно этот случай позволяет разработать и установить определенные законы. Исследователи часто пишут о том, что вражда, в том числе кровная, существует как бы на пересечении двух законодательных систем: той, что переселенцы в Исландию привезли с собой из Норвегии, и той, что неизбежно должна была появиться на новом месте[331].
Определить, что такое кровная вражда и чем она отличается от мести или от обычного убийства, может быть непросто. Исследователи обычно предпочитают скорее перечислять основные черты этого долгого процесса, который включает в себя большое количество тонкостей, но соглашаются в одном: в отличие от обычной мести, кровная вражда всегда затрагивает целую группу людей (родственников, друзей) с одной и с другой стороны конфликта, связана со сложными социальными процессами и законодательно урегулирована. Ничуть не менее важно и то, что убийство из мести может быть одним из способов разрешения кровной вражды, но не всегда им является. Так, Андреас Хойслер еще в начале прошлого века писал о том, что любой конфликт в исландских сагах может иметь три варианта разрешения: месть, мирный договор или судебная тяжба (Rache — Vergleich — Gerichtsklage[332]). При этом он отмечает, что все эти три способа необязательно были взаимоисключающими и вполне могли применяться в попытках разрешения одного и того же конфликта. Уильям Иэн Миллер перечисляет следующие основные черты исландской кровной вражды[333]:
— это вражда между двумя группами людей;
— чаще всего в эти группы входят родственники, соседи, домочадцы, друзья, покровители;
— это контролируемое насилие — никто не будет никого убивать «без разбору», все придерживаются «правила равнозначности» в ответных действиях на действия враждующей стороны («a rough rule of equivalence in riposte»);
— у процесса вражды есть определенный «ритм», участники совершают свои действия против другой стороны в порядке очереди;
— убитым ведется счет;
— число жертв едва ли когда-нибудь оказывается больше двузначного числа;
— вражда предполагает коллективную ответственность: изначальные участники конфликта могут быть уже мертвы, но вражда все еще может продолжаться (например, так и вышло в истории о Сигурде и Гудрун);
— вражда тесно связана с культурой чести, и все действия участников вражды совершаются из соображений чести;
— существуют способы временного или окончательного мирного урегулирования вражды;
— вражда — это действие, у которого может быть моральный (соображения чести), юридический (законодательное регулирование) смысл и всегда есть смысл политический, поскольку она всегда означает борьбу за власть.
Американский исследователь древнескандинавской культуры Джон Линдоу, опираясь на монографию Миллера, в одной из своих статей описал своего рода «схему» кровной мести в исландских сагах. Он выделяет три стадии развития конфликта, называя их, как в шахматах, opening move (первое действие, спровоцировавшее конфликт), middle game («ход игры», то есть обсуждения и тяжбы на тинге, а также действия каждого конкретного участника конфликта) и endgame (финал, разрешение конфликта)[334]. Еще один исследователь, Джесси Байок, предлагает свою схему: conflict (начало конфликта) — advocacy (защита сторон самыми разными способами) — resolution (разрешение конфликта). В этой схеме упор делается на то, что каждая сторона активно привлекает сторонников (advocates). Байок также отмечает, что по ходу развития сюжета саги стадии могут повторяться[335]. Так же как и его коллеги, он предлагает разделять желание мести и кровопролитие в реальной древнеисландской законодательной практике и отмечает, что месть была одной из возможностей разрешения конфликта, но не строго обязательной — особенно в непростых климатических и экономических условиях, которые порой склоняли к поиску компромисса[336].
Законов для урегулирования случаев убийства, мести и вражды в средневековой Скандинавии было очень много. Долгое время эти законы существовали исключительно в устной форме — их запоминали «законоговорители» (др. — исл. lǫgsǫgumaðr, исл. lögsögumaður, норв. lagmann, др. — швед. laghmaþer или laghman, швед. lagman, дат. lovsigemand, фар. løgmaður). В Исландии с конца X до второй половины XIII века формировались законы, которые впоследствии вошли в сборник Grágás («Серый гусь»). Эти законы постоянно менялись и дополнялись как в годы устного бытования в зависимости от существующих прецедентов и судебной практики, так и в XII веке, когда их впервые попытались записать. Наиболее крупный фрагмент «Серого гуся» сохранился в Codex Regius (GKS1157 fol).
Слово lǫg, входящее в состав слова lǫgsǫgumaðr, — это множественное число от слова lag. Значение «закон, законы» появляется у него только во множественном числе. В единственном же числе lag — это «слой, страта, общество»[337]. Например, в IX веке на Британских островах установилась так называемая область датского права (дат. Danelagen, норв. Danelagen, др. — англ. Dena lagu) — территория в северо-восточной части Англии, которую завоевали скандинавы. Они обосновались там и установили законы, характерные для материковой Скандинавии, преимущественно Дании.
В «Сером гусе» отмечается, что человек, которому нанесли рану, или же родственники убитого человека имеют право отомстить обидчику до ближайшего собрания на тинге (þing)[338], где рассматривались подобные дела[339]. Под местью же далеко не всегда понимается убийство — скорее принцип «око за око». У Ари Торгильссона в «Книге об исландцах» рассказывается, что в Исландии, помимо альтинга, тоже были локальные тинги, и «обвинение в убийстве должно было вноситься в наиболее близкий к месту убийства тинг»[340]. Но даже в случае ответа ударом на удар последовало бы разбирательство при свидетелях[341].
В «Сером гусе» любопытно описана процедура наказания того, кто сочиняет оскорбительные стихи об умершем человеке. Такого горе-поэта объявляли вне закона, однако в документе также указывается, что «судят в таком случае так же, как и за убийство»[342].
Норвегия примерно с IX–X веков делилась на четыре области, в которых были свои областные тинги. Назывались они Фростатинг, Гулатинг, Боргартинг и Эйдсиватинг. На каждом из тингов постепенно складывались местные, областные законы, которые именовали по названию тинга: «Законы Фростатинга», «Законы Гулатинга», «Законы Боргартинга» и «Законы Эйдсиватинга». Когда в XIII веке норвежский король с говорящим прозвищем Магнус VI Законодатель (1238–1280) приказал разработать общенорвежский сборник законов — Земский закон (Landslov), его необходимо было утвердить на каждом из четырех областных тингов, и в каждой области получилась своя версия[343].
В более ранних «Законах Гулатинга» очень подробно описана система вергельда — выплаты за убийство родича, которую семья убитого получала от убийцы или его семьи[344]. Также в документе изложено, как найти виновного и опросить свидетелей убийства, в том числе указано, в каких случаях обвиняемый может защитить себя[345]. Согласно «Законам Гулатинга», человек имеет право сразу же убить другого человека, если тот обесчестил его жену, сестру, дочь, мать или мачеху (либо жену его брата или сына) или же если был пойман за кражу его вещей, еды или скота[346]. Также мужчина имел право отомстить за себя, если его обвинили в женоподобности (argr), сравнили с животным женского пола или представительницей древнейшей профессии[347]. В целом же и в «Законах Гулатинга», и в «Обновленной версии Гулатинга» (одной из вариаций Земского закона) наказание за большинство преступлений, в том числе за убийства, в основном ограничивается либо внушительным штрафом, либо (чаще всего) изгнанием — также со штрафом, вплоть до отчуждения имущества[348]. «Законы Фростатинга» запрещали убивать или ранить на тинге: того, кто совершил подобное, нужно было немедленно преследовать и поймать[349]. Там же указано, что разрешено отомстить убийце или насильнику, если тот не заплатил штрафа[350]. Кроме того, если женщина убила мужа, его родственникам разрешалось убить ее[351], хотя обычно в тех же сагах в кровной мести куда чаще участвуют мужчины.
В эпоху позднего Средневековья на территории Скандинавии власти старались постепенно заменить кровную месть судом короля, однако порой помирить законодательство с практикой было очень непросто. Например, область Телемарк в Норвегии даже в XIV веке была печально известна большим количеством убийств из мести[352].
В исландских сагах, которые содержат огромное количество примеров кровной вражды, подобные ситуации обычно решаются, как и отмечают процитированные выше исследователи, с вовлечением большого количества родственников и друзей. Родственники при этом далеко не обязательно занимают одну и ту же сторону конфликта — наоборот, часто конфликт как раз и начинается из-за того, что все друг другу родичи, но кто-то при этом кого-то обидел и кому-то навредил.
В основном обычаи и законы древних скандинавов отражены в «сагах о древних временах» и «сагах об исландцах».
Один из самых известных примеров кровной вражды в древнеисландской литературе — «Сага о Гисли, сыне Кислого». В ней рассказывается о человеке по имени Гисли (Gísli), который отомстил предполагаемому убийце брата своей жены. Этот поступок запускает целую цепочку убийств из мести, так что в итоге погибает и сам Гисли.
Прежде чем разбираться в тонкостях, неплохо понимать, кто кому родственник и кто за кого мстит. В этой саге мы имеем дело с двумя семьями, которые породнились посредством браков, то есть можно сказать, история о мести разворачивается внутри одного большого рода, как это было в истории Сигурда. Ниже приведена схема с персонажами «Саги о Гисли», чтобы вам проще было ориентироваться в сюжете и родственных связях:
Персонажи «Саги о Гисли»
Изначально в центре сюжета три супружеские пары — главный герой, Гисли, и его жена Ауд, брат Гисли, Торкель (Þorkell), и его жена Асгерд (Ásgerðr), и сестра Гисли, Тордис (Þórdís), и ее муж Торгрим (Þorgrímr), — а также брат Ауд, Вестейн (Vésteinn). Как-то раз Торкель подслушивает разговор между Ауд и Асгерд. По намекам из беседы женщин он понимает, что Асгерд, вероятно, влюблена в Вестейна. Между Торкелем и Асгерд той же ночью возникает конфликт, но на первый взгляд быстро улаживается. Тем не менее вскоре Торкель решает уехать от Гисли, с которым вел общее хозяйство, и отныне вести хозяйство с Торгримом.
Спустя примерно год Вестейн собирается навестить сестру во время большого праздника и останавливается в доме Гисли и Ауд. Гисли, которого тревожат дурные сны и предчувствия беды, всячески пытается предупредить его об опасности, но Вестейн все равно приезжает. На третью ночь его пребывания в гостях у Гисли начинается сильный ливень и ураган, во время которого в доме срывает крышу. Пока все суетятся, Вестейна кто-то убивает ударом копья прямиком в сердце. Из текста саги до конца не ясно, кто совершил убийство, но очевидно, что к нему причастны Торкель и Торгрим.
После похорон Вестейна портятся отношения между Гисли и Торгримом, которого Гисли подозревает в убийстве Вестейна. Во время предзимнего пира Гисли убивает Торгрима тем же самым копьем. Ему удается вовремя скрыться с места преступления неопознанным.
Какое-то время жизнь идет своим чередом. Тордис, вдова Торгрима, выходит замуж за его брата Бёрка Толстяка (Börkr enn digri). Однажды Тордис слышит из уст Гисли вису, в которой разгадывает намек на вину Гисли в смерти Торгрима. Она рассказывает об этом Бёрку, и тот решает отомстить Гисли. Торкель, который присутствует при этом разговоре, предупреждает брата об опасности, но отказывается как-либо ему помогать. Бёрк начинает с Гисли судебную тяжбу, из-за которой Гисли приходится продать свою землю, а затем и вовсе пытается убить Гисли. Последний вместе с семьей сбегает, и его вскоре объявляют вне закона. Такой результат не удовлетворяет Бёрка, и он нанимает Эйольва Серого (Eyjólfr hinn grá) и его людей, чтобы те разыскали и убили Гисли — так в итоге и выходит. Торкель же погибает от рук юных сыновей Вестейна.
Таковы ключевые события саги. Следующее, в чем нам точно следует разобраться, — это причины мести.
Кто бы ни был убийцей Вестейна, его убийство названо в саге launvíg — «тайное убийство», от laun, «тайна, секретность, сокрытие, утаивание»[353], и víg, «убийство оружием в бою или в ходе вражды»[354]. Этот термин встречается только в «Саге о Гисли», и нам не до конца ясно, как он согласуется с двумя другими терминами из древнескандинавских законов: víg и morð[355]. Первый означает убийство, в котором убийца сознался, а второй — убийство, ответственность за которое никто на себя так и не взял. Процесс признания в совершенном убийстве был регламентирован, и для него даже существовал отдельный юридический термин: víg-lýsing (досл. «объявление об убийстве»)[356]. В «Законах Гулатинга» указано, что человек, совершивший убийство, обязан сообщить об этом жителям ближайшего к месту убийства дома, если только там не живут родственники убитого — в таком случае нужно сообщить в следующий дом, но если и там живут родичи убитого, то сообщить необходимо было в третий по удаленности от места убийства дом, уже вне зависимости от того, кто там живет[357]. В таком случае это будет víg, за которое можно потребовать и заплатить вергельд. Если же убийца утаил факт убийства, он становился morð-vargr[358] — убийцей — и объявлялся вне закона.
Именно такой приговор на тинге выносят Гисли, который убивает Торгрима спящим ночью и не признаётся в содеянном. Однако и убийство Вестейна, и убийство Торгрима, которое совершает Гисли, в саге называется launvíg[359]:
«Og því næst gekk maðurinn út. En Vésteinn vildi upp standa; í því fellur hann niður fyrir stokkinn, dauður. Auður vaknar við og kallar á Þórð hinn huglausa og biður hann taka vopnið úr undinni. Það var þá mælt að sá væri skyldur að hefna er vopni kippti úr sári; en það voru kölluð launvíg en eigi morð ef menn létu vopn eftir í beninni standa».
«И человек этот тотчас ушел, а Вестейн попытался встать и, вставая, упал у лавки мертвый. Проснулась Ауд, и зовет Торда, и просит его вынуть копье из раны. Тогда считалось, что мстить надлежит тому, кто извлечет клинок из раны, и, если убийца оставлял оружие в ране, это называлось тайное умерщвление, а не убийство».
Неясное launvíg сначала противопоставляется именно morð, но в том же эпизоде воспитанница Гисли, Гудрид, идет сообщить о случившемся Торгриму, и в саге говорится: «Hon sagði víg Vésteins eða morð» («Она рассказала про смерть Вестейна или, вернее, про его убийство»). Выходит, что в какой-то момент убийство Вестейна все-таки стало считаться morð, но в какой именно — неясно. Тем не менее оно уже само по себе вполне становилось поводом для вражды.
Помимо того что Гисли, Торкеля, Торгрима и Вестейна — четырех героев саги, которые являются главными участниками конфликта, — объединяют родственные связи (двое братьев, муж их сестры и брат жены одного из них), помогать друг другу, в том числе свидетельствовать на тинге или даже кровно мстить, их обязывают два исландских понятия: vinfengi и fóstbræðralag. Первое означает взаимную дружбу, которая предполагает приглашение на пиры и обмен дарами, поддержку в трудной ситуации, защиту друг друга. Такие взаимовыгодные дружеские отношения могли заключаться как между кровными родственниками, так и между членами семей, связанных браком[360]. В первых главах «Саги о Гисли» много говорится о взаимоотношениях Гисли, Торкеля, Торгрима и Вестейна, и их дружба обозначается именно термином vinfengi. В какой-то момент Гисли предлагает скрепить эту дружбу побратимством — fóstbræðralag. Побратимство предполагало целый ритуал, после которого принесшие клятву становились eiðbróðir — побратимами, буквально «братьями по клятве»:
«Вот идут они на самую стрелку косы и вырезают длинный пласт дерна, так, что оба края его соединяются с землей, ставят под него копье с тайными знаками такой длины, что стоя как раз можно достать рукою до того места, где наконечник крепится к древку. Им, Торгриму, Гисли, Торкелю и Вестейну, надо было, всем четверым, пройти под дерном. Потом они пускают себе кровь, так что она течет, смешиваясь, в землю, выкопанную из-под дерна, и перемешивают все это, кровь и землю. А потом опускаются все на колени и клянутся мстить друг за друга, как брат за брата, и призывают в свидетели всех богов»[361].
Обряд, впрочем, омрачается неприятным обстоятельством: Торгрим не хочет подавать руки Вестейну, что уже свидетельствует об антагонизме между ними. В этой сцене постепенно формируются две пары родичей, которые затем станут враждовать: Гисли и Вестейн против Торкеля и Торгрима.
Итак, клятва побратимства обязывает Гисли мстить за Вестейна, и в этом отношении важно, что именно Гисли вынимает копье из раны убитого шурина: «Торд так боялся мертвецов, что он не решился даже приблизиться. Тут вошел Гисли, и увидел, что произошло, и сказал Торду, что не надо ничего делать. Он сам вынул копье из раны и, никому не показав, бросил его, все окровавленное, в ларь и сел на лавку»[362]. Иными словами, Гисли таким поступком дает понять, что придерживается своей клятвы — для него вообще огромное значение имеют родовая честь и данное слово.
Например, когда Тордис обвиняет его в убийстве Торгрима, Гисли в разговоре с Торкелем отзывается о сестре так: «И, по-моему, я не заслужил от нее этого. Потому что я не раз доказывал, что ее честь была мне не менее дорогá, чем моя собственная. Мне случалось рисковать ради нее жизнью, а она предала меня»[363]. Это ничуть не голословное заявление: в начале саги сообщается о том, как Гисли убил Барда (Bárðr), приятеля Торкеля, который соблазнил Тордис еще до того, как она вышла замуж. Тем самым Гисли отомстил за поруганную честь сестры. Торкель же был им недоволен, и тогда Гисли сказал ему: «Давай-ка поменяемся мечами, бери себе тот, что лучше режет!»[364] — тем самым он, возможно, намекнул, что хорошо бы было старшему из братьев отомстить за сестру. Таким образом, дело чести для героя исландской саги — отомстить за несправедливость, совершенную по отношению к родственнику или другу, и не остаться в стороне.
И за обесчещенную сестру, и за убитого побратима наказание, с точки зрения Гисли, одно — смерть. Взявшись мстить за Вестейна, Гисли решает убить Торгрима точно так же, как был убит Вестейн: застает его врасплох лежащим в постели и пронзает копьем, которое вынул из Вестейновой раны. За «тайное убийство» Гисли мстит таким же «тайным убийством».
Как только правда о поступке Гисли раскрывается, поводы для мести самым разным людям получают многие другие персонажи саги. В итоге сага закончится, только когда большинство участников конфликта будут убиты и конфликт себя исчерпает.
Помимо отражения в той или иной степени законодательных реалий, в саге также заметны мифологические и фольклорные мотивы, которые сближают ее с уже известными нам историями о мести — например, с сюжетом о Сигурде. Такое сравнение не беспочвенно, потому что Гисли в одной из своих вис, например, сравнивает Тордис с Гудрун — вернее, нарочито не сравнивает[365]:
Суетно сестрино сердце,
Радо одним нарядам,
Навряд ли ее уподоблю
Бестрепетной Хёгни сестре;
Одна у Скади злата
Ум одолела дума,
Смерти предав мужа,
Отмстила за братьев милых.
Gatat sál fastrar systir,
sveigar, mín að eiga
gætin, Gjúka dóttur
Goðrúnar hugtúnum;
þás log-Sága lægis
lét sinn, af hug stinnum
svá rak snjallra bræðra
sör-Freyja, ver deyja.
Точно так же как Гуннар осознанно едет к Атли, вопреки опасности, Вестейн едет к Гисли даже после нескольких предупреждений от него. Последний момент я бы обсудила подробнее, поскольку он связан со «сверхъестественной» частью саги — вещими снами, предчувствиями и проклятиями.
Сага даже начинается с вполне сказочной истории: в первых главах повествуется о другом Гисли, предке главного героя, который бился с берсерком Бьёрном (Björn) за то, что тот убил его брата Ари (Ari) и потребовал себе жену Ари, Ингибьёрг (Ingibjörg). Победить Бьёрна Гисли (давайте будем называть его «старшим», чтобы не путаться) удается с помощью волшебного меча — Серого Клинка (Grásíða), даровавшего своему обладателю победу. Меч достался Гисли-старшему от раба Коль (Kolr), который работал на Ари и Ингибьёрг. Впоследствии Коль сразился с Гисли-старшим за этот меч, и погибли оба.
Поединок (hólmganga), подобный тому, в который Гисли-старший вступил от имени жены брата, — это еще один древнескандинавский способ урегулирования конфликта. Такие поединки описаны и в других сагах. Например, в «Саге об Эгиле Скаллагримссоне» Эгиль бьется на острове Вёрль с берсерком Льотом Бледным, который сватался к девушке Гюде, получил отказ и вызвал на поединок ее брата. Эгиль соглашается помочь и сражается с Льотом сам. Такое место на острове, судя по всему, выбиралось специально: «У самого моря была там прекрасная поляна, где должен был состояться поединок. Место поединка было обозначено камнями, положенными вокруг»[366].
А в «Саге о Кормаке-скальде» участникам поединка расстилают шкуру, на которой они должны биться. Там же приведено подробное описание хольмганга: «По законам хольмганга шкура должна быть пяти локтей длиной, с узелками на углах. В эти узелки должны быть вставлены колышки, которые назывались тьоснур. Каждый выходящий на поле должен был встать возле этих колышков так, чтобы видеть небо у себя между ног, взять себя за уши и произнести Тьолснурблот (жертвоприношение Тьоснур). Три квадрата должны быть очерчены вокруг шкуры, каждый шириной в один фут. По углам самого большого должны быть воткнуты четыре колышка, зовущиеся хольсур (орех). Когда приготовления сделаны, поле считается освященным. Каждому будут даны три щита, и если они будут изрублены, то соперники должны продолжать бой без щита, защищаясь только своим оружием. Тот, кого вызвали на бой, должен нанести первый удар. Если один из сражающихся был ранен и кровь его упала на шкуру, сражение должно быть прекращено. Если кто-то из бойцов заступит одной ногой за шкуру, то говорят “он отступил”, если он вышел за шкуру двумя ногами, то говорят “он побежал”. Люди каждого из бойцов должны держать щиты перед ним. Тот, кто будет ранен, должен заплатить три марки серебром за свою свободу»[367].
В этой же саге обозначен еще один вид поединка — einvígi. Берси говорит Кормаку: «Ты, Кормак, вызвал меня на хольмганг, но я предлагаю тебе провести эйнвиги [Þú Kormákur skoraðir á mig til hólmgöngu en þar í mót býð eg þér einvígi]. Ты еще молод и неопытен, а хольмганг требует большой сноровки и будет для тебя тяжелым испытанием»[368]. Кормак отказывается и требует именно хольмганга. Возможно, бой, который назывался эйнвиги, регламентировался меньшим количеством правил.
Арон Гуревич видел в фигуре раба Коля переосмысленную версию дверга, которые в скандинавской мифологии обычно и ковали разного рода магическое оружие: «Рабы в древнеисландской литературе нередко обладают свойствами карликов, колдунов, внушавших смешанное чувство страха и презрения. Недаром меч Коля обладает волшебным свойством: умерщвляя врага, он вместе с тем ломается, если будет применен против его обладателя. К фольклорным темам относится и то, что в схватке из-за чудесного оружия погибают оба — и Гисли, и Коль»[369]. Получается, Коль — это такая реалистически сниженная версия Регина, который выковал Сигурду особый меч.
Неслучайно и то, что главного героя называют точно так же, как и его предка: «С именем покойного родича переходят и его качества»[370]. Тем не менее в саге фольклорные мотивы сильно трансформируются, и чудесное оружие попадает не в те руки: при разделе имущества между Гисли и Торкелем меч достается Торкелю.
В силу этого Серый Клинок впоследствии играет ключевую роль в убийстве Вестейна. Торкель вместе с Торгримом перековывают его в копье — то самое, от которого погибнет Вестейн, а затем и Торгрим. Копье отнюдь не простое: согласно тексту саги, «на нем были насечены тайные знаки»[371], то есть, вероятно, руны.
Наконец, список фольклорных мотивов, перекочевавших в сагу, был бы неполон без какого-нибудь колдуна, а еще — без проклятий и зловещих предзнаменований. В «Саге о Гисли» все они связаны, во-первых, с фигурой еще одного Торгрима (не того, что женился на сестре Гисли и Торкеля) — Торгрима Носа (Þorgrímr nef), могущественного колдуна с восточного берега Реки Ястребиной Долины. Именно он и помогает Торкелю и другому Торгриму перековать копье. Он же после смерти другого Торгрима по просьбе его брата Бёрка наворожил, «чтобы не было ниоткуда помощи убийце Торгрима, хоть бы люди и пожелали помочь ему, и чтобы не было ему в стране покоя»[372]. Выходит, Гисли с тех самых пор проклят, как и Сигурд, но точно так же непреклонен перед лицом опасности.
Более того, сам Гисли постоянно видит вещие сны, которые указывают ему на будущую гибель Вестейна, а затем и на его собственную. Возможно, он неслучайно еще и искусный скальд. В саге приводится множество вис его собственного сочинения, и многие герои саг отличаются поэтическим даром, быть может, все они немного похожи в этом на Одина: умелые воины, поэты и провидцы.
Получается, что в историях о мести и кровной вражде из саг отражалась не только древнеисландская законодательная и исполнительная практика, но и фольклорные мотивы, которые пришли прямиком из мифа. В этом отношении желание асов отомстить за гибель Бальдра, описанное во «Младшей Эдде», — элемент куда более близкий к сагам, записанным примерно в ту же эпоху, когда жил и творил Снорри Стурлусон. Сюжет о мести за убитого родича совершил большое путешествие из истории о смерти Бальдра в историю о Сигурде, а потом во многочисленные саги[373], чтобы затем круг замкнулся и в XIII веке гибель Бальдра была описана заново.
На уже знакомом вам Стура-Хаммарском камне со шведского острова Готланд, где изображена битва Хьяднингов, представлен еще ряд сюжетов, в том числе сцена с лежащим на животе человеком, над которым другой человек с копьем в руке производит некие манипуляции. Иногда это изображение называют свидетельством существования такой практики, как «кровавый орел» (др. — исл. blóðugr ǫrn, швед. blodörn, норв. blodørn, дат. blodørn)[374].
Если вы интересуетесь художественными произведениями о Скандинавии, особенно средневековой, вы наверняка сталкивались с изображением этой жуткой ритуальной казни. Например, ее демонстрировали в сериале «Викинги», играх Assassin’s Creed: Valhalla и Hellblade и даже в «Солнцестоянии» Ари Астера (впрочем, в фильме ужасов такой процедуре самое место). В общем, образ растиражированный, а потому он прочно закрепился в ряду доказательств жестокости эпохи викингов.
Что же это за ужасный «кровавый орел»? Пожалуйста, отложите эту книгу, если вы вдруг читаете ее за обедом или в принципе очень чувствительны к описаниям кровавых подробностей. Итак, согласно разъяснениям из саг и поэзии скальдов, человеку «вырезали орла» на спине, то есть прорезали кожу и мышцы напротив каждого ребра так, чтобы затем сломать и вытащить ребра наружу. После делали разрезы в верхней части спины, доставали из груди легкие и располагали их под ребрами, так что вся эта страшная конструкция напоминала птичьи крылья. Вот как описана эта казнь в «Пряди о сыновьях Рагнара»: «Они велели вырезать орла на спине Эллы, а затем разрубить мечом вдоль хребта и вырвать внутренности так, чтобы легкие были снаружи.
Так сказал скальд Сигхват драпу Кнута:
И спину Эллы вдоль хребта
разрезать повелел
Ивар конунг,
Йорвика правитель[375].
Подобными методами иногда пользуются герои саг, которые мстят за убитого родича. В данном случае месть настигла Эллу (Хеллу), короля Нортумбрии (Ælla), который, согласно сагам, виновен в гибели легендарного (и, скорее всего, в реальности не существовавшего) викинга Рагнара Лодброка (Ragnarr Loðbrók). «Ивар конунг» — это Ивар Бескостный (Ívarr hinn Beinlausi), один из сыновей Рагнара, отличавшийся умом и коварством. В «Саге о Рагнаре Лодброке» он хитростью и обманом втерся в доверие к убийце своего отца и сплел очень тонкую интригу, чтобы Элла в итоге встретил такой ужасный конец. А Саксон Грамматик добавляет еще одну жуткую подробность: якобы сыновья Рагнара велели сыпать Элле на раны соль, чтобы он как следует помучился:
«В назначенное время встретившись с ним (в бою), они взяли Хеллу в плен, после чего в качестве наказания приказали вырезать у него на спине орла, ликуя от того, что смогли уничтожить своего злейшего врага, пометив его изображением самой жестокой из птиц. Не довольствуясь тем, что нанесли ему эту рану, они приказали насыпать на его измученную плоть соли»[376].
Нортумбрия — одно из семи королевств, существовавших на территории современной Англии с V по IX век. Помимо Нортумбрии, находившейся на севере, на границе с Шотландией, это были Мерсия в центральной части, Уэссекс на западе, Сассекс на юге, Эссекс, Восточная Англия и Кент на востоке. Набеги викингов и установление «области датского права» во многом способствовали консолидации семи королевств, и ко второй половине X века практически все они объединились под властью уэссекских королей. Для обозначения периода существования семи королевств используется термин гептархия, однако в последнее время все чаще говорят о том, что он не отражает реального положения дел, поскольку, помимо семи основных (которые тоже не были во всем равны между собой как политические единицы), в разное время существовало еще множество малых королевств.
В «Пряди о Норна-Гесте» похожим образом погибает Люнгви (Lyngvi), один из сыновей конунга Хундинга, которым Сигурд (тот самый из «Старшей Эдды») мстил за смерть своего отца Сигмунда[377]:
Потом принялись совещаться, какой смерти предать Люнгви. Регин предложил вырезать у него на спине кровавого орла. Регин принял от меня [Геста] свой меч и рассек им спину Люнгви, вырезал из нее ребра и затем вытащил легкие. Так погиб Люнгви с большим мужеством. Регин сказал тогда:
Кровавый орел
широким клинком
у недруга Сигмунда
вырезан сзади.
Редкий смельчак,
поля обагривший,
конунга родич,
что радовал врана.
Var þá um þat talat, hvern dauða Lyngvi skyldi hafa. Reginn lagði þat til ráðs, at rísta skyldi blóðörn á baki honum. Tók Reginn þá við sverði sínu af mér ok reist með því bak Lyngva, svá at hann skar rifin frá hryggnum ok dró þar út lungun. Svá dó Lyngvi með mikilli hreysti. Þá kvað Reginn:
Nú er blóðugr örn
breiðum hjörvi
bana Sigmundar
á baki ristinn.
Fár var fremri,
sá er fold rýðr,
hilmis nefi,
ok hugin gladdi.
Точно такой же эпизод есть в «Речах Регина» в «Старшей Эдде» — строфа в «Пряди о Норна-Гесте» взята именно оттуда[378].
Похожая казнь описана в «Саге о Харальде Прекрасноволосом» из «Круга Земного» и в «Саге об оркнейцах»: в них Эйнар Рёгнвальдссон (Torf-Einar Rǫgnvaldsson), сын первого ярла Оркнейских островов, Рёгнвальда Эйстейнссона (Rǫgnvaldr Eysteinsson), казнил подобным образом Хальвдана Высоконогого (Halvdan Hålegg), одного из сыновей первого норвежского короля Харальда Прекрасноволосого (Haraldr Hárfagri). «Эйнар ярл подошел к Хальвдану и вырезал у него на спине орла, раскроив ему спину мечом, перерубив все ребра сверху и до поясницы и вытащив легкие наружу»[379], — говорится в «Саге о Харальде Прекрасноволосом». А в «Саге об оркнейцах» даже указано, что Эйнар «посвятил эту жертву Одину»[380], то есть что убийство Хальвдана было ритуальным.
Тем не менее, несмотря на свидетельства из саг, реальность такой практики обычно ставится под сомнение. По изображению со Стура-Хаммарского камня все-таки трудно понять, действительно ли человека на алтаре собираются подвергнуть такой казни. Порой в качестве доказательства того, что на камне запечатлен именно «кровавый орел», приводят тот факт, что вокруг алтаря кружат птицы и виден символ валькнута — трех пересекающихся треугольников. Однако признаков, непосредственно описанных в сагах, на изображении не видно, а точное значение валькнута неизвестно[381]. Жуткие же описания некоторые исследователи считают мифом, родившимся в христианскую эпоху и подозрительно напоминающим истории о христианских мучениках. Также ведутся споры о том, не закралось ли ошибки в понимании скальдической поэзии, которая активно цитируется в сагах. Возьмем, например, «драпу Кнута», упомянутую в «Пряди о сыновьях Рагнара»[382]:
И спину Эллы вдоль хребта
разрезать повелел
Ивар конунг,
Йорвика правитель.
Ok Ellu bak,
at, lét, hinns sat,
Ívarr ara,
Jórvík, skorit.
Под «драпой Кнута» имеется в виду «Драпа о Кнуте» (то есть Кнуде Великом, 994/995–1035, короле Англии, Дании, Норвегии и части Швеции) Сигвата Тордарсона (Sigvatr Þórðarson). Считается, что она была сложена в XI веке, и из всех поэтических свидетельств практики «кровавого орла» это — самое раннее, все остальные тексты датируются более поздними временами, начиная с конца XII века. Поскольку синтаксис в скальдической поэзии крайне запутан и не всегда получается распознать, что к чему относится, смысл «Драпы о Кнуте» мог исказиться[383], а ее трактовка в «Пряди о сыновьях Рагнара» могла породить всеобщее заблуждение, которое затем перекочевало в остальные тексты. Возможно, потому и вышла спорная ситуация: тексты саг и прядей практически дословно повторяют друг за другом описания «кровавого орла», однако никаких иных свидетельств существования подобной казни, в том числе археологических (например, останков жертв), обнаружить не удалось.
Сходства в описаниях «кровавого орла» в сагах и прядях
«Прядь о сыновьях Рагнара»
Ívarr ok þeir bræðr minntust nú, hversu faðir þeira var píndr. Létu þeir nú rista örn á baki Ellu ok skera síðan rifin öll frá hrygginum með sverði, svá at þar váru lungun út dregin.
Ивар и его братья вспомнили теперь, как был замучен их отец. Они велели вырезать орла на спине Эллы, а затем разрубить мечом вдоль хребта и вырвать внутренности так, чтобы легкие были снаружи.
«Сага о Рагнаре Лодброке»
«Er nú þat ráð», segir hann, «at minnast, hvern dauðdaga hann valdi föður várum. Nú skal sá maðr, er oddhagastr er, marka örn á baki honum sem inniligast, ok þann örn skal rjóða með blóði hans».
— Вспомним сейчас, — сказал он, — какую смерть выбрал он нашему отцу. Пусть человек, который наиболее искусен в резьбе по дереву, нанесет ему на спину орла, и как можно глубже, а орел тот будет окрашен его кровью.
«Сага об оркнейцах»
Þar fundu þeir Hálfdan hálegg, ok lèt Einarr rísta örn á baki honum með sverði, ok skera rifin öll frá hrygginum ok draga þar út lúngun, ok gaf hann Óðni til sigrs sèr.
Так они обнаружили Хальвдана Высоконогого. Эйнар раскроил ему спину мечом, перерубил ребра и вытащил легкие наружу. Он посвятил эту жертву Одину, который даровал ему победу…
«Прядь о Норна-Гесте»
Reginn lagði þat til ráðs, at rísta skyldi blóðörn á baki honum. Tók Reginn þá við sverði sínu af mér ok reist með því bak Lyngva, svá at hann skar rifin frá hryggnum ok dró þar út lungun. Svá dó Lyngvi með mikilli hreysti.
Регин предложил вырезать у него на спине кровавого орла. Регин принял от меня свой меч и рассек им спину Люнгви, вырезал из нее ребра и затем вытащил легкие. Так погиб Люнгви с большим мужеством.
К концу прошлого века строки из «Драпы о Кнуте» стали трактовать следующим образом: «Ивар, что жил в Йорке, дал орлу резать спину Эллы»[384]. Никакой варварской жестокости, просто вполне характерный для скальдической поэзии кеннинг, означающий убийство в бою. А 26-я строфа «Речей Регина» тоже похожа на описания из саг («Nú er blóðugr örn / bitrum hjörvi / bana Sigmundar / á baki ristinn»). При этом в «Саге о Вёльсунгах» смерть Люнгви из «Пряди о Норна-Гесте», которую мы читали выше, описана совсем иначе, без упоминаний «кровавого орла»: «А когда Сигурд далеко углубился во вражеские ряды, то вышли против него сыновья Хундинга-конунга. Ударил тогда Сигурд Люнгви-конунга и рассек его шлем и голову и живот под броней»[385]. Смерть Эллы, короля Нортумбрии, в исторических источниках тоже наступила при иных обстоятельствах: согласно «Англосаксонской хронике», он погиб в 867 году в битве с датчанами, но ни о каком особом способе казни там не упоминается[386].
Еще одна казнь, которую часто изображают в произведениях о скандинавском Средневековье (в том числе в уже упомянутом сериале «Викинги»), — яма со змеями. Она тоже непосредственно связана с историями о жизни, а главное, о смерти Рагнара Лодброка.
У Рагнара Лодброка (или Лодброга) есть несколько вариантов прозвища. В русских переводах саг его называют Рагнар Кожаные Штаны, хотя вообще-то правильнее было бы Мохнатые или Меховые Штаны — именно так и переводится loð-brók. Связано такое прозвище с эпизодом из «Саги о Рагнаре Лодброке», в котором он сражался с гигантским змеем, чтобы добиться руки своей будущей жены Торы. Рагнар повелел сшить себе меховые штаны и шубу — именно они и защитили его в битве со змеем.
Арон Гуревич приводит еще и такую этимологию этого прозвища: lod — судьба, brog (именно с g) — знамя. «По преданию, датский вождь Рагнар Лодброг носил перед своим отрядом знамя с вышитым на нем изображением ворона Одина, который якобы крылом указывал воинам направление похода»[387]. Это красиво, но маловероятно.
А еще, если вам показалось, что имя Рагнара (Ragnarr) похоже на слово Ragnarök, это отнюдь не случайно. Корень ragna в Ragnarök — родительный падеж слова regin — «владыки», то есть боги. Оно произошло от прагерманского *raginan[388] («совет»), как и имя Рагнар.
Согласно всем версиям жизнеописания Рагнара, будь то «Деяния данов» или «Сага о Рагнаре Лодброке», он тоже умер ужасной смертью: его искусали ядовитые змеи в темнице, куда его и бросил нортумбрийский король Элла. Особенно жутко, на мой взгляд, этот эпизод описан у Саксона Грамматика:
«Регнер [Рагнар] был взят в плен и брошен в темницу, где змеи пожирали его грешные члены, причем помимо этого пищей для омерзительной трапезы этих гадов стали также и его внутренности. Они терзали его печень, а одна, словно жестокий палач, даже обвилась вокруг его сердца. Тогда, бодрым голосом перечислив все свои подвиги, в конце своего рассказа Регнер произнес следующее: “Если бы поросята знали о мучениях кабана, нет сомнений, они тут же ворвались бы в хлев и поспешили избавить его от страданий”. Из этих слов Хелла заключил, что некоторые из его сыновей еще живы, и велел палачам прекратить пытки и убрать змей. Слуги бросились выполнять это приказание, однако к тому времени Регнер был уже мертв, так и не позволив исполниться королевской воле»[389].
Вполне возможно, что такой акцент на жестокости казни сделан для того, чтобы подчеркнуть, какой конец ожидает язычника, — Саксон Грамматик не раз дает понять, что Элла воевал с Рагнаром в том числе по религиозным причинам. «Всемогущий [Господь], справедливо воздав ему за то пренебрежение, с которым Регнер отнесся к его вере, явным образом покарал его»[390]. В «Саге о Рагнаре Лодброке» же описано куда меньше подробностей, но зато заметен другой акцент — на волшебных элементах. Например, ни в бою с людьми Эллы, ни в темнице со змеями Рагнара поначалу ничего не берет, поскольку одет он в специальную одежду, которую сшила для него жена Аслауг (Áslaug). Лишь после того, как Рагнара раздевают, змеи начинают жалить его:
«Конунг Элла велел, чтобы с него сорвали одежду, в которой он был. Так и сделали, и со всех сторон на нем повисли змеи.
Тогда Рагнар сказал:
— Вот захрюкают поросята, как узнают, что бормотал их старик.
И хотя он сказал так, они всё же точно не узнали, Рагнар ли это был или другой конунг. Тут он сказал вису: [далее приводятся две предсмертные висы Рагнара]
…Тут он расстался со своей жизнью, и его унесли прочь оттуда. Конунг Элла понял, что это погиб Рагнар»[391].
Несмотря на свидетельства из саг, точно так же как и в случае с «кровавым орлом», мы не обладаем археологическими доказательствами, которые бы подтверждали наличие такой казни в средневековой Англии или Скандинавии. По крайней мере, англосаксы не знали такой казни[392]. К тому же, если повнимательнее взглянуть на «Сагу о Рагнаре Лодброке», в ней станут заметны попытки связать ее с историей Сигурда и его окружения из «Старшей Эдды» и «Саги о Вёльсунгах». Чтобы это продемонстрировать, кратко напомню основные детали истории Сигурда и перескажу «Сагу о Рагнаре Лодброке».
Сигурд был сыном конунга Сигмунда (Sígmundr). «Сага о Вёльсунгах» возводит его род к самому Одину. Воспитателем Сигурда был карлик Регин. Еще в юности Сигурд отомстил сыновьям Хундинга за смерть своего отца, а после Регин стал подстрекать Сигурда убить дракона Фафнира. Он некогда тоже был карликом, но не поделил с Регином виру за брата, случайно убитого богом Локи. Последний расплатился за убийство их родича проклятым сокровищем, и теперь Фафнир в облике дракона охранял это золото и с братом не делился. По наущению Регина Сигурд сразил Фафнира, отведал его сердца и крови и стал понимать птичью речь. Птицы сообщили ему, что Регин планирует обмануть и убить его, так что Сигурд убил еще и Регина, а затем наполнил золотом два сундука, взял из сокровищницы Фафнира несколько артефактов и поехал своей дорогой. Вскоре он повстречал валькирию, которая спала на высокой горе, заколдованная Одином. Сигурд разрезал ее зачарованную кольчугу и освободил ее от вечного сна.
Впоследствии он женился на женщине по имени Гудрун, а ее брату Гуннару помог жениться на валькирии Брюнхильд (по некоторым версиям, той же самой, которую освободил от Одинова заклятия). Поскольку сделал он это обманом, обернувшись Гуннаром, оскорбленная Брюнхильд затребовала от мужа мести, как только узнала об этом. Гуннар и его братья коварно убили Сигурда, Брюнхильд пронзила себя мечом насмерть, а Гудрун отомстила собственным братьям. Ее второй муж Атли казнил их. Гуннар, в частности, умер в яме со змеями. Затем Гудрун отомстила уже Атли, жесточайшим образом расправившись не только с ним, но и с его сыновьями.
Рагнар был сыном датского конунга по имени Сигурд Кольцо (Sigurðr hringr) (и это другой Сигурд; Сигурдов в сагах вообще очень много). В пятнадцать лет он совершил свой первый подвиг — победил змея и посватался к Торе, дочери ярла Готланда Херруда (Herruðr). Ярл Херруд подарил юной Торе змееныша. Подарок отца Торе настолько понравился, что она поселила питомца в ларце из ясеня и положила под него золото. Змееныш со временем вырос огромным змеем, в ларце уже не помещался и в итоге обвил светлицу Торы целиком. Приумножилось и золото. Поскольку змей отличался агрессивным нравом, ярл Херруд объявил, что отдаст дочь в жены тому, кто победит змея; золото же смельчак получит в качестве приданого. Разумеется, смельчаком этим оказался юный Рагнар.
С Торой у него было двое сыновей. Когда Тора умерла, Рагнар очень горевал о ней, однако в итоге все-таки женился во второй раз. Его вторая жена, красавица Аслауг, в саге названа дочерью Сигурда и валькирии Брюнхильд[393], а значит, их сыновья — прямые потомки легендарного героя по материнской линии. А сыновей у них было много. Одного из них называют Сигурдом, и он рождается «со змеем в глазу» (Sigurðr orm-í-auga) — вокруг глаза его словно бы обвился змей.
В «Саге о Рагнаре Лодброке» Рагнар посватался к Торе, когда ему было пятнадцать лет. Если же верить Саксону Грамматику, то до Торы Рагнар Лодброк был женат на еще одной женщине — Лагерте. Лагерта (или Ладгерда: Ladgerda, Ladgertha, Lagertha) — легендарная воительница, которая упомянута только в «Деяниях данов» Саксона Грамматика. Она считается первой супругой Рагнара Лодброка и описана как обманчиво хрупкая женщина с «суровым духом». Рагнар оставил ее, влюбившись в другую красавицу, Тору, однако Лагерта прекрасно устроила свою жизнь и без него: второй раз вышла замуж, а затем убила своего мужа и присвоила себе его статус и земли.
Латинизированное имя Лагерта может быть вариантом норвежской Хладгерды. Это имя ассоциируют с названием земель, которыми управлял ярл Хакон Могучий, — Ладе или Хладир (Hlaðir). Из-за этого некоторые исследователи отождествляют Лагерту (Хладгерду) с Торгерд (Þorgerðr) — богиней, упомянутой в ряде саг и даже в «Младшей Эдде», которой поклонялся Хакон[394]. В некоторых источниках Торгерд даже названа его женой. Еще Лагерте иногда приписывают сходство с валькириями из-за того, как она вела себя в бою: для рассказа о ее атаке с тыла Саксон Грамматик использует слово circumvolare (volare — «летать вокруг»)[395].
Когда сыновья Рагнара вырастают, они совершают множество подвигов и завоеваний. Его старшие дети от Торы погибают, и сыновья Аслауг, подстрекаемые матерью, мстят за них. Глядя на славу своих сыновей, Рагнар решает отправиться в Англию, где попадает в плен к нортумбрийскому королю Элле и погибает в темнице со змеями. Сыновья Рагнара стремятся отомстить за него, и хитрее всех оказывается Ивар: он расправляется с Эллой обманом. Далее в саге рассказывается о судьбе сыновей Рагнара.
Давайте сравним мотивы, которые, вероятнее всего, перекочевали в «Сагу о Рагнаре Лодброке» именно из сюжета о Сигурде. Сделаем это с помощью таблицы[396]:
[397]
При виде таких сходств сама собой напрашивается мысль о том, что «Сагу о Рагнаре Лодброке» могли вписывать в общий сюжет «Саги о Вёльсунгах» посредством схожих мотивов[398]. Одним из таких мотивов стала в том числе казнь в яме или темнице со змеями. Даже родственные связи между героями этих двух саг выражены через змеиную символику: если жена Рагнара, Аслауг, — дочь Сигурда и Брюнхильд, то их с Рагнаром общий сын, Сигурд Змей в глазу, — прямой потомок того самого легендарного Сигурда из «Старшей Эдды» и «Саги о Вёльсунгах».
Прекрасная Мелюзина. Картина Юлиуса Гюбнера, 1844.
National Museum in Poznań
Тем не менее иногда Аслауг из-за ее связи со змеями и колдовством трактуют как вариант Мелюзины (Mélusine, Meluzine) — полуженщины-полузмеи из кельтских легенд[399]. Проклятая регулярно принимать змеиную форму, Мелюзина все же выходит замуж за знатного юношу Раймондина (Raymondin), который встречает ее, пока скрывается в лесу, поскольку случайно убил на охоте своего дядю, графа Пуатье. Мелюзина помогла Раймондину скрыть преступление, а в браке сделала его влиятельным человеком и родила ему множество детей. Единственным условием было не следовать за ней по субботам, когда она обращалась змеей. Раймондин, конечно, нарушил запрет. Однако Мелюзина простила его и покинула его навсегда лишь после того, как он в пылу ссоры раскрыл ее секрет прилюдно.
У Аслауг и Мелюзины немало сходств[400]:
Среди скандинавских героинь тоже хватает чудесных женщин, которые превращаются в зверей или птиц. Первыми, конечно, вспоминаются валькирии, как в «Песни о Вёлунде», — они умели превращаться в лебедей и тоже не могли вечно оставаться со своими мужьями. В Аслауг есть и много птичьего: долгое время в «Саге о Рагнаре Лодброке» все знают ее под именем Крака, то есть «ворона». В целом же на примере Аслауг (и Мелюзины тоже) видно, как мифологический мотив брака с потусторонней, хтонической женщиной стал сказочным мотивом чудесного брака. «Змеиные» ассоциации могли проникнуть в сюжет о Рагнаре еще и в связи с ним.
Есть, впрочем, и еще одно объяснение того, как «змеиный» мотив, в частности образ жуткой казни в яме со змеями, мог проникнуть в сагу. Согласно Арону Гуревичу, «смерть — момент, когда герой переходит в мир славы, ибо только со смертью он достигает завершенности и только слава останется после него»[401]. Соответственно, в силу того, что смерть героя — это, как ни парадоксально, главный момент его жизни: «…чем беспримернее его гибель, чем ужаснее и неслыханней ее обстоятельства, чем более выходят они за пределы обычного, тем величественнее герой и тем более впечатляет воспевающая его песнь»[402]. Страшная казнь в яме со змеями могла быть для древнескандинавской аудитории логичным завершением жизни Гуннара, ведь «не смерть сама по себе, но чудовищность ее обстоятельств, необычность последствий ее, саморазрушение, к которому стремится, влечется герой или героиня, полное их пренебрежение смертью должны были более всего потрясать аудиторию»[403]. В свете этого наблюдения вопрос о реалистичности смерти в «Эддах» и сагах отпадает — в поэзии герою просто полагалось умереть при максимально жутких обстоятельствах, а в «Саге о Рагнаре Лодброке» этот образ был нужен, как уже было отмечено выше, чтобы прочнее связать ее с сюжетом о Сигурде.
Итак, существование в средневековой Скандинавии или Англии таких казней, как ритуальный «кровавый орел» или яма со змеями скорее сомнительно, как бы эти жуткие образы ни любили показывать в кино и сериалах.
А знаем ли мы что-нибудь, что не вызывает сомнений?
Мы уже сталкивались с вопросом о человеческих жертвоприношениях в эпоху викингов, когда вели беседу о мертвых говорящих головах во второй главе. Так могли ли все-таки древние скандинавы принести в жертву человека?
Одно из главных свидетельств человеческих жертвоприношений в древнескандинавском обществе содержится в «Деяниях архиепископов Гамбургской церкви» (1075/6) Адама Бременского. Каноник Бременского собора и, разумеется, убежденный христианин, он с ужасом описывает праздник шведов (свеонов) в Старой Уппсале (Gamla Uppsala), где действительно находился крупнейший культовый центр скандинавского язычества:
«У этого племени есть знаменитое святилище, которое называется Убсола и расположено недалеко от города Сиктоны. Храм сей весь украшен золотом, а в нем находятся статуи трех почитаемых народом богов. <…> Свеоны, кроме того, имеют обычай каждые девять лет устраивать в Убсоле торжество, собирающее жителей всех областей страны. От участия в этом торжестве не освобождается никто. Цари и народы, вместе и поодиночке, все отсылают свои дары в Убсолу, и, что ужаснее всего, те, кто уже принял христианство, вынуждены откупаться от участия в подобных церемониях. Вот как происходит жертвоприношение. Из всей живности мужского пола приносится девять голов: считается, что их кровь умилостивит богов. Тела же этих животных развешиваются в близлежащей роще. Эта роща священна для свеонов, потому что, согласно поверью, благодаря смерти и разложению жертв ее деревья становятся божественными. Один христианин рассказывал мне, что видел в этой роще висевшие вперемежку тела собак, лошадей и людей, общим числом 72. А о многочисленных нечестивых магических песнопениях, которые они обычно исполняют, совершая обряд жертвоприношения, лучше будет вообще умолчать»[404].
Рунический камень с описанием жертвоприношения из Блекинге, Швеция. VI–VII века. В частности, надпись гласит, что в жертву приносили по девять козлов и по девять коней.
Swedish National Heritage Board / Joachim Bowin / Wikimedia Commons
Адам Бременский описывает, вероятно, blót — обряд, который совершался, видимо, несколько раз в год и который уже знаком вам по третьей главе, где мы рассказывали о пирах в Вальхалле и о вечном кабане Сэхримнире. В «Саге об Инглингах» сообщается, что обычай праздников с жертвоприношениями ввел Один и проводились они в начале и середине зимы, а также летом. А многие другие боги, в основном ваны, например Ньёрд, Фрейр и Фрейя, либо сами совершали жертвоприношения (то есть выполняли функции жрецов), либо принимали их:
«Один ввел в своей стране те законы, которые были раньше у Асов. <…> В начале зимы надо было приносить жертвы богам за урожайный год, в середине зимы — за весеннее прорастание, а летом — за победу. По всей Швеции люди платили Одину подать, по деньге с человека, а он должен был защищать страну и приносить жертвы за урожайный год»[405].
В поэзии и сагах есть описания того, как окропляли кровью, например, алтари. Так, в «Песни о Хюндле», обнаруженной не в основном списке «Старшей Эдды», Фрейя говорит, что Оттар сложил ей алтарь[406]:
10. Алтарь для меня
из камня сложил он,
и камень в стекло
переплавлен теперь;
обагрял он алтарь
жертвенной кровью:
в асиний верил
Оттар всегда.
10. Hǫrg hann mér gerði, hlaðinn steinum,
nú er grjót þat at gleri orðit;
rauð hann í nýju nauta blóði,
æ trúði Óttarr á Ásynjur.
А в одной из редакций «Саги о Хервёр и Хейдреке» есть описание окропленного лошадиной кровью дерева: «Затем на тинг привели лошадь, которую порубили на куски и разделали для еды, а кровью окрасили жертвенное дерево»[407].
В общем, относительно по крайней мере жертвоприношений животных Адам Бременский, видимо, не соврал. Археологические свидетельства этому тоже есть: в жертву приносили птиц, лошадей, собак, а еще козлов, которых, вероятно, посвящали Тору[408].
В некоторых сагах остались подробные рассказы о капищах — языческих культовых местах — с жертвенными алтарями, и они в целом похожи на то, о чем писал Адам Бременский. Например, ниже приводятся цитаты о капищах из «Саги о Людях с Песчаного Берега» и «Саги о Людях с Килевого мыса». Эти два отрывка имеют много общего между собой — я специально выделила похожие формулировки и в исландском оригинале, и в русском переводе[409]:
«Сага о Людях с Песчаного Берега» (капище Торольва)
Hann setti bæ mikinn við Hofsvág, er hann kallaði á Hofsstöðum. Þar lét hann reisa hof, ok var þat mikit hús. Váru dyrr á hliðvegginum ok nær öðrum endanum. Þar fyrir innan stóðu öndvegissúlurnar, ok áaru þar í naglar. Þeir hétu reginnaglar. Þar var allt friðarstaðr fyrir innan. Innar af hofinu var hús í þá líking sem nú er sönghús í kirkjum, ok stóð þar stalli á miðju gólfinu sem altari, ok lá þar á hringr einn mótlauss, tvítögeyringr, ok skyldi þar at sverja eiða alla. Þann hring skyldi hofgoði hafa á hendi sér til allra mannfunda. Á stallanum skyldi ok standa hlautbolli ok þar í hlautteinn, sem stökkull væri, ok skyldi þar stökkva með ór bollanum blóði því, er hlaut var kallat. Þat var þess konar blóð, er svæfð váru þau kvikendi, er goðunum var fórnat. Umhverfis stallann var goðunum skipat í afhúsinu. Til hofsins skyldu allir menn tolla gjalda ok vera skyldir hofgoðanum til allra ferða, sem nú eru þingmenn hofðingjum, en goði skyldi hofi upp halda af sjálfs síns kostnaði, svá at eigi rénaði, ok hafa inni blótveizlur.
Он поставил у Капищного Залива большой хутор и назвал его Капищный Двор. Там же он велел возвести капище; это был большой дом. В боковых стенах, ближе к углам, были прорезаны двери. Внутри стояли столбы почетной скамьи; они были закреплены гвоздями; гвозди эти звались боговыми. Внутри капища было большое святилище. В помещении была постройка вроде хора в нынешних церквях, и там посреди пола стоял жертвенник, как алтарь в церкви. Поверх него лежало незамкнутое кольцо весом в двадцать эйриров. На нем следовало приносить все клятвы. Кольцо это годи капища должен был надевать на руку на всех сходках. На жертвеннике также должна была стоять жертвенная чаша с прутом наподобие кропила. Им следовало разбрызгивать из чаши ту кровь, что звалась «долей», — то была кровь умерщвленных животных, принесенных в жертву богам. Вокруг жертвенника в задней части капища стояли боги. Все люди должны были платить налог на капище и сопровождать годи во всех поездках, как теперь жители округи своего хёвдинга. А годи должен был содержать капище, чтобы оно не пришло в упадок, и устраивать в нем жертвенные пиры.
«Сага о Людях с Килевого мыса» (капище Торгрима)
Hann var blótmaðr mikill. Lét hann reisa hof mikit í túni sínu. Þat var hundrað fóta langt, en sextugt á breidd. Þar skyldu allir menn hoftoll til leggja. Þórr var þar mest tignaðr. Þar var gert af innar kringlótt svá sem húfa væri. Þat var allt tjaldat ok gluggat. Þar stóð Þórr í miðju ok önnur goð á tvær hendr. Frammi fyrir þar stóð stallr með miklum hagleik gerr ok þiljaðr ofan með járni. Þar á skyldi vera eldr, sá er aldri skyldi slokkna. Þat kölluðu þeir vígðan eld. Á þeim stalli skyldi liggja hringr mikill af silfri gerr. Hann skyldi hofgoði hafa á hendi til allra mannfunda. Þar at skyldu allir eiða sverja um kennslumál öll. Á þeim stalli skyldi ok standa bolli af kopar, mikill. Þar í skyldi láta blóð þat allt, er af því fé yrði, er Þór var gefit, eða mönnum. Þetta kölluðu þeir hlaut ok hlautbolla. Hlautinu skyldi dreifa yfir menn ok fé, en fé þat, sem þar var gefit til, skyldi hafa til mannfagnaðar, þá er blótveizlur eru hafðar. En mönnum, er þeir blótuðu, skyldi steypa ofan í fen þat, er úti var hjá durunum. Þat kölluðu þeir Blótkeldu.
Он был великий язычник. Он велел построить большое капище на своем поле. Оно было сотню футов в длину и шестьдесят в ширину. Все люди должны были платить туда капищный сбор. Более всего там почитали Тора. Снаружи оно было сделано круглым, словно шапка. Все оно было занавешено и с окнами. Посредине там стоял Тор и с двух сторон — остальные боги. Прямо перед ними стоял алтарь, сделанный очень искусно и покрытый сверху железом. На нем должен был гореть огонь, который никогда не гас. Они называли его священным пламенем. На этом алтаре должно было лежать большое кольцо, сделанное из серебра. Его должен был надевать на руку жрец на все собрания. Там все люди должны были давать клятвы по всем делам. На этом алтаре должна была также стоять большая чаша из меди. Туда нужно было собирать всю кровь, что получалась от скота, которого посвящали Тору, или людей. Они называли это жертвенной кровью или кубком с жертвенной кровью. Этой кровью нужно было брызгать на людей или скот; тот скот, что приносился в жертву, использовался в пищу, когда наступал жертвенный пир. Людей же, которых приносили в жертву, бросали в болото, что было снаружи у дверей. Они называли его Жертвенным Болотом.
Правда, такое сходство может играть этим свидетельствам совсем не на руку. Обе саги относят к XIII–XIV векам, то есть ко времени, когда христианство в Скандинавии уже распространилось практически повсеместно. А некоторые сравнения языческих предметов культа с христианскими — например, прута с кропилом в «Саге о Людях с Песчаного Берега» — наводят на мысль, что в оба описания проникли детали христианских ритуалов. Как вы помните, похожая ситуация сложилась и с «Сагой о Хаконе Добром» из «Круга Земного», к которой мы обращались в третьей главе и выяснили, что в описании обряда жертвоприношения у Снорри Стурлусона могут быть неточности. В частности, эпизод с обрызгиванием людей жертвенной кровью мог на самом деле попасть в это описание из христианских, а не языческих практик[410].
В общем, возможно, в христианскую эпоху описания языческих обычаев «путешествовали» из саги в сагу. А еще сходство между рассказами о капищах может быть обусловлено тем, что, как и в случае с «Сагой о Вёльсунгах» и «Сагой о Рагнаре Лодброке», эти две саги были записаны в кодексе Vatnshyrna XIV века. До наших дней он не сохранился, поскольку сгорел во время Копенгагенского пожара в 1728 году, а тексты саг мы знаем по более поздним источникам.
Существует целый ряд теорий относительно того, как на самом деле было устроено отправление ритуалов у древних скандинавов. Например, иногда под «капищами» из саг понимают так называемые длинные дома (langhús) — узкие строения с большим одиночным помещением, где могли как совершать разного рода ритуалы, так и жить, вести быт или пировать по всевозможным поводам, не только тем, что описаны в сагах. Однако при этом археологические находки в Эстергётланде и Скании свидетельствуют о том, что, помимо длинных домов, в хозяйствах знатных скандинавов бывали и малые строения, которые как раз могли использоваться в ритуальных целях. Яркий пример — малый дом при хозяйстве некоего знатного скандинава эпохи викингов, найденный археологами в Борге в Эстергётланде. В нем обнаружили множество костей, которые принадлежали жертвенным животным, и почти сотню колец[411].
Можно было бы сказать, что и в этом случае правы и Адам Бременский, и саги. В целом, конечно, да, но дело осложняется еще и тем, что терминология, связанная с местами отправления языческих ритуалов, спорна и не всегда поддается однозначной трактовке. Ряд слов, которые повстречались вам в процитированных выше отрывках из саг, — hof, hǫrgr, hǫll, skáli, stofa (или veizlustofa, hirðstofa) — тоже всё еще вызывают споры. Например, hǫrgr понимают то как «дом», то как некое сооружение внутри дома, то вовсе как святилище вне дома[412]. В общем, тут, как всегда, есть в чем посомневаться. Скорее всего, в описаниях из саг есть доля правды, а уже на сами эти описания сильно повлияла некоторая историческая дистанция между теми, кто записывал (или сочинял) саги, и теми, о ком в них рассказывается. А между нами и героями саг эта дистанция еще больше.
Однако вас наверняка больше всего интересует, прав ли Адам Бременский в самой жуткой части своего описания, которая касается человеческих жертвоприношений. Помимо уже процитированного свидетельства, в одной из схолий (эдаких средневековых заметок на полях) к IV книге «Деяний» он приводит еще одно: «Около святилища растет большое дерево с раскидистыми ветвями, зеленеющее и зимой и летом, и никто не знает, какова природа этого дерева. Там также находится источник, где язычники совершают жертвоприношения, ввергая в него живого человека: если он не всплывает, то это обозначает, что желание народа осуществится»[413]. К тому же вы наверняка заметили, что в цитате из «Саги о Людях с Килевого мыса» тоже промелькнуло упоминание о том, что в жертву приносили людей. Более того, в живописании таких мрачных подробностей «Деяния» и «Сага о Людях с Килевого мыса» не одиноки.
В уже многократно упомянутой «Саге об Инглингах» не раз рассказано о том, как человеческие жертвоприношения совершали ради хорошего урожая или военных побед. Например, чьих-нибудь сыновей, особенно если это мальчики из знатного и уважаемого рода. Так, шведский конунг Аун (Aun) якобы принес в жертву аж девятерых сыновей, чтобы жить вечно:
«Ему было тогда шестьдесят лет. Он совершил большое жертвоприношение, прося о долголетии, и принес в жертву Одину своего сына. Один обещал Ауну конунгу, что тот проживет еще шестьдесят лет. Аун пробыл конунгом в Уппсале еще двадцать лет. Тут нагрянул в Швецию Али Смелый, сын Фридлейва, и у них с Ауном произошло несколько сражений, и Али всегда одерживал верх. <…> После смерти Али Аун конунг вернулся в Уппсалу и правил там еще двадцать лет. Он снова совершил большое жертвоприношение и принес в жертву своего второго сына. Тогда Один сказал Ауну, что, давая ему раз в десять лет по сыну, он будет жить вечно, и велел ему называть какую-нибудь область в своей стране по числу своих сыновей, которых он принес в жертву Одину»[414].
Если учесть, что на момент жертвоприношения второго сына Ауну было как минимум сто лет, а всего жертв было девять, получается, он прожил сто восемьдесят лет — ровно до того момента, когда даже его собственные подданные уже не позволили ему принести в жертву последнего, десятого сына. Как только очередная жертва не удалась, Аун тут же умер.
Похожим образом ведет себя ярл Хакон (Hákon) в «Саге об Олаве Трюгвассоне», только его интересует не вечная жизнь, а военные свершения: «Люди рассказывают, что Хакон ярл в этой битве, чтобы одержать победу, принес в жертву богам Эрлинга, своего сына, и тогда поднялась непогода, и йомсвикинги стали терпеть большой урон»[415].
В «Саге об Инглингах» даже есть эпизод, в котором шведы приносят в жертву собственного конунга. Его звали Домальди (Dómaldi), и ему, к сожалению, не повезло, потому что на время его правления выпали неурожаи — люди голодали. Сначала шведы ограничились жертвоприношением быков, но дела их от этого ничуть не наладились. «На вторую осень они стали приносить человеческие жертвы. Но голод был все такой же, если не хуже. На третью осень много шведов собралось в Уппсалу, где должно было происходить жертвоприношение. Вожди их стали совещаться и порешили, что в неурожае виноват Домальди и что надо принести его в жертву — напасть на него, убить и обагрить алтарь его кровью. Это и было сделано. Тьодольв говорит так:
В давние дни
Княжьей кровью
Воины поле
Окропили,
Рдяную сталь
От остылого тела
Ворога ютов
Несло войско,
Когда закланью
Домальди предал
Свейский род
Урожая ради[416].
Также в жертву приносят конунга Викара (Víkarr) в «Саге о Гаутреке»:
«Конунг Викар отплыл из Агдира на север в Хёрдаланд, и у него было большое войско. Он надолго встал на якорь у одного острова, поскольку дул сильный встречный ветер. Бросили гадательные дощечки о попутном ветре, и выпало так, что Один желает получить из войска человека по жребию, чтобы повесить. Тогда кинули меж людьми жребий, и выпала эта доля конунгу Викару. <…>
Наутро вслед за тем явились советники конунга на намеченное совещание. Установилось меж ними согласие, что должны они совершить нечто, напоминающее жертвоприношение, и рассказал Старкад свой план. Стояла неподалеку от них сосна, и высокая колода подле нее. Одна тонкая сосновая ветвь была опущена, а ее веточки-отростки тянулись вверх. Слуги в это время готовили еду людям, и был зарезан и выпотрошен теленок. Старкад велел взять его кишки. Затем поднялся Старкад на колоду, согнул книзу ту тонкую ветвь и привязал к ней телячьи кишки.
Тогда обратился Старкад к конунгу: “Вот тут готова виселица, конунг, и выглядит она не слишком грозной. Теперь иди сюда, и я надену петлю тебе на шею”.
Конунг сказал: “Как кажется, это устройство мне не опасно, так что надеюсь, что оно мне не повредит. Но если это не так, пусть судьба решит, чему свершиться”.
Он поднялся на колоду. Старкад надел ему на шею петлю и сошел с бревна.
Затем Старкад уколол конунга стеблем и сказал: «Теперь я отдаю тебя Одину».
Старкад освободил сосновую ветвь. Камышовый стебель стал копьем и пронзил конунга насквозь. Колода упала у него из-под ног, а телячьи кишки в петле сделались крепкими, ветвь же поднялась и подняла конунга вместе с порослью веточек, и там он и умер»[417].
А еще, конечно, можно встретить описания того, как герои посвящали Одину своих убитых соперников, как это было с Хальвданом (Hálfdan) из «Саги об оркнейцах», уже упомянутым в разделе о «кровавом орле». В «Саге об Эгиле Одноруком и Асмунде Убийце Берсерков» герою повезло больше: его хотели казнить, но ему удалось избежать этой незавидной участи. Тем не менее и там рассказывается о жертве Одину: «Берсерки решили казнить Асмунда на следующее утро на вершине Аранова кургана и тем самым принести жертву Одину в честь своей победы»[418]. Убийство в бою или казнь, таким образом, становились ритуальными. Интересно, что Асмунда в конце саги пронзает копьем сам Один — значит, он в итоге все равно получил свою жертву[419].
Все эти жуткие подробности вызывали среди ученых бурные дискуссии. С одной стороны, о том же Адаме Бременском известно, что «Деяния» он писал, основываясь не на собственных впечатлениях, а на свидетельствах очевидцев. Часто подмечают, что они могли корректироваться в соответствии, во-первых, с законами риторики, а во-вторых, со взглядами автора[420]. С другой стороны, археологические исследования в той же Старой Уппсале подтверждают многое из того, что он описывает. Даже о традиции жертвенных болот нам тоже известно — равно как, кстати, ручьев и колодцев, которые тоже находят археологи[421].
А еще, как вы уже наверняка догадались, элементы комплекса в Старой Уппсале, описанные Адамом Бременским, очень сильно напоминают ключевые элементы мироустройства из скандинавской мифологии. Большой зал, рядом с которым расположены дерево и колодец, исследователь Олоф Сюндквист соотносит с Вальхаллой, Иггдрасилем и колодцами под корнями мирового древа соответственно[422]. Выходит, что Старая Уппсала была эдаким воспроизведением Асгарда в срединном мире. Как ни забавно, этот факт часто засчитывают как в пользу описания Адама Бременского, так и наоборот: мол, взял и переложил мифологию на реальность, хорошенько сдобрив этот винегрет собственными предрассудками против страшных и жестоких язычников.
Реальность, впрочем, не всегда так безоблачна, как нам бы того хотелось. Ниже расположено фото жертвенного колодца из датского кругового замка (trelleborg) — форта круглой формы, который обносился валом и делился внутри на четыре равные части двумя перпендикулярными улицами. На самом деле таких колодцев в этом замке было три, и в двух из них нашли, помимо лошадиных, свиных, овечьих, собачьих и птичьих костей, еще и человеческие останки. Это кости четверых детей от четырех до семи лет и одного взрослого человека. В 2015 году в Danish Journal of Archaeology вышла статья с анализом этих останков. Точно установить причину смерти этих людей не удалось, но есть вероятность, что их все-таки принесли в жертву[423].
Согласно археологическим данным, большая резиденция знатного скандинава (возможно, даже конунга) располагалась на берегу озера Тиссё в Зеландии, Дания. Помимо внушительного пиршественного зала, она включала в себя маленький дом, несколько алтарей под открытым небом и даже рынок. В озере нашли вотивные клады с украшениями и оружием, а на местах отправления ритуалов — человеческие кости[424].
Жертвенный колодец из кругового замка. Дания, VII–X века.
Roar Skovmand, The National Museum of Denmark / Gotfredsen, A. B., Primeau, C., Frei, K. M., & Jørgensen L. A ritual site with sacrificial wells from The Viking Age at Trelleborg, Denmark. Danish Journal of Archaeology. 2014. № 3. Р. 145–163
Тем не менее понять, как умерли те, кому принадлежали эти кости, очень трудно, часто — практически невозможно. Археологам приходится ориентироваться на вторичные признаки, такие как расположение останков. Отрубленные головы, которые иногда находят в могилах, тоже мало что подтверждают: в некоторых случаях головы отделили от тела уже после смерти.
Итак, вопрос о человеческих жертвоприношениях сложен, но археологические данные показывают, что такая практика у древних скандинавов все-таки, похоже, была. Еще одним аргументом в пользу этого может стать давность традиции. Нередко очень древние останки находят в торфяных болотах — такие тела называют «болотными мумиями», поскольку они очень хорошо сохраняются. Таков, например, человек из Толлунда или женщина из Эллинга. Оба тела относят к временам железного века; считается, что они были повешены, однако сложно сказать, было это частью ритуала или же казнью. Еще одному найденному в болоте древнему человеку — человеку из Граубалле — перерезали горло.
Из Тацита мы знаем, что древние германцы (опять свевы, которым либо не везет с очевидцами, либо все-таки любо было принести кого-нибудь в жертву) совершали следующий ритуал: «Все народы одной с ними крови сходятся в лице своих представителей в определенное время в лес, священный для них благодаря верованиям их предков и внушаемому им издревле трепету; здесь они от имени всего народа убивают в жертву человека и таким ужасным действием начинают торжественно справлять свой варварский обряд»[425]. Также Тацит упоминает, что германцы приносили человеческие жертвы Меркурию (Водану, Одину)[426]. Наконец, Ибн Фадлан, в подробностях описавший похороны руса с жертвоприношением девушки, о котором мы упоминали в третьей главе, под «знатным русом» мог подразумевать скандинава.
Если этот факт вас расстроил, могу утешить лишь тем, что подобные практики существовали во многих древних культурах. Это не значит, что тогда не ценили человеческую жизнь, — как ни парадоксально, факт жертвоприношения как раз доказывает обратное. Ведь если ты пожертвуешь самым ценным, дабы боги проявили к тебе благосклонность, ты действительно их очень уважишь.
В этой главе мы уделили много внимания разного рода жестокостям — от кровной мести до жутких казней и человеческих жертвоприношений. Отнюдь не все «страшилки» из кино и видеоигр оказались мифами. И все-таки, если бы меня спросили, были ли древние скандинавы жестокими, я бы, пожалуй, ответила: не больше и не меньше других народов. Например, археологические свидетельства, которые, вероятно, указывают на существование практики человеческих жертвоприношений в древности, находят в разных точках мира: от Скандинавии до Африки, от Китая до стран Латинской Америки.
Древнему скандинаву бояться, впрочем, было кого и без мстительных соседей. Согласно представлениям того времени, мир вокруг населяло большое количество разнообразных существ, как добрых, так и злых.
В следующей главе именно о них мы и поговорим.