Видела дом,
далекий от солнца,
на Береге Мертвых,
дверью на север;
падали капли
яда сквозь дымник,
из змей живых
сплетен этот дом.
Хель (Hel) означает и «смерть», и один из загробных миров в скандинавской мифологии, который также известен нам как Хельхейм, и имя владычицы этого мира, дочери Локи. В этой главе мы порассуждаем о том, что же это за место такое — Хель, — кто им управляет и как туда попадают после смерти.
Для начала, впрочем, нужно уточнить: загробный мир не для воинов, а для тех, кто умер «мирной» смертью, может называться по-разному. Так, например, у Снорри Стурлусона в «Младшей Эдде» отмечается, что «дурные люди пойдут в Хель, а оттуда в Нифльхель». Вероятно, Снорри подразумевал, что Нифльхель (Niflhel) — это какое-то особое место для тех, кто отличился дурными поступками при жизни. Что, однако, вполне может быть очередным наложением христианских представлений о добре и зле на скандинавскую мифологию. В «Старшей Эдде» название Нифльхель упоминается как синоним загробного мира, который именуют здесь исключительно Хель (но не Хельхейм). Вот как великан Вафтруднир в споре с Одином говорит о себе[252]:
43. «О тайнах великих
богов и турсов
поведал я правду:
все девять миров
до дна прошел
и Нифльхель увидел,
куда смерть уводит».
43. Frá jǫtna rúnum ok allra goða
ek kann segja satt,
þvíat hvern hefi ek heim um komit;
níú kom ek heima fyr Niflhel
neðan, hinig deyja ór Helju halir.
В оригинальном тексте Хель упоминается напрямую, но, скорее всего, как существо, а не как место, и получается, что в мире, который называется Нифльхель, «люди умирают от Хели» («deyja ór Helju halir»).
Точно так же в начале «Снов Бальдра» Один едет в Нифльхель, но затем упоминается, что он помчался к «высокому Хель жилищу» («at hávu Heljar ranni»)[253]:
2. …оттуда он вниз
в Нифльхель поехал; встретил он пса,
из Хель прибежавшего.
2. …reið hann niðr þaðan
Niflheljar til, mœtti hann hvelpi,
þeim er ór Helju kom.
Специфика этого места из «Старшей Эдды» неясна. Очевидно, что это обитель смерти и мертвецов, но трудно сказать, чем же Хель отличается, например, от Вальхаллы.
В целом слово Хель происходит, вероятно, от древнегерманского *xaljō — «мир мертвых» / «смерть», родственного глаголу *xelanan («скрывать») и прилагательному *xēlaz («скрытый, тайный»)[254]. Английское hell произошло от того же корня. Термин «Хельхейм» же в «Эддах» не встречается вовсе, хотя чисто технически соединить hel и heim (дом), пожалуй, можно. Тем не менее слово не является аутентичным, хоть и прижилось в современной массовой культуре.
Давайте договоримся, что с этого момента я буду называть и загробный мир, о котором веду речь, и его повелительницу одним и тем же именем — Хель.
В предыдущей главе мы с вами представляли себя павшими в бою воителями, которым суждено было отправиться в Вальхаллу. На сей же раз нас ждет участь гораздо менее приятная: представьте себе, что ваша долгая жизнь завершилась не в пылу сражения, а в полном покое в глубокой старости. Поздравляю, вы отправляетесь в Хель. Во всяком случае, в «Младшей Эдде» сообщается, что после смерти туда уходят «люди, умершие от болезней или от старости»[255].
Мертвецы, обитающие в Хель, сами по себе тоже, вероятно, слабы. Например, когда в «Младшей Эдде» Хермод, один из сыновей Одина, путешествует в Хель, чтобы выручить оттуда своего брата Бальдра, страж моста через реку Гьёлль (Gjǫll) «сказала, что за день до того проезжали по мосту пять полчищ мертвецов, “так не меньше грохочет мост и под одним тобою, и не похож ты с лица на мертвого. Зачем же ты едешь сюда, по Дороге в Хель?”»[256]. То есть сила Хермода и его «непохожесть» на мертвеца становятся в один ряд как признаки его инаковости, чуждости по отношению к загробному миру и его обитателям.
Впрочем, для начала неплохо было бы понять, куда именно путешествуют те, кому суждено попасть в Хель.
Согласно «Речам Гримнира», Хель располагается под одним из корней Иггдрасиля[257]:
31. Три корня растут
на три стороны
у ясеня Иггдрасиль:
Хель под одним,
под другим исполины
и люди под третьим.
31. Þrjár rœtr standa á þrjá vega
undan aski Yggdrasils;
Hel býr undir einni, annarri hrímþursar,
þriðju mennskir menn.
В «Младшей Эдде» при описании путешествия Хермода Снорри Стурлусон делится с читателем некоторыми подробностями местной географии. Он рассказывает, что ехать Хермоду пришлось «девять ночей темными и глубокими долинами»[258], причем темными настолько, что всю дорогу Хермод ничего перед собой не разбирал. В конце концов он добрался до моста через реку Гьёлль, который был выстлан «светящимся золотом» (в оригинале у моста этого есть название — Gjallarbrú, буквально «мост через Гьёлль»). Мост охраняла дева по имени Модгуд (Móðguðr — «яростная битва»). Она распознала в Хермоде живого, а не мертвого и подсказала ему дальнейшую дорогу в Хель. По словам Модгуд, «дорога в Хель идет вниз и к северу»[259], то есть у Снорри Стурлусона загробный мир, скорее всего, холодный и противопоставлен, например, Асгарду, который располагается, видимо, на небесах, а значит, и Вальхалле[260]. В курганах, которые находят на территории Скандинавии начиная с бронзового века, вход сделан на южной стороне, а погребальная камера — на северной.
Из переводов на русский язык это может быть неочевидно, но «путь в Хель» — helvegr — в скандинавской мифологии специальное понятие. Если верить исследователю Рудольфу Зимеку, в нижненемецком и голландском языках были схожие понятия (Helwegen, Helwege), обозначавшие «путь на кладбище»[261]. Мысль о том, что усопшему необходимо преодолеть путь в загробный мир, разумеется, не уникальна.
Хермод едет в Хель выручать своего брата Бальдра. Манускрипт Nks 1867 4to, 1760.
Copenhagen: Det Kongelige Bibliotek
В самых разных культурах бытовали представления о том, что умершему нужно положить в могилу или на погребальный костер некие предметы, которые помогут ему по дороге на тот свет или позволят преодолеть некое испытание. В древнегреческой мифологии необходимо было положить мертвецу в рот монету, которой он расплатится с Хароном, чтобы тот перевез его в Аид через реку Стикс. Древние египтяне наносили на мумии изображения уаджета, глаза бога Гора, который должен был помочь умершему пройти испытания на пути в загробный мир Дуат. Вяйнямёйнен из карело-финской «Калевалы» по дороге в царство мертвых Маналу пробирается через кустарник и заросли, а затем тоже переправляется через реку, но лодку для переправы приходится сначала заслужить.
Герои же древнескандинавских мифов отправлялись на погребальный костер со всем имуществом и даже некоторыми домочадцами. Например, на ладью Бальдра, которую «хотели спустить в море и зажечь на ней погребальный костер»[262], возвели его коня в сбруе, уложили умершую от горя жену Бальдра, Нанну (Nanna), а Один положил на костер сына золотое кольцо Драупнир. Кольцо это сковали карлики, и оно было волшебным, поскольку «каждую девятую ночь капает из него по восьми колец такого же веса»[263]. В сюжете о Сигурде есть похожий эпизод: валькирия Брюнхильд не выдерживает горя по погибшему возлюбленному, убивает себя мечом и перед смертью велит сжечь ее на одном костре с Сигурдом.
В «Саге о Гисли, сыне Кислого» упоминается интересная деталь. Перед похоронами одного из героев Гисли обязуется сделать для покойного «башмаки Хель» (helskó) и поясняет: «Есть обычай обувать покойного в башмаки Хель, чтобы в них он вошел в Вальхаллу. Я сделаю это для Вестейна. — И, покончив с этим, он сказал: — Я не умею завязывать башмаков Хель, если эти развяжутся»[264]. Больше «башмаки Хель» нигде не упоминаются, и уж тем более неясно, зачем они нужны усопшему, который направляется в Вальхаллу.
Вы, наверное, заметили, что практически во всех упомянутых случаях из мифов самых разных народов героям предстояло не только проходить испытания, но и переплывать реки, чтобы попасть в загробный мир. Река — очередная граница, к тому же еще и водная, то есть связанная со хтоническими силами. Многим крупным рекам, в долине которых в разные эпохи жили разные народы, часто придавалось сакральное значение. Реки становились не только границами между миром живых и мертвых. В некоторых культурах реку связывали с речью и мыслью (как, например, Сарасвати в индийской мифологии), иногда реки персонифицировали (как индийскую же Гангу), или у рек могло быть отдельное божество, как греческий Нил (которого не стоит путать с реально существующей рекой Нил в Египте)[265]. Еще река часто становилась для разных народов осью мира или была каким-либо образом связана с мировым древом. В скандинавской мифологии все реки, включая и Гьёлль, берут начало из одного источника[266]:
26. Эйктюрнир олень,
на Вальхалле стоя,
ест Лерад листву;
в Хвергельмир падает
влага с рогов —
всех рек то истоки:
27. Сид и Вид,
Сёкин и Эйкин,
Свёль и Гуннтро,
Фьёрм и Фимбультуль…
28. …Вёнд и Стрёнд,
Гьёлль и Лейфтр, —
те — в землях людей,
но в Хель стремятся.
26. Eikþyrnir heitir hjǫrtr er stendr
á hǫllu Herjafǫðrs
ok bítr af Læraðs limum;
en af hans hornum drýpr í Hvergelmi,
þaðan eigu vǫtn ǫll vega:
27. Síð ok Víð,
Sœkin ok Eikin,
Svǫl ok Gunnþró,
Fjǫrm ok Fimbulþul…
28. ] …Vǫnd ok Strǫnd,
Gjǫll ok Leiptr, þær falla gumnum
nær, en falla til Heljar heðan.
Я сильно сократила 27-ю и 28-ю строфы «Речей Гримнира», поскольку там перечисляется множество рек, и все они, согласно Гримниру (Одину), берут начало в небе, на крыше Вальхаллы, где питается листьями с дерева Лерад олень Эйктюрнир, и протекают через Мидгард («земли людей») в загробный мир. Таким образом, они как бы дублируют ось мира (Иггдрасиль) и вписываются в трехчастную структуру скандинавской космогонии[267]. В итоге получается, что водная граница на пути в Хель обусловлена самим строением мира. Это естественная граница между миром живых и миром мертвых.
Стоит заметить, что в «Младшей Эдде» эта структура описана несколько более запутанно. В «Видении Гюльви» Равновысокий говорит: «За многие века до создания земли уже был сделан Нифльхейм. В середине его есть поток, что зовется Кипящий Котел, и вытекают из него реки: Свёль, Гуннтра, Фьёрм, Фимбультуль, Слид и Хрид, Сюльг и Ульг, Вид, Лейфт. А река Гьёлль течет у самых врат Хель»[268]. Позднее Высокий упоминает и другие реки: «Надо еще рассказать и об олене Эйктюрнире. Он стоит на Вальхалле и объедает ветви того дерева, а с рогов его каплет столько влаги, что стекает она вниз в поток Кипящий Котел, и берут оттуда начало реки: Сид, Вид, Сёкин, Эйкин, Свёль, Гуннтро, Фьёрм, Фимбультуль, Гипуль, Гёпуль, Гёмуль, Гейрвимуль. Они протекают через селенья асов. Другие реки называются: Тюн, Вин, Тёлль, Хёлль, Град, Гуннтраин, Нют, Нёт, Нённ, Хрённ, Вина, Вегсвинн, Тьоднума»[269]. То есть структура остается фактически той же, но подается она куда более разрозненно. Также возникает ощущение, что река Гьёлль какая-то особенная из-за близости к Хель — в «Старшей Эдде» же туда стремятся все реки.
В отличие от древних греков или египтян, скандинавским героям достаточно было, по-видимому, просто пересечь реку Гьёлль по мосту Гьялларбру, чтобы оказаться в загробном мире. Во всяком случае, Хермод ничего не отдает Модгуд, а она не вынуждает его проходить никакие испытания и сразу прямо отвечает на его вопрос о том, не проезжал ли по этой дороге Бальдр. Более того, и Модгуд, и мост, который она сторожит, упоминаются именно в «Младшей Эдде», а не в «Старшей» — вполне возможно, что этот образ возник уже в христианскую эпоху. Еще золотой мост через реку в «мир чудовищ» упоминается в «Деяниях данов» Саксона Грамматика в рассказе о том, как датский король Гормо (Gormo) хотел добраться до места обитания некоего Геруда (Geruthus), обладавшего несметными сокровищами. Путь к Геруду был полон опасностей, и его описание в какой-то момент начинает сильно напоминать путешествие в царство мертвых:
«Гудмунд [брат Геруда] пригласил их [Гормо и его проводника Торкилля] к себе в гости, и они, сев на его повозки, поехали к нему. По дороге они увидели реку, через которую был перекинут золотой мост. Они хотели было перейти через него, но Гудмунд отговорил их от этого намерения, сказав, что эта река разделяет мир людей и мир чудовищ и что никому из смертных не позволено переходить на другую сторону»[270].
В комментариях этот эпизод напрямую связывают с описанием моста Гьялларбру из «Младшей Эдды»[271]. Этот источник, впрочем, тоже достаточно поздний. Из «Речей Гримнира», которые относят еще к языческим временам, нам известно лишь то, что в Хель стремятся реки, берущие начало в колодце Хвергельмир.
Испытанием для Хермода можно счесть разве что эпизод, в котором он оказался перед «решетчатыми воротами в Хель»[272]. Дело в том, что ворота перед Хермодом никто не открыл — возможно, потому, что он и не умирал, ведь мы только что выяснили у Саксона Грамматика, что смертным просто так мир мертвых (или «мир чудовищ») посещать не положено. Поскольку Один одолжил Хермоду своего восьминогого скакуна Слейпнира, Хермод преодолел ворота в Хель с помощью волшебного помощника[273]: он «спешился, затянул коню подпругу, снова вскочил на него, всадил в бока шпоры, и конь перескочил через ворота, да так высоко, что вовсе их не задел»[274]. В «Старшей Эдде» такого эпизода мы тоже не найдем.
Пара путешественников в Хель в «Старшей Эдде», впрочем, тоже есть, но мотив этот встречается уже в поздних песнях. Например, в «Снах Бальдра» Один едет в Хель, чтобы побеседовать с мертвой вёльвой. Впрочем, все описание его путешествия сводится к встрече с неким безымянным псом[275]:
2. …встретил он пса,
из Хель прибежавшего.
3. У пса была грудь
кровью покрыта,
на отца колдовства
долго он лаял;
дальше помчался —
гудела земля —
Один к высокому
Хель жилищу.
2. …mœtti hann hvelpi, þeim er ór
Helju kom.
3. Sá var blóðugr um brjóst framan,
ok galdrs fǫður gól um lengi;
fram reið Óðinn, foldvegr dunði,
hann kom at hávu Heljar ranni.
Иногда этим псом считают Гарма. Но Гарм, во-первых, упоминается и в «Старшей Эдде», и в «Младшей» в связи с Гнипахеллиром (согласно Снорри Стурлусону — пещерой, в которой пес заточен, скованный цепями), а не загробным миром. А во-вторых, как уже отмечалось, Гарм может быть альтернативным именем Фенрира. Как бы там ни было, серьезным препятствием на пути Одина он не становится, хотя кровь на груди пса иногда трактуют как свидетельство того, что он нападает на тех, кто пытается покинуть Хель, или на живых, которые пытаются туда проникнуть[276]. В любом случае на Одина он не бросается — возможно, потому что Один в том числе бог мертвых и сам умирал, когда добывал руны, а потому вход в Хель ему разрешен.
Любопытно, что Одину, несмотря на то что он уже пребывает в загробном мире, приходится искать могилу вёльвы (располагается она «на восток от ворот» — видимо, ворот в Хель) и воскрешать ее. Такой прием, впрочем, может быть подражанием «Прорицанию вёльвы», где содержится намек на то, что Один тоже воскрешает провидицу, чтобы расспросить о грядущем.
Помимо Одина из «Снов Бальдра», в «Старшей Эдде» в Хель путешествует еще и валькирия Брюнхильд в «Поездке Брюнхильд в Хель». Эта песнь, в отличие от «Снов», входит в Codex Regius, но все равно считается написанной довольно поздно, в XI веке. В ней Брюнхильд едет в Хель следом за Сигурдом, который, как мы помним, умер не в бою — версии его гибели разнятся, но его в любом случае обманули братья Гудрун. Как и в «Снах Бальдра», таких подробностей про путь в Хель, как у Снорри Стурлусона, мы в «Поездке» не находим — вся песнь состоит из ответа Брюнхильд великанше, которая не разрешает ей ехать через свой двор. Великанша обвиняет Брюнхильд в том, что она едет в Хель «за мужем чужим», а также в погибели Гьюкунгов (братьев Гудрун, сыновей конунга Гьюки). Брюнхильд же защищается, рассказывая о себе и своих отношениях с Сигурдом. Великанша становится своего рода испытанием для Брюнхильд, хотя в ее случае как раз в этом и заключается главная странность, ведь Брюнхильд уже мертва и в любом случае должна отправиться в Хель.
«Поездка» отчасти цитируется в «Пряди о Норна-Гесте», включенной, в свою очередь, в две рукописи «Большой саги об Олаве Трюггвасоне». Согласно сюжету этой пряди, ко двору норвежского конунга Олава, сына Трюггви, прибывает некто по имени Гест (Gestr, то есть «гость» или «чужак»). Гест — отличный рассказчик, который как-то раз поведал Олаву и его людям о Сигурде. Сюжет «Поездки Брюнхильд в Хель» там тоже пересказан, но с некоторыми новыми деталями:
«Гест отвечает:
— Брюнхильд убила тогда семерых своих рабов и пять рабынь, а себя пронзила мечом и приказала отвезти вместе с ними на костер и сжечь. Был тогда сложен один костер для нее, а другой для Сигурда, и сперва был сожжен он, а потом Брюнхильд. Ее отвезли на повозке, покрытой бархатом и пурпурными тканями, и вся она сияла от золота. Так ее и сожгли.
<…>
— Когда Брюнхильд везли на костер по дороге в Хель, проезжали мимо скал, где жила одна великанша. Она стояла перед входом в пещеру в меховой одежде и черная с виду.
В руке у нее была длинная хворостина. Она сказала:
— Я хочу положить эту хворостину на твой костер, Брюнхильд, но было бы куда лучше, если б ты была сожжена заживо за свои козни, потому что это из-за тебя был убит Сигурд Убийца Фафнира, достойнейший муж, о котором я часто заботилась. И я отмщу тебе за это, сложив про тебя такую песнь, что ты станешь ненавистна всякому, кто услышит, что в ней говорится»[277].
Вопреки тому, что в «Краткой Песни о Сигурде» Брюнхильд просит сжечь ее на одном костре с Сигурдом[278], Гест придерживается версии из «Поездки», в которой «Брюнхильд была сожжена на другом костре». Также стоит заметить, что в рассказе Геста Брюнхильд встречает великаншу по дороге на костер, который при этом назван «костром по пути в Хель» («Þá er Brynhildi var ekit til brennunnar á helveg»). «Прядь о Норна-Гесте» относят к концу XIII — началу XIV века, то есть к тому периоду, когда верования, на которых основаны легенды о Сигурде и Брюнхильд, уже наложились на христианскую веру и стало крайне трудно отделить одно от другого. Интересно, не соединились ли в этом тексте воедино представления о helvegr и как буквально о пути в загробный мир, и как о дороге на кладбище.
Модгуд — страж моста Гьялларбру. Иллюстрация Луиса Му, 1929.
Moe, Louis Maria Niels Peder Halling. Ragnarok: En Billeddigtning. København, A. F. Høst, 1929. [18]. MyNDIR: My Norse Digital Image Repository. Ed. P. A. Baer. 2025. Edition 2.6.4. Victoria, B. C.: Humanities Computing and Media Centre, University of Victoria
В эпоху романтизма увлечение национальной историей и мифологией в интеллектуальных кругах превратилось во всеобщую моду. Именно XIX веку мы обязаны прогрессом в изучении языков и развитием лингвистики как науки, а также появлением ученых, которые стали видными специалистами своего времени в области германистики и скандинавистики. Писатели тоже часто вдохновлялись различными древностями — так, например, среди скандинавских богов появился еще один путешественник в Хель. Случилось это благодаря датскому писателю-романтику Адаму Готлобу Эленшлегеру (1779–1850), который сочинил поэму «Боги севера» (Nordens guder), вдохновившись скандинавскими мифологическими сюжетами. В частности, там есть сюжет о путешествии Тора в Хель — он проходит загробный мир по пути в Утгард[279]. Эленшлегер дополняет уже известный миф о путешествии Тора к великанам вместе с Локи.
В любом случае если само слово helvegr встречается, например, в «Прорицании вёльвы», которая считается преимущественно языческой, то вот подробности «пути в Хель» известны нам из более поздних источников. Это не означает, впрочем, что все детали, о которых писали Снорри Стурлусон и Саксон Грамматик или о которых рассказано в «Пряди о Норна-Гесте», обязательно вымышлены и не имеют совсем ничего общего со скандинавскими языческими верованиями. Мышление и представления о мире исландца IX–X веков и XIII века наверняка отличались, но, как писал Михаил Стеблин-Каменский, «установить, что люди древнеисландского общества думали о язычестве и христианстве, действительно очень трудно. В “Саге об исландцах” ничего не говорится, конечно, о том, что Снорри думал о язычестве или христианстве»[280]. Стеблин-Каменскому же принадлежат следующие строки: «Сочетание христианской веры с верой в языческих богов было, по-видимому, широко распространено в Исландии и сохранилось и позднее. По словам исландцев, живущих в наше время [имеются в виду 1970-е годы], еще их деды подчас верили не только в разные сказочные существа — скрытых жителей и т. п., но и в Одина и в Тора, хотя и считали себя христианами»[281].
Отделить одно от другого сложно, а подчас и невозможно. Поэтому давайте сойдемся на том, что будем понимать helvegr как долгую дорогу в загробную жизнь, куда отправляться нужно хорошо снаряженным — и готовиться к испытаниям по пути.
Примерно так же запутанно и неясно, как с описанием местонахождения мира под названием Хель и дороги туда, обстоят дела с описанием самого загробного мира для старых и больных.
«Младшая Эдда» рисует мрачную и печальную картину: «Там у нее [у Хель] большие селенья, и на диво высоки ее ограды и крепки решетки. Мокрая Морось зовутся ее палаты, Голод — ее блюдо, Истощение — ее нож, Лежебока — слуга, Соня — служанка, Напасть — падающая на порог решетка, Одр Болезни — постель, Злая Кручина — полог ее»[282]. Высокие ограды и крепкие решетки, вероятно, намекают на правило, согласно которому раз вошедший в Хель никак уже не сможет покинуть это место. В остальном же описание владений Хель навевает тоску: в ее палатах нет тепла, там сыро и неуютно, нечего есть и всюду царят болезни. Эта картина не идет ни в какое сравнение с сиянием Вальхаллы, где вдоволь и еды, и питья, а доблестные эйнхерии каждый день сражаются и пируют.
А что же в «Старшей Эдде»? Часто Хель как название одного из загробных миров используется в проклятиях, которые посылают друг другу боги. Например, в «Поездке Скирнира» — песни о том, как Фрейр влюбился в девушку по имени Герд из Ётунхейма и отправил своего слугу Скирнира, чтобы уговорить ее встретиться, — последним аргументом Скирнира в беседе с Герд становится прямая угроза наложить на нее заклятие. Так, он обещает убить ее отца, великана Гюмира, а саму Герд обратить в чудовище и сделать так, чтобы она никогда не вышла замуж. В частности, он говорит: «На орлиной скале / ты будешь сидеть, / не глядя на мир, / Хель озирая» («Ara þúfu á skaltu ár sitja, / horfa heimi ór, snugga Heljar til»)[283].
А в «Перебранке Локи» Тор грозится Локи смертью за оскорбления богов[284]:
63. Мерзостный, смолкни!
Принудит к молчанью
тебя молот Мьёлльнир!
Хрунгнира гибель
швырнет тебя в Хель
к воротам смерти.
63. Þegi þú, rǫg vættr! Þér skal
minn þrúðhamarr, Mjǫllnir, mál fyrnema;
Hrungnis bani mun þér í Hel koma,
fyr nágrindr neðan!
Получается, что само пребывание в Хель в «Старшей Эдде» не описано — обо всех лишения и неудобствах, которые претерпевают там мертвецы, мы знаем в основном от Снорри Стурлусона. В процитированных же песнях Хель, на мой взгляд, ассоциируется в первую очередь со смертью как таковой — не зря вёльва в «Прорицании», описывая Рагнарёк, говорит о том, что с наступлением конца мира «в Хель идут люди», явно подразумевая просто очень большое количество погибших. Точно так же и в упомянутых эпизодах я бы воспринимала все метафоры, связанные с Хель, как развернутые угрозы смертью. В других песнях «Старшей Эдды», а также в сагах часто встречаются выражения со значением «отправить в Хель / в сторону Хель», то есть убить.
Из «Речей Альвиса» в «Старшей Эдде» мы можем предположить, как в скандинавском загробном мире называются некоторые явления. В этой песни Тор беседует с карликом Альвисом (Alvíss — «Всезнающий»). Альвис пришел свататься к дочери Тора в отсутствие самого Тора, а значит, не спросил его разрешения на брак. Когда Тор вернулся домой (случилось это ночью — это важное обстоятельство), то дочь замуж за Альвиса отдавать не пожелал. Он сделал вид, что устраивает Альвису своего рода испытание, и попросил его рассказать о том, как устроены разные миры. На самом же деле Тор просто схитрил и намеренно задержал Альвиса своими вопросами до первых лучей солнца. На беду Альвиса, карлики на солнце обращаются в камень — именно это с ним и произошло.
Тор беседует с Альвисом. Иллюстрация Уильяма Гершома Коллингвуда, 1908.
Bray, Olive. The Elder or Poetic Edda; commonly known as Saemund’s Edda. London Printed for The Viking Club. 1908 / Robarts — University of Toronto
Вопросы Тора носят примерно тот же характер, что и вопросы Одина и его соперника в «Речах Вафтруднира», только Тор в первую очередь интересуется, как называются различные природные явления у разных народов: асов, ванов, великанов, альвов, карликов. В частности, согласно ответам Альвиса, свои названия некоторых явлений есть и в Хель: луна там называется Колесом («kalla hverfanda hvél Helju í»), туча — Шлемом-Невидимкой («kalla í Helju hjálm huliðs»), ветер — Порывистым («kalla í Helju hviðuð»), огонь — Стремительным («kalla í Helju hrǫðuð»), лес — Порослью Склонов («kalla hlíðþang halir»), ячмень — Поникшим («kalla í Helju hnipinn»), пиво — медом («en í Helju mjǫð»)[285].
Альвис обратился в камень. Иллюстрация Уильяма Гершома Коллингвуда, 1908.
Bray, Olive. The Elder or Poetic Edda; commonly known as Saemund’s Edda. London Printed for The Viking Club. 1908 / Robarts — University of Toronto
Интереснее, впрочем, другое. Совершенно неясно, зачем это вдруг Тору прибегать к подобным хитростям, ведь в других эддических песнях он обычно решает все свои проблемы с помощью грубой силы. Здесь можно возразить, что в «Песни о Харбарде», которую относят к языческой эпохе, искусство красноречия Тору тоже не чуждо — там Тор ведет перебранку с Одином, который, как всегда, скрывшись за чужим обличьем, отказывается переправлять его через реку. Вот только Один хитрит в ходе этого диалога, а Тор в основном лишь угрожает и обещает отомстить. В «Речах Альвиса» же Тор становится немного похож на Одина: никакими знаниями в ответ он с Альвисом не делится и особой мудрости не проявляет, но зато изобретает ловушку для карлика.
Причина таких странных метаморфоз Тора может крыться в том, что «Речи Альвиса» написаны были, вероятно, в XII веке. Эта песнь вполне могла быть подражанием «Речам Вафтруднира», в которых аутентичные смыслы и характеры героев оказались утрачены. Возникают сомнения и в аутентичности названий, которые перечисляет Альвис, — часть из них либо встречаются только в скальдической поэзии, либо не встречаются больше нигде[286]. Получается, Луна-«Колесо», «Поросль Склонов» и «Поникший» ячмень, скорее, изобретение какого-нибудь скальда.
Зато из «Снов Бальдра» можно заключить, что в Хель как минимум часто царит непогода, когда восставшая из мертвых вёльва говорит Одину[287]:
5. <…> Снег заносил меня,
дождь заливал
и роса покрывала, —
давно я мертва.
5. <…> Var ek snivin snjóvi ok slegin regni
ok drifin dǫggu — dauð var ek lengi!
Тут, правда, тоже придется вспомнить о том, что текст относится к одному из поздних слоев «Старшей Эдды», а значит, не до конца ясно, были у подобных представлений более древние основания или нет. Тем не менее снег и холод — ассоциация с мертвыми, которая встречается и в более ранних песнях. Например, в «Прорицании вёльвы» описано еще одно место, которое тоже находится на севере, как и Хель, или, по крайней мере, с «дверью на север». Там тоже живут мертвецы. Вот как о нем рассказывает вёльва[288]:
38. Видела дом,
далекий от солнца,
на Береге Мертвых,
дверью на север;
падали капли
яда сквозь дымник,
из змей живых
сплетен этот дом.
37. Sal sá hon standa sólu fjarri,
Nástrǫndu á, norðr horfa dyrr;
fellu eitrdropar inn um ljóra
sá er undinn salr orma hryggjum.
39. Там она видела —
шли чрез потоки
поправшие клятвы,
убийцы подлые
и те, кто жен
чужих соблазняет;
Нидхёгг глодал там
трупы умерших,
терзал он мужей —
довольно ли вам этого?
38. Sá hon þar vaða þunga strauma
menn meinsvara ok morðvarga,
ok þanns annars glepr eyrarúnu;
þar saug Niðhǫggr nái framgengna,
sleit vargr vera. Vituð ér enn, eða hvat?
«Младшая Эдда» заимствует это описание: «На Берегах Мертвых есть чертог огромный и ужасный, дверью на север. Он весь свит из змей, как плетень. Змеиные головы смотрят внутрь чертога и брызжут ядом, и оттого по чертогу текут ядовитые реки. Те реки переходят вброд клятвопреступники и злодеи-убийцы»[289].
На «Прорицание вёльвы» тоже уже могло влиять христианство, поэтому вполне возможно, что описание Берега Мертвых (Nástro̧nd) — это очередная попытка внедрить христианскую идею воздаяния после смерти в языческий текст. Трудно утверждать, какое конкретно место занимает Берег Мертвых в скандинавской мифологической географии. Поскольку находится он на севере, возможно, он расположен где-то в Хель или по пути в Хель. Змеи, очевидно, хтонический символ, поскольку эти существа связывались в мифологиях разных народов (особенно в развитых, поздних мифологиях) с землей и водой, с низом, с чем-то сокрытым, их часто наделяли негативными чертами[290]. А казнь в яме со змеями — образ, часто встречающийся в скандинавских текстах (мы подробнее разберем его в следующей главе).
Как бы там ни было, большая часть того, что мы знаем о Хель как о загробном мире, дошла до нас из поздних источников. Несколько иная ситуация складывается с великаншей Хель, которая повелевает этим миром.
Как и в случае с валькириями, которые забирают павших воинов в Вальхаллу, Хель как смерть или как персонификация смерти тоже скорее удерживает, а не убивает. Страх же перед ней если и есть, то основывается на ее неотвратимости — того, кто отправился в загробный мир, Хель уже ни за что не отпустит назад.
Для лучшего понимания образа Хель интересно проследить, в какой момент она как существо стала отделяться от Хель как места.
Хель. Иллюстрация Эрика Вереншёлля, 1899.
Snorri Sturluson; Storm, Gustav. Snorre Sturlasøn: Kongesagaer oversat af dr. Gustav Storm med illustrationer af Halfdan Egedius, Christian Krogh, Gerhard Munthe, Eilif Peterssen, Erik Werenskiold, Wilhelm Wetlesen. Kristiania J. M. Stenersen. 1899 / Robarts — University of Toronto
В «Эддах» Хель называют великаншей и не причисляют ни к асам, ни к ванам. Также, в отличие от остальных детей Локи от великанши Ангрбоды, у Хель практически нет собственных устоявшихся мифологических сюжетов. Нам известна история о том, как Тор ловил Ёрмунганда, или о том, как связывали Фенрира, который откусил Тюру руку. Хель же фигурирует как второстепенный, хоть и важный персонаж в мифе о гибели Бальдра в «Младшей Эдде», но в «Старшей» при этом не упоминается.
Существуют разные точки зрения насчет того, является ли великанша Хель более поздней персонификацией места под названием Хель[291], или же, наоборот, сначала Хель воспринималась именно как владычица загробного мира и лишь затем, в более позднюю эпоху ее имя перенеслось на название места. Якоб Гримм называл Хель именем Халья, считал ее древнегерманской богиней загробного мира и полагал, что со временем персонификация исчезла, а осталось только название места, куда уходят мертвые. «Изначально Hellia не была ни самой смертью, ни злым созданием вообще: она не убивала и не мучила; она лишь принимала души умерших и строго удерживала их в своем обиталище. Из этого и развилась идея о некоем ужасном месте»[292]. Современная исследовательница скальдической поэзии Кейт Хеслоп отмечала, что, поскольку имя Хель, как указывалось выше, происходит от древнегерманского глагола со значением «скрывать», ее образ мог напрямую ассоциироваться у древних скандинавов с могилой[293].
Ранние свидетельства почитания Хель именно как богини загробного мира не слишком многочисленны, но крайне любопытны. Так, сохранились древнегерманские брактеаты — плоские тонкие золотые монеты, которые использовались как украшения в эпоху Великого переселения народов. Есть версия, что на двух из них может быть изображена Хель — это образцы под номерами IK14 и IK124. На них запечатлен человек на коне, который едет по дороге, а путь ему преграждает женщина с посохом, которую иногда и трактуют как Хель. Тут, впрочем, нужно учитывать, что обычно это лишь предположения — порой персонажей, изображенных на брактеатах или в виде маленьких фигурок, которые находят археологи, бывает непросто даже однозначно определить как мужчину или женщину[294].
Поскольку аргумент с брактеатами слишком шаткий, в «Старшей Эдде» (ни в ранних песнях, ни в поздних) Хель не упомянута совсем, а «Младшая Эдда» — слишком поздний текст, можно попробовать опереться на упоминания Хель в скальдической поэзии, которая цитируется в сагах. Например, у нас есть такой отрывок из «Перечня Инглингов» (Ynglingatal) норвежского скальда Тьодольва из Хвинира[295]:
7. Не утаю:
Себе на утеху
Владеет Хель
Дюггви конунгом.
Выбор на нем
Остановила
Локи дочь,
Сестра Волка.
И вождя
Народа Ингви
Нарви сестра
Крепко держит.
7. Kveðkat dul,
nema Dyggva hrør
Glitnis Gnô
at gamni hefr,
þvít jódís
Ulfs ok Narfa
konungmann
kjósa skyldi.
Ok allvald
Yngva þjóðar
Loka mær
of leikinn hefr.
«Перечень Инглингов» вообще сильно сконцентрирован на смерти: в этом тексте, который сохранился в «Саге об Инглингах» из «Круга Земного», описана гибель двадцати восьми королей, правивших на территории центральной Швеции и южной Норвегии. В конце XIX — начале XX века нередки были споры о датировке «Перечня Инглингов», поскольку одни ученые относили его к IX веку, а другие — к XII. Уже к середине прошлого века спор, впрочем, разрешился, и ныне авторитетные специалисты все-таки сошлись на ранней датировке «Перечня» — IX веке[296]. Еще есть версия, согласно которой поэма и вовсе могла просуществовать несколько сотен лет до того, как ее записали, а значит, сильно видоизмениться — в таком случае она очень древняя[297]. Если все-таки считать, что это дохристианский текст, тогда у нас есть описание того, как Хель забрала первого конунга из рода Инглингов, который умер своей смертью, то ли в мужья, то ли в любовники (точнее, забрала его труп, «dyggva hrør»). Это не единственное упоминание Хель в «Перечне»: всего она забирает четверых конунгов. Так, в 7-й строфе она, подобно валькирии, «выбирает» (kjósa) Дюггви; в 22-й «забирает» (taka) одного Хальвдана; в 24-й «приглашает» к себе (bjóða) другого Хальвдана, а в 23-й строфе Эйстейн сам к ней «уходит» (fara).
Исследователи часто обращают внимание на тесную связь между структурой «Перечня Инглингов» и смыслами, которые транслирует текст. Так, Ольга Смирницкая в своем подробном комментарии к этому тексту указывала на то, что имена конунгов тяготеют к началу строфы, в то время как «предикаты смерти» (глаголы в инфинитивной форме, связанные с гибелью конунгов) — к концу строфы. Это часто повторяющийся паттерн, который, по мнению Смирницкой, делает имя героя и действие, связанное с его гибелью, «двумя смысловыми центрами эпизода»[298].
Согласно Кейт Хеслоп, имеет также большое значение тот факт, что умершие конунги в тексте максимально пассивны, а вещи, явления, животные и прочие существа, ставшие причиной их гибели, наоборот, активны. Пассивность конунгов отражается в том, с какими подробностями описан процесс их умерщвления[299]: «отродье троллей / затоптало / даятеля злата»; «грыз владыку / Гарм углей, / громко воя»; «княжьей кровью / воины поле / окропили»; «сражен недугом / у Фюри сгорел / Фьёльнира родич»; «не клинок / настиг князя, / а кол кривой / конского корма»; «обруч бычий / горло сдавил / вождю дружины»[300] — и это примеры только из первых 12 строф, а всего их в «Перечне Инглингов» 27. Примером же активности тех, кто умерщвляет конунгов, — Смирницкая называла их «агенсами смерти» — можно считать тот факт, что уже упомянутые «предикаты» смерти, стоящие в конце строфы, то есть сильно акцентированные, относятся именно к ним. Это редкие для «Перечня» глаголы, которые обозначают, что конкретно каждый из «агенсов смерти» сотворил с тем или иным конунгом. Вот только, если Ольга Смирницкая совсем не включала Хель в перечень «агенсов смерти» и видела разницу между тем, как Тьодольв описывает их и Хель (якобы Хель только через родственные связи: «сестра Волка и Нарви», «дочь Локи», «дочь брата Бюлейста», «дочь Хведрунга»), то Кейт Хеслоп, хоть и не использует термин «агенсы смерти», но фактически включает Хель в этот ряд.
Также Хеслоп отмечает, что большинство «агенсов смерти» — женского пола[301], и видит в описании гибели некоторых конунгов сексуальный подтекст. Помимо непосредственно Хель, которая «владеет Дюггви конунгом», в эпизоде гибели одного из правителей, Ингвара, может содержаться намек на Ран, богиню сетей и известную губительницу моряков. Ингвар погиб в бою с «эстов ратью» и похоронен был, видимо, на морском берегу или вовсе в море: в строфе упоминается, что волны ему «поют для услады» — «at gamni kveðr»[302]. Согласно Кейт Хеслоп, у слова gaman («игра» либо «удовольствие», «наслаждение»[303]) есть сексуальные коннотации, а волны в упомянутой строфе женского пола, что как раз и можно считать за отсылку к Ран[304]. Выходит, что к конунгам из «Перечня Инглингов» смерть всегда приходит в облике потусторонней женщины, связанной с хаосом, подводным или подземным миром[305], к некоторым даже буквально колдунья (как та, что заколдовала и погубила конунга Ванланди). Такой образ встречается не только в «Перечне», но и в скальдической поэзии вообще. Вот, например, описание Хель из поэмы Эгиля Скаллагримссона «Утрата сыновей» (Sonatorrek)[306]:
25. Тошно стало!
Стоит на мысу
в обличье страшном
Волчья сестра.
Все же без жалоб
буду ждать
по всей охоте
Хель прихода.
25. Nú erum torvelt;
Tveggja bága
njǫrfa nipt
á nesjum stendr.
Skalk þó glaðr
með góðan vilja
ok óhryggr
heljar bíða.
Важно и замечание Кейт Хеслоп о том, что в такой поэме, как «Перечень Инглингов», где конунги то и дело умирают в боях, до странности мало упоминаний Одина и совсем не упомянута Вальхалла. На деле Один упомянут в «Перечне» всего один раз, как раз в строфе, посвященной Ванланди, которого колдунья отправила «к брату Вили», то есть к Одину. Более того, контекст у этого упоминания совсем не героический, ведь Ванланди умер не в бою, а от ночного кошмара, который на него наслала ведьма. Выходит, что отправившегося к Одину Ванланди именно «замучили» (он «es mara kvalði», «замученный марой», то есть ночным кошмаром)[307]. В сравнении с такой мрачной картиной действия Хель выглядят куда менее ужасными: она «приглашает» и «выбирает», но не мучает, а возможно, даже и приносит удовольствие, подобно Ран и ее волнам.
Интересно, что другой поэт, Эйвинд Погубитель Скальдов, в поэме «Перечень Халейгов» (Háleyjgatal), написанной тем же размером, что и «Перечень Инглингов», но с разницей примерно в восемь десятков лет, наоборот постоянно упоминает Одина в контексте смерти героев. Кейт Хеслоп, с опорой на работы другого видного современного скандинависта, Терри Ганнелла, предполагает, что Эйвинд противопоставлял одиническую версию загробного мира более ранней традиции изображения смерти как потусторонней женщины, и эти два представления о загробном мире могли сосуществовать параллельно в разных частях Скандинавии[308]. В «Младшей Эдде» Хель больше никак не ассоциируется с любовными делами: у нее нет ни мужа, ни потомства, ее не определяют как чью-нибудь жену или возлюбленную, но исключительно как дочь или сестру.
Помимо указаний на родственные связи, описание Хель у Снорри Стурлусона снабжено в основном внешними подробностями: «А великаншу Хель Один низверг в Нифльхейм и поставил ее владеть девятью мирами, дабы она давала приют у себя всем, кто к ней послан… <…> Она наполовину синяя, а наполовину — цвета мяса, и ее легко признать потому, что она сутулится и вид у нее свирепый» («Hel kastaði hann í Niflheim ok gaf henni vald yfir níu heimum at hon skipti ǫllum vistum með þeim… <…> Hon er blá hálf en hálf með hǫrundar lit — því er hon auðkend — ok heldr gnúpleit ok grimlig»)[309]. Может возникнуть впечатление, что подобный устрашающий вид делает Хель буквально полумертвой, поскольку цвет, обозначаемый словом blár, часто используется в средневековой скандинавской литературе в связи со смертью или насилием, для описания трупов или синяков от ударов. Еще в этот цвет порой одеты герои саг, которые собираются кого-нибудь убить[310]. Один в «Речах Гримнира» тоже отправляется к Гейррёду в плаще этого цвета — «í feldi blám». Гейррёд, как мы помним, в итоге умирает. Самих мертвецов тоже могли сравнивать с Хель по цветовому признаку: в «Саге о Греттире» об умершем, который затем восстал из могилы и тревожил живых, сказано, что он был «blár sem Hel» («того же цвета, что и Хель»).
Правда, мы не можем точно определить, что такое blár, хоть это прилагательное и переведено как синий. На самом деле оно могло означать и синий, и черный, — если вообще не просто любой темный цвет[311]. Часто перевести на русский язык обозначения цвета с сохранением полного спектра значений оригинала невозможно, поскольку нужно учитывать и примеры употребления слова, и степень известности того или иного цвета конкретному народу в конкретное время.
Со словом hǫrund тоже все не так просто: в словаре есть значения «кожа» и «мясо», а еще оно встречается в составных словах, означающих светлый цвет лица[312]. Поэтому вполне возможно, что Хель не «наполовину синяя, а наполовину цвета мяса», а кожа ее наполовину темная, наполовину светлая. Blár тоже могло использоваться для описания цвета кожи: слово blámenn в значении «люди с темной кожей» встречается в самом начале «Саги об Инглингах». Такая внешность, вероятно, результат пограничной природы Хель, ее инаковости по отношению к миру живых.
Есть в описании Хель из «Младшей Эдды» и еще одна деталь. Возникает вопрос: как трактовать слова о том, что Один, дословно, «дал ей власть над девятью мирами» («gaf henni vald yfir níu heimum»)? Скорее всего, речь идет о том, что в Хель попадают существа из всех возможных миров, и Хель-великанша властна над ними в том смысле, что заберет к себе всех, кто не отправляется в Вальхаллу или Фолькванг.
Не исключение здесь даже боги, что видно на примере Бальдра.
Миф о гибели Бальдра, пожалуй, один из самых известных скандинавских мифов, если не самый известный. В «Старшей Эдде» он полностью не рассказан — в разных песнях упоминаются лишь отдельные детали, — а вот в «Младшей Эдде» ему уделено очень много внимания. Также сильно видоизменившийся и растерявший привязку к Рагнарёку рассказ о гибели Бальдра сохранился в «Деяниях данов» Саксона Грамматика.
Бальдр — один из сыновей Одина, самый светлый и прекрасный из богов. А еще самый известный путешественник в Хель. В «Младшей Эдде» о нем прямо говорится как о любимце асов: «О нем можно сказать только доброе. Он лучше всех, и его все прославляют. Так он прекрасен лицом и так светел, что исходит от него сияние. Есть растение, столь белоснежное, что равняют его с ресницами Бальдра, из всех растений оно самое белое. Теперь ты можешь вообразить, насколько светлы и прекрасны волосы его и тело. Он самый мудрый из асов, самый сладкоречивый и благостный»[313]. В «Старшей Эдде» подобных похвал Бальдру мы не прочтем, но зато узнаем, что его, вероятно, считали справедливым богом. Вот как описано место, где стоят палаты Бальдра, в «Речах Гримнира»[314]:
12. Седьмой — это Брейдаблик,
Бальдр там себе
построил палаты;
на этой земле
злодейств никаких
не бывало от века.
12. Breiðablik eru in sjúndu, en þar Baldr hefir
sér um gerva sali,
á því landi er ek liggja veit
fæsta feiknstafi.
В остальном он упоминается лишь в связи с собственной гибелью. Например, впервые в «Старшей Эдде» о нем говорится в «Прорицании вёльвы», и рассказ о его смерти предваряет строфы о Рагнарёке[315]:
31. Видала, как Бальдр,
бог окровавленный,
Одина сын,
смерть свою принял:
стройный над полем
стоял, возвышаясь,
тонкий, прекрасный
омелы побег.
32. Стал тот побег,
тонкий и стройный,
оружьем губительным,
Хёд его бросил.
У Бальдра вскоре
брат народился, —
он начал сражаться.
33. Ладоней не мыл он,
волос не чесал,
пока не убил
Бальдра убийцу;
оплакала Фригг,
в Фенсалир сидя,
Вальхаллы скорбь —
довольно ли вам этого?
31. Ek sá Baldri, blóðgum tívur,
Óðins barni, ørlǫg fólgin;
stóð um vaxinn, vǫllum hæri,
mjór ok mjǫk fagr, mistilteinn.
32. Varð af þeim meiði, er mær sýndisk,
harmflaug hættlig; Hǫðr nam skjóta;
Baldrs bróðir var of borinn snemma,
sá nam Óðins sonr einnættr vega.
33. Þó hann æva hendr né hǫfuð kembði,
áðr á bál um bar Baldrs andskota;
en Frigg um grét í Fensǫlum
vá Valhallar. Vituð ér enn, eða hvat?
Из этого отрывка ясно, что Бальдра убил Хёд, метнув в него некое оружие из омелы, а один из братьев Бальдра отомстил за него. О Хёде — в «Младшей Эдде» он тоже назван братом Бальдра — больше ничего не сказано, равно как и о роли Локи в произошедшем, хотя в других текстах эта деталь будет очень важна. Также из «Прорицания» мы знаем, что Бальдр вернется из мертвых после Рагнарёка[316]:
Смерть Бальдра. Иллюстрация из манускрипта NKS1867 4to, 1760.
Copenhagen: Det Kongelige Bibliotek
62. Заколосятся
хлеба без посева,
зло станет благом,
Бальдр вернется,
жить будет с Хёдом
у Хрофта в чертогах,
в жилище богов —
довольно ли вам этого?
60. Munu ósánir akrar vaxa,
bǫls mun alls batna; Baldr mun koma;
búa þeir Hǫðr ok Baldr Hropts sigtóptir,
vel, valtívar. Vituð ér enn, eða hvat?
При этом ни разу не упоминается, что Бальдр отправился именно в Хель. «Baldr mun koma» («Бальдр вернется назад») — так сказано в «Прорицании», но куда он ушел после смерти и откуда вернулся, не уточняется.
В научной литературе иногда обращают внимание на то, что Бальдр лишь в этом отрывке описан во взаимодействии с остальными героями — в других же текстах он всегда отсутствующий бог, как правило уже умерший[317]. Например, в «Речах Вафтруднира» спор между Одином и Вафтрудниром завершается упоминанием Бальдра[318]:
Один сказал:
54. «Я странствовал много,
беседовал много
с благими богами;
что сыну Один
поведал, когда
сын лежал на костре?»
Вафтруднир сказал:
55. «Никто не узнает,
что потаенно
ты сыну сказал!
О кончине богов
я, обреченный,
преданья поведал!
С Одином тщился
в споре тягаться:
ты в мире мудрейший!»
Óðinn kvað:
54. «Fjǫlð ek fór, fjǫlð ek freistaðak,
fjǫlð ek reynda regin:
hvat mælti Óðinn, áðr á bál stigi,
sjálfr, í eyra syni?»
Vafþrúðnir kvað:
55. «Ey manni þat veit, hvat þú í árdaga
sagðir í eyra syni;
feigum munni mælta ek mína
forna stafi
ok um ragna rǫk.
Nú ek við Óðin deildak mína orðspeki;
þú ert æ vísastr vera!»
Из последнего вопроса Одина Вафтрундиру очевидно, что Бальдра уже нет в живых. Точно так же упомянута его гибель в «Перебранке Локи»[319]:
[Фригг сказала: ]
27. «Будь тут со мной
у Эгира в доме
Бальдру подобный,
ты б не покинул
пиршество асов
без схватки жестокой».
[Локи сказал: ]
28. «Хочешь ты, Фригг,
дальше послушать
дерзкие речи:
из-за меня ведь
Бальдр не вернется
к тебе никогда».
Frigg kvað:
27. «Veiztu, ef ek inni ættak, Ægis hǫllum í
Baldri líkan bur,
út þú né kvæmir frá Ása sonum,
ok væri þá at þér vreiðum vegit!»
Loki kvað:
28. «Enn vill þú, Frigg, at ek fleiri telja
mína meinstafi?
Ek því réð, er þú ríða sérat
síðan Baldr at sǫlum!»
Упоминания того, что Бальдр отправился в Хель, по-прежнему нет, но можно заметить, что его постоянно сопровождает образ пути, движения. В «Перебранке» употребляется глагол ríða — «ехать», Локи утверждает, что Бальдр никогда не приедет больше домой к матери. Он как будто вечно странствует, постоянно на пути в Хель (helvegr), хоть конкретный загробный мир, куда он отправился, не назван.
Погребальный костер Бальдра. Иллюстрация Луиса Му, 1929.
Moe, Louis Maria Niels Peder Halling. Ragnarok: En Billeddigtning. København, A. F. Høst, 1929. [15]. MyNDIR: My Norse Digital Image Repository. Ed. P. A. Baer. 2025. Edition 2.6.4. Victoria, B. C.: Humanities Computing and Media Centre, University of Victoria
Также именно в «Перебранке» впервые прямым текстом говорится о том, что Локи причастен к гибели Бальдра, но никаких подробностей ни сам Локи, ни другие боги не упоминают. До этого в «Прорицании вёльвы» строфы о пленении Локи лишь соседствовали со строфами о смерти Бальдра. В «Младшей Эдде» и в большинстве современных пересказов скандинавских мифов боги наказывают Локи, приковав его к камню в пещере, уже именно в отместку за гибель Бальдра.
Текст «Прорицания вёльвы» сохранился не только в Королевском кодексе. Еще одна версия содержится в «Книге Хаука» (Hauksbók) — манускрипте начала XIV века, составленном Хауком Эрлендссоном, исландским «законоговорителем» (lǫgsǫgumaðr), председателем тинга. Хаук переписывал тексты из других, ныне утраченных источников и делал это не в одиночку — помимо его почерка, в Hauksbók идентифицировали и другие. В основном манускрипт содержит саги, некоторые больше не найдены нигде, а другие встречаются в иных источниках, но в «Книге Хаука» сокращены. В версии «Прорицания вёльвы» из Hauksbók тоже заметны сокращения: так, в ней совсем не упомянут Бальдр. При публикации «Прорицания» обычно ориентируются на версию из Codex Regius.
В поздних текстах история о смерти Бальдра начинает обрастать подробностями. Так, в «Снах Бальдра» в целом повторяются детали из «Прорицания вёльвы» с той только разницей, что упомянуто имя сына Одина, который отомстит за Бальдра, — Вали — и имя его матери Ринд. Также любопытно, что «Сны Бальдра» — текст, согласно сюжету которого Бальдр все еще жив, ведь поводом к путешествию Одина становится не гибель сына, а дурные сны, которые видит Бальдр (и о которых до сих пор тоже не упоминалось). Тем не менее, оказавшись в Хель, Один узнаёт, что Бальдру в загробном мире уже подготовлено место[320]:
[Один сказал: ]
6. «Имя мне Вегтам,
я Вальтама сын;
про Хель мне поведай,
про мир я поведаю;
скамьи для кого
кольчугами устланы,
золотом пол
усыпан красиво?»
[Вёльва сказала: ]
7. Мед здесь стоит,
он сварен для Бальдра,
светлый напиток,
накрыт он щитом;
отчаяньем сыны
асов охвачены.
Больше ни слова
ты не услышишь».
6. «Vegtamr ek heiti, sonr em ek Valtams;
segðu mér ór Helju — ek man ór heimi —
hveim eru bekkir baugum sánir,
flet fagrliga flóuð gulli?»
7. «Hér stendr Baldri of brugginn mjǫðr,
skírar veigar, liggr skjǫldr yfir,
en ásmegir í ofvæni.
Nauðug sagðak, nú mun ek þegja!»
Владычица загробного мира по-прежнему не появляется в тексте лично, но ощутимо ее гостеприимство. Устланные кольчугами скамьи, пол, усыпанный золотом, и мед, накрытый щитом, куда больше напоминают о Вальхалле. Это любопытная деталь: выходит, даже в загробном мире для слабых, больных и старых (если верить «Младшей Эдде») Бальдру готовы оказать все положенные почести.
Загадка, по которой вёльва узнала Одина, тоже имеет отношение к Бальдру[321]:
[Один сказал]:
12. «Вёльва, ответь!
Я спрашивать буду,
чтоб все мне открылось:
еще знать хочу,
кто эти девы,
что будут рыдать,
края покрывал
в небо бросая».
12. «Þegjattu, vǫlva! Þik vil ek fregna!
Unz alkunna vil ek enn vita!
Hverjar ru þær meyjar er at muni gráta
ok á himin verpa hálsa skautum?»
Это самая неясная строфа «Снов Бальдра». Возможный ответ на эту загадку — волны. Во всяком случае, из «Младшей Эдды» мы знаем, что тело Бальдра асы положили в ладью, а затем решили «спустить ее в море и зажечь на ней погребальный костер»[322].
«Младшая Эдда» вообще собирает воедино все разрозненные сведения из песен «Старшей» и выстраивает их в последовательный сюжет. Практически все сведения о гибели Бальдра, которые в «Старшей Эдде» кажутся неясными, здесь складываются в единую историю.
Погребальный корабль Бальдра. Иллюстрация Луиса Му, 1929.
Moe, Louis Maria Niels Peder Halling. Ragnarok: En Billeddigtning. København, A. F. Høst, 1929. [15]. MyNDIR: My Norse Digital Image Repository. Ed. P. A. Baer. 2025. Edition 2.6.4. Victoria, B. C.: Humanities Computing and Media Centre, University of Victoria
Согласно Снорри Стурлусону, все началось с того, что Бальдру стали сниться дурные сны о собственной гибели. Его мать Фригг, жена Одина, решила оградить сына от любого зла и «взяла клятву с огня и воды, железа и разных металлов, камней, земли, деревьев, болезней, зверей, птиц, яда и змей, что они не тронут Бальдра»[323]. Это сделало Бальдра практически неуязвимым. Его самого и остальных асов это даже позабавило: они развлекались на поле для тинга, всячески пытаясь ранить Бальдра кто стрелами, кто мечом — ничего не причиняло ему вреда.
Такое положение дел не устроило Локи. Обратившись женщиной, он пришел в чертоги Фригг и стал расспрашивать ее, действительно ли все на свете поклялось не трогать Бальдра. Так Локи выяснил, что Фригг не взяла клятвы с побега омелы. Он тут же отыскал этот побег, вырвал прут с корнем и вручил его слепому брату Бальдра, Хёду, чтобы тот развлекся вместе с остальными и метнул прут в Бальдра. Разумеется, направлял Хёда сам Локи, чтобы Хёд точно попал, куда задумано. Так оно и вышло: прут пронзил Бальдра, и он упал мертвым прямо на поле для тинга на глазах у остальных асов. Его смерть настолько шокировала их, что поначалу никто не смог вымолвить ни слова — все плакали по самому светлому и прекрасному из богов.
Так погиб Бальдр, и это было величайшее горе для асов. Фригг стала просить остальных поехать за Бальдром в Хель и вызволить его оттуда. Как мы уже знаем, это согласился сделать Хермод. Пока он был в дороге, Бальдра похоронили со всеми возможными почестями.
Тем временем Хермод прибыл в Хель, увиделся с братом и его супругой и заночевал там. Когда наутро он попросил Хель отпустить Бальдра назад, та заявила, что ей потребуются доказательства всеобщей любви к Бальдру. «И если все, что ни есть на земле живого иль мертвого, будет плакать по Бальдру, он возвратится к асам. Но он останется у Хель, если кто-нибудь воспротивится и не станет плакать»[324]. Как только Хермод вернулся назад, асы послали гонцов во все концы света, чтобы все, от людей и зверей до камней и деревьев, плакали по Бальдру.
Отказалась плакать по светлейшему из асов лишь одна великанша по имени Тёкк[325]:
Сухими слезами
Тёкк оплачет
кончину Бальдра.
Ни живой, ни мертвый
он мне не нужен,
пусть хранит его Хель.
Þǫkk mun gráta
flurrum tárum
Baldrs bálfarar.
Kyks né dauðs
nautka ek karls sonar:
haldi Hel flví er hefir.
Считается, что это Локи обратился великаншей и назло отказался плакать по Бальдру. Тем не менее сказано об этом в «Младшей Эдде» занимательно, будто бы с некоторой неуверенностью: «И люди полагают, что это был не кто иной, как Локи, сын Лаувейи, причинивший асам величайшее зло»[326].
Тёкк из манускрипта Edda oblongata (AM 738 4to), 1680.
The Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies
Интересно, что имя Тёкк (þǫkk), которым представился Локи, в переводе означает благодарность или радость[327]. У Снорри Стурлусона получилась почти что аллегорическая фигура: только «радость» не захотела оплакивать Бальдра.
Слово þǫkk до сих пор используется в исландском языке в значении «благодарность». В других современных скандинавских языках тоже есть родственные слова, означающие «спасибо»: датское tak, норвежское takk, шведское tack.
В этой версии мифа о смерти Бальдра Хель — и как загробный мир, и как его владычица — наконец-то играет заметную роль. Владычица подземного мира предстает суровой, но, в отличие от того же Локи, не кажется коварной, злой или нечестной. Несмотря на то что в целом ее владения описаны у Снорри Стурлусона как крайне неприветливое место, Бальдра она, как и в «Снах Бальдра», видимо, встречает со всем подобающим уважением. Например, когда Хермод прибыл в Хель, он «ступил в палаты и увидел там на почетном месте брата своего Бальдра»[328]. Точно так же изначально нет обмана в условии, которое Хель ставит асам, — можно даже сказать, что она, наоборот, идет богам навстречу, поскольку обычно мертвецов из своих владений не отпускает.
Такое представление о Хель ничуть не противоречит представлению о повелителе загробного мира в целом. Хотя образ подобных божеств в современной массовой культуре обычно окрашен в темные тона и часто подается как негативный, куда вернее будет заметить, что загробный мир практически в любой из древних мифологий — это особое место, которое работает по особым правилам, отличным от правил мира живых. Разумеется, поскольку смерть связана с утратой и гореванием, мы привыкли воспринимать ее как нечто отрицательное. Тем не менее при всех вкраплениях христианских представлений о добре и зле и о том, что ожидает человека после смерти, которые проникли в «Младшую Эдду», Снорри Стурлусон оказался, на мой взгляд, все-таки ближе к исконной нейтральной трактовке Хель, чем современный читатель.
Подобное отношение к смерти вовсе не исключает горя. Как видно, например, из той же «Утраты сыновей» Эгиля Скаллагримссона или из описания похорон Бальдра, древние скандинавы тоже горевали. Хорошо знакомы им были и такие чувства, как обида или желание мести из-за гибели родственника.
Именно поэтому с сюжетом о гибели Бальдра мы не прощаемся.