Глупый надеется
смерти не встретить,
коль битв избегает;
но старость настанет —
никто от нее
не сыщет защиты.
Смерть в древнеисландском обозначалась словом dauði (реже dauðr). Этот же корень встречается в разного рода составных словах, таких как dauða-dagr («день смерти», «конец жизни», например, в выражениях вроде til dauðadags — «до конца дней»), dauða-blóð («кровь, пролитая в сражении») или dauða-sǫk («причина смерти»), а еще — в ряде устойчивых сочетаний (til dauðs — «насмерть», «до смерти»). Словарь Клисби — Вигфуссона, правда, характеризует dauði как термин, выражающий скорее христианскую идею смерти[169]. Есть в древнескандинавском языке и еще ряд терминов со смежным значением. Во фразеологизмах можно часто встретить слово hel, которое, как правило, связано с великаншей Хель, дочерью Локи, или ее владениями, которые тоже называют Хель. А еще есть feigð — «приближение смерти». Думаю, можно пояснить это слово на примере из «Младшей Эдды», где рассказывается о валькириях: «Þær kjósa feigð á menn ok ráða sigri»[170] — «Они выбирают смерть людям и решают победу». Кроме того, есть уже знакомый нам с вами корень — val- из слова valr («павший», «мертвый»). Таким образом, по этому набору заметно, что в древнескандинавских источниках смерть смерти рознь.
Вальхалла. Иллюстрация Эмиля Дёплера, 1905.
Doepler E., Ranisch W. Walhall: Die Götterwelt der Germanen. Berlin: Martin Oldenbourg, 1905 / Copenhagen: Det Kongelige Bibliotek
Пора наконец-то разобраться, что к чему, — мне кажется, вы уже достаточно погрузились в материал для такого путешествия.
Практически в самом начале «Видения Гюльви» в «Младшей Эдде» о загробной жизни сказано следующее: «Всего же важнее то, что он [Один] создал человека и дал ему душу, которая будет жить вечно и никогда не умрет, хоть тело и станет прахом иль пеплом. И все люди, достойные и праведные, будут жить с ним в месте, что зовется Гимле или Вингольв. А дурные люди пойдут в Хель, а оттуда в Нифльхель. Это внизу, в девятом мире»[171].
Из этого отрывка нам ясно две вещи. Во-первых, языческие и христианские представления здесь снова тесно сплетаются между собой. Конкретно в этой версии[172] Хель и Нифльхель[173] становятся своего рода наказанием для «дурных людей», в то время как место для «праведников» находится там же, где живет Всеотец, — вероятнее всего, на небесах. Более того, в процитированном отрывке из «Младшей Эдды» четко говорится о том, что у человека есть душа — ǫnd. Именно в этом значении оно встречается в сагах, основанных на житиях христианских святых (например, в «Саге о Марии»), или рыцарских сагах (как «Сага о Карле Великом»). В «Старшей Эдде» же это слово означало скорее «дыхание», способность дышать и жить вообще. Проще всего найти его, конечно, в «Прорицании вёльвы» в отрывке, где рассказано о сотворении первых людей (здесь и далее в цитатах полужирный шрифт. — Е. Г.)[174]:
18. Без духа, без гласа, без вздоха, без красок,
без доброго лика, лучшего облика;
дал дыхание Один, дал Хёнир голос,
дал краски Лодур и лучший облик.
18. Ǫnd þau né áttu, óð þau né hǫfðu,
lá né læti né litu góða;
ǫnd gaf Óðinn, óð gaf Hoenir,
lá gaf Lóðurr ok litu góða.
Иными словами, значение ǫnd в каждом конкретном случае будет зависеть от контекста, а следовательно, сложно с полной уверенностью решить вопрос о том, считали ли древние скандинавы, что у человека есть душа или нет.
Во-вторых, как вы наверняка заметили, в процитированном отрывке из «Младшей Эдды» не упомянута Вальхалла. Зато упоминаются места, которые поклонникам популярной скандинавской мифологии могут быть совершенно неизвестны.
Гимле (Gimlé) — название, скорее всего, не чертога, а места, где построен некий чертог, хотя у Снорри Стурлусона все в том же «Видении Гюльви» он описывается так: «На южном краю неба есть чертог, что прекраснее всех и светлее самого солнца, зовется он Гимле. Он устоит и тогда, когда обрушится небо и погибнет земля, и во все времена будут жить в том чертоге хорошие и праведные люди»[175]. То есть Гимле упомянут именно как отдельный чертог, который не разрушится во время Рагнарёка и станет прибежищем для «праведников». Эта версия, конечно, тоже напоминает христианские представления о мире, а Рагнарёк, вероятно, становится чем-то вроде второго пришествия. Однако было бы некорректно приписать эту точку зрения древним скандинавам вообще, потому что здесь мы вновь имеем дело с частным случаем и довольно поздним источником (XIII века). Слово Gimlé встречается и в «Прорицании вёльвы» — в самом конце песни тоже упомянут некий чертог, но после Рагнарёка там будут жить не праведники, а «дружины верные» («dyggvar dróttir»)[176]:
64. Чертог она видит
солнца чудесней,
на Гимле стоит он,
сияя золотом:
там будут жить
дружины верные,
вечное счастье
там суждено им.
64. Sal sér hon standa, sólu fegra,
gulli þakðan, á Gimlé;
þar skulu dyggvar dróttir byggja
ok um aldrdaga ynðis njóta.
Из этого же отрывка можно подумать, что данный чертог не называется Гимле, а стоит «на Гимле» («á Gimléi»). Получается, что даже четкого понимания, что это за место и кто в нем будет жить, у нас нет — ясно лишь, что оно в целом связано с чем-то хорошим, а с чем конкретно, сильно зависит от источника, к которому мы обращаемся.
Еще из «Видения Гюльви» может показаться, что Гимле и Вингольв — два разных названия одного и того же чертога («И все люди, достойные и праведные, будут жить с ним в месте, что зовется Гимле или Вингольв»). Как бы не так! С названием Вингольв (Vingolf) тоже возникает немалая путаница, поскольку впоследствии Снорри Стурлусон упоминает этот чертог в рассказе о сотворении мира и строительстве Асгарда в совершенно другом контексте: «Сначала он [Один] собрал правителей мира, чтобы решить с ними судьбу людей и рассудить, как построить город. Было это в поле, что зовется Идавёлль, в середине города. Первым их делом было воздвигнуть святилище с двенадцатью тронами и престолом для Всеотца. Нет на земле дома больше и лучше построенного. Всё там внутри и снаружи как из чистого золота. Люди называют тот дом Чертогом Радости. Сделали они и другой чертог. Это святилище богинь, столь же прекрасное, люди называют его Вингольв»[177]. Выходит, Вингольв — место обитания и почитания богинь, а не только небесный чертог для умерших.
Упомянуто тут и еще несколько любопытных мест. «Чертог Радости» — это Гладсхейм (Glaðsheimr) из «Старшей Эдды». Путаница на этом этапе, правда, лишь усиливается по двум причинам. Первая заключается в том, что если под «престолом для Всеотца» понимается Хлидскьяльв, то он, согласно все тому же Снорри Стурлусону, находится в другом чертоге — в Валаскьяльве: «Есть еще большое жилище Валаскьяльв, им владеет Один. Его построили боги, и оно крыто чистым серебром. И есть в том чертоге Хлидскьяльв, так зовется престол. Когда восседает на нем Всеотец, виден ему оттуда весь мир»[178]. В обоих случаях в оригинальном тексте используется слово hásæti, буквально — «высокое сидение». В общем, где именно расположен престол Всеотца и один у него престол или два, сказать сложно. Но даже это не самая трудная загадка.
Тут-то мы и переходим ко второй причине бесконечной путаницы. Дело в том, что именно в Гладсхейме, согласно «Речам Гримнира», «золотом пышно / Вальгалла блещет». Если воспринимать и Вингольв, и Валаскьяльв, и Гладсхейм, и Вальхаллу как «чертоги» — что-то вроде домов, — мы рискуем ничего не понять. А значит, пришло время договориться о терминах.
Как вы помните, в скандинавской мифологии все места обитания богов и прочих удивительных существ построены по принципу огороженного участка. «В скандинавской мифологии мир — это совокупность дворов, населенных людьми, богами, великанами и карликами. Пока царил первобытный хаос, мир был неустроен — естественно, не было никаких жилищ. Процесс же упорядочения мира — отделения небес от земли, учреждения времени, дня и ночи, создания солнца, луны и звезд — был вместе с тем и процессом основания усадеб, создания раз навсегда твердой топографии мира»[179]. Помимо того, что Асгард сам по себе отделен от других миров как «участок» асов, внутри, судя по «Речам Гримнира», он тоже делится на жилища (bær), в которых уже находятся те или иные места (staðr), комнаты (golf, как в Vingolf, хотя основное значение этого слова — пол) и залы (hǫll, как в Vallhǫll). Получается своего рода матрешка: Вальхалла, «Зал мертвых», находится в чертоге Гладсхейм, а Гладсхейм — в Асгарде.
В словарях есть упоминания того, что слово hǫll использовалось по отношению к обиталищам богов либо к королевскому дворцу, в то время как частное жилище называли бы скорее skáli или eldhús[180].
Если вернуться к описанию места под названием Вингольв из «Младшей Эдды» и собрать воедино упоминания этого места у Снорри Стурлусона, то получится, что, с одной стороны, Вингольв — это «святилище богинь», с другой — место, где после смерти будут жить «достойные и праведные». Оно может или отождествляться с Гимле, если Гимле тоже чертог или комната, или стоять на Гимле, если Гимле все-таки считать не помещением, а просто некой территорией, где построен чертог или чертоги. Возможно, Вингольв — это одно из помещений (golf, комната или пол) в Гладсхейме, как и пиршественный зал Вальхалла (hǫll, зал). Обратите внимание, что это всего лишь моя попытка найти во всех этих названиях какую-либо логику. Упоминаний того, что Вингольв находится именно в Гладсхейме, «Чертоге Радости» я не встречала.
Тем не менее и Гимле, где, видимо, тоже может обитать Один, и Вингольв, где почитают богинь, упоминаются в связи с посмертием. Если умершие отправляются в том числе в «святилище богинь», значит ли это, что не только Один, но и асиньи тоже как-либо участвуют в цикле человеческой жизни и смерти? Об этом мы можем судить с гораздо большей уверенностью, ведь и у Снорри Стурлусона, и в «Старшей Эдде» упоминается, что павшие в бою воины отправляются в небесные чертоги либо к Одину, либо к богине Фрейе. Вот что сказано в «Речах Гримнира»[181]:
8. Гладсхейм — то пятый,
там золотом пышно
Вальхалла блещет;
там Хрофт собирает
воинов храбрых,
убитых в бою.
<…>
14. Фолькванг — девятый,
там Фрейя решает,
где сядут герои;
поровну воинов,
в битвах погибших,
с Одином делит.
8. Glaðsheimr heitir inn fimmti, þars in gullbjarta
Valhǫll víð of þrumir;
en þar Hroptr kýss hverjan dag
vápndauða vera.
<…>
14. Fólkvangr er inn níundi, en þar Freyja ræðr
sessa kostum í sal;
hálfan val hon kýss hverjan dag,
en hálfan Óðinn á.
Снорри Стурлусон тоже упоминает Фрейю и Фолькванг в похожем контексте: «Фрейя же — славнейшая из богинь. Владения ее на небе зовутся Фолькванг. И когда она едет на поле брани, ей достается половина убитых, а другая половина — Одину»[182]. Хотя путаница с названиями и функционалом конкретных мест все же остается, ведь в «Младшей Эдде» также отмечается, что «им [павшим в бою] отвел он [Один] Вальхаллу и Вингольв, и зовут их эйнхериями»[183]. Следовательно, при всем желании сказать, что Вальхалла и Вингольв или Вальхалла и Фолькванг — это одно и то же место, все-таки не получится.
Зато мы можем поговорить об обитателях этих мест. Например, выбирать погибших на поле боя — valr kjósa — могут не только Один и Фрейя, но и валькирии (valkyrjar).
Представьте себя воином из далеких времен. Вы умираете в сражении — лучшая смерть с точки зрения древнего скандинава, — но в Вальхаллу вы при этом автоматически не перенесетесь. Нужно учитывать, что за сражением, в котором вы участвовали, наблюдает как минимум парочка богов и большое количество сверхъестественных существ. Среди них есть, разумеется, и валькирии.
В скандинавской мифологии иногда чувствуется своего рода гендерное разделение: если среди мужчин, кого ни выбери, каждый первый будет умелым воином, то среди женщин, куда ни ткни, обязательно попадешь в колдунью да провидицу. Это могут быть великанши (например, уже известная нам старуха-ведьма из Железного Леса) или жена Одина, богиня Фригг, которая умеет обращаться птицей[184] и способна к прорицанию. На последнее указывают, например, слова Фрейи из «Перебранки Локи»: «…все судьбы Фригг, / я думаю, знает, / хоть в тайне хранит их»[185]. Эти же слова цитирует Снорри Стурлусон в «Младшей Эдде»: «Фригг — имя его [Одина] жены, ей ведомы людские судьбы, хоть она и не делает предсказаний»[186]. Сама Фрейя тоже названа в «Перебранке» ведьмой, а в «Саге об Инглингах», входящей в «Круг Земной», о ней говорится следующее: «Фрейя была дочерью Ньёрда. Она была жрица. Она первая научила асов колдовать, как было принято у ванов»[187].
Валькирии же удачно совмещают в себе две эти ипостаси — воинственную и провидческую.
Валькирия из Хорби. Фигурка из серебра. Предположительно IX век. Ее обнаружил археолог-любитель Мортен Сковсбю в 2012 году близ деревушки Хорби на острове Фюн, Дания. Далеко не факт, что это именно валькирия, — возможно, так изобразили какую-нибудь великаншу или даже богиню Фрейю.
Nationalmuseet, Danmark
Подобно тому как валькирии сражаются на поле боя, в Дикой охоте тоже принимали участие женщины. У Якоба Гримма есть подробное описание разных германских богинь и сверхъестественных женщин, которые могли даже скакать во главе Дикой охоты. Это, например, фрау Гауде со своими дочерьми, Перхта, которую окружают некрещеные дети, или Хольда, супруга Вотана[188]. С приходом христианства их образы приобрели демонические и ведьминские черты.
Первое упоминание валькирий можно встретить еще в «Прорицании вёльвы». Любопытно, что одна из них там названа именем норны, одной из владычиц судьбы, — Скульд. Также имена некоторых валькирий перечислены в «Речах Гримнира»[189]:
30. Sá hon valkyrjur, vítt um komnar,
gǫrvar at ríða til goðþjóðar;
Skuld helt skildi, en Skǫgul ǫnnur,
Gunnr, Hildr, Gǫndul ok Geirskǫgul;
nú eru talðar nǫnnur Herjans,
gǫrvar at ríða grund, valkyrjur.
30. Валькирий видала
из дальних земель,
готовых спешить
к племени готов;
Скульд со щитом,
Скёгуль другая,
Гунн, Хильд и Гёндуль
и Гейрскёгуль.
Вот перечислены
девы Одина,
любо скакать им
повсюду, валькириям.
36. Hrist ok Mist vil ek at mér horn beri,
Skeggjǫld ok Skǫgul,
Hildi ok Þrúði,
Hlǫkk ok Herfjǫtur,
Gǫll ok Geirǫlul,
Randgríð ok Ráðgrið ok Reginleif;
þær bera einherjum ǫl.
36. Христ и Мист
пусть рог мне подносят,
Скеггьёльд и Скёгуль,
Хильд и Труд,
Хлёкк и Херфьётур,
Гейр и Гейрёлуль,
Рандгрид и Радгрид
и Регинлейв тоже
цедят пиво эйнхериям.
Снорри Стурлусон однозначно отождествляет Скульд-валькирию с одноименной норной: «Это всё валькирии. Один шлет их во все сражения, они избирают тех, кто должен пасть, и решают исход битвы. Гунн, и Рота, и младшая норна по имени Скульд всякий раз скачут на поле брани и выбирают, кому пасть в битве, и решают ее исход»[190].
Помимо Скульд («долг» либо «неизбежное»), у имен некоторых других валькирий тоже есть значения. Те из них, которые удается растолковать, как правило, связаны с битвой: Гунн (Gunnr) или Хильд (Hildr) — собственно, «битва», Труд (Þrúðr) — «сила», Хлёкк (Hlǫkk) — «кричащая», Гейр (Geir) — «копье» и так далее. Судя по приведенным отрывкам, валькирии не только забирают убитых в Вальхаллу, но и прислуживают ее обитателям, эйнхериям, «подносят питье, смотрят за всякой посудой и чашами»[191].
Наиболее тесно связанные с валькириями действия — ríða («ехать верхом, путешествовать») и уже упомянутое kjósa («выбирать»). Существуют исследования, в которых утверждается, что значение глагола kjósa в «Старшей Эдде», возможно, расширяется до выбора судьбы вообще, что снова сближает валькирий с норнами[192]. Но такое сближение заметно в любом случае по ряду признаков, даже если не углубляться в лингвистику. Для этого обратимся к «Песни о Вёлунде», которой открывается раздел «Песен о героях» в «Старшей Эдде» — ранее мне лишь вскользь доводилось упоминать этот сюжет.
Песнь повествует о кузнеце Вёлунде, сыне «конунга финнов» и «властителе альвов» (как бы все это между собой ни сочеталось). У Вёлунда было два брата, Слагфид (Slagfiðr) и Эгиль (Egill). Братья построили себе жилища в месте, которое называется Ульвдаллир (Úlfdalir), и повстречали там у озера Ульвсъяр (Úlfsjár) трех валькирий, Хладгуд (Hlaðguðr), Хервёр (Hervǫr) и Эльрун (Ǫlrún). Эгиль женился на Эльрун, Слагфид — на Хладгуд, а Вёлунд — на Хервёр. Девять лет спустя валькирии не вернулись из боя. Братья Вёлунда отправились искать своих жен, а сам Вёлунд остался в Ульвдалире.
Моментом его одиночества воспользовался шведский конунг Нидуд. Вёлунд слыл искуснейшим кузнецом, и Нидуд желал, чтобы Вёлунд ковал ему сокровища. Нидуд велел связать Вёлунда и отправить его на остров Севарстёд, а также подрезать ему сухожилия под коленями, чтобы Вёлунд не мог сбежать из своей новой кузни. Жестокий конунг отобрал у кузнеца его меч, а кольцо его жены отдал своей дочери Бёдвильд (Bǫðvildr). Вёлунд страшно отомстил Нидуду: убил его сыновей и сделал из их черепов чаши для питья, из зубов — нагрудные пряжи для Бёдвильд, а их глаза отправил супруге Нидуда, их матери. Бёдвильд тоже ждала незавидная участь: разгневанный на ее отца, Вёлунд опоил ее и взял силой.
Жестокость событий, описанных в этой песни, вызывает мурашки по телу, но нас в данном случае интересует не столько общий сюжет, сколько частности. Так, валькирии, на которых женятся Вёлунд и его братья, в прозаическом отрывке, предваряющем песнь, описаны прядильщицами: «Рано утром увидели они на берегу озера трех женщин, которые пряли лен, а около них лежали их лебяжьи одежды, — это были валькирии»[193]. Это не единственное подобное упоминание валькирий в древнескандинавской литературе. В «Песни валькирий», эддической песни, которая не входит в состав «Старшей Эдды», валькирии тоже изображены за пряжей: они прядут боевой стяг из человеческих кишок и окрашивают ткань кровью, одновременно предсказывая судьбу участников сражения. Поскольку текст короткий, чтобы не цитировать его отдельными кусками, приведу его сразу полностью[194]:
1. Соткана ткань
большая, как туча,
чтоб возвестить
воинам гибель.
Окропим ее кровью,
накрепко ткань
стальную от копий
кровавым утком
битвы свирепой
ткать мы должны.
2. Сделаем ткань
из кишок человечьих;
вместо грузил
на станке — черепа,
а перекладины —
копья в крови,
гребень — железный,
стрелы — колки;
будем мечами
ткань подбивать!
3. Хьёртримуль, Хильд,
Саннгрид и Свипуль,
мечи обнажив,
начали ткать;
сломятся копья,
треснут щиты,
если псы шлема
вцепятся в них.
4. Мы ткем, мы ткем
стяг боевой;
был он в руках
у конунга юного:
выйдем вперед,
ринемся в бой,
где наши друзья
удары наносят!
5. Мы ткем, мы ткем
стяг боевой;
конунгу вслед
пора нам скакать!
Гёндуль и Гунн
за ним помчались,
кровь на щитах
увидят они.
6. Мы ткем, мы ткем
стяг боевой;
рвутся вперед
смелые воины.
Конунга жизнь
мы защитим, —
нам выбирать,
кто в сече погибнет.
7. Будут землей
люди владеть,
что жили досель
на дальних мысах;
Бриану конунгу
смерть суждена;
Сигурда ярла[195]
копья пронзят.
8. Ирам готов
горький удел,
память о нем
вечною будет;
соткана ткань,
поле боя в крови;
о мертвых по свету
молва прошумит.
9. Страшно теперь
оглянуться: смотри!
По небу мчатся
багровые тучи;
воинов кровь
окрасила воздух, —
только валькириям
это воспеть!
10. Спели мы славно
о конунге юном;
слава поющим!
Слышавший нас
песню запомнит,
людям расскажет
о том, что слышал
от жен копьеносных!
11. Мечи обнажив,
на диких конях,
не знающих седел,
прочь мы умчимся.
За этой песнью стоит любопытная история. Считается, что ее сочинили в начале XI века — именно в этот период, в 1014 году, случилась битва при Клонтарфе (Ирландия) между скандинавскими викингами, которых возглавляли конунг Сигтрюгг из Дублина и ярл[196] Сигурд с Оркнейских островов, и воинами ирландского короля Бриана. Ирландцы (или «иры», как их называют в этой песни) победили, но понесли большие потери — погиб в том числе и их король. Об этом и рассказано в песни устами валькирий. Она сохранилась в «Саге о Ньяле», где описаны события этой битвы, а также целый ряд дурных предзнаменований, которые ей предшествовали. В частности, там приведен такой эпизод:
«А вот что случилось в Страстную пятницу в Катанесе. Человек по имени Дёрруд вышел из дому и увидел, что двенадцать человек подъехали к дому, где женщины занимаются рукоделием, и вошли внутрь. Он подошел к этому дому, заглянул в окошко и увидел, что там внутри сидят какие-то женщины и ткут. У станка вместо грузил были человеческие головы, утком и основой были человеческие кишки, нить подбивалась мечом, а вместо колков были стрелы. Они пели такие висы: [далее приводится полный текст «Песни валькирий»].
Потом они разодрали свою ткань сверху донизу и порвали ее в клочья, и каждая из них взяла то, что у нее осталось в руке. Дёрруд отошел от окошка и пошел домой. А женщины сели на коней и ускакали, шестеро — на юг и шестеро — на север.
То же самое случилось на Фарерских островах с Брандом, сыном Гнейсти»[197].
Битва при Клонтарфе. Хью Фрейзер, 1826.
Isaacs Art Center / Wikimedia Commons
Начиная с VIII века скандинавы активно нападали на Ирландию. Считается, что в 839 году норвежский викинг Тургейс основал королевство… Дублин, которое территориально более-менее совпадает с современным графством Дублин! Столица, конечно, располагалась в одноименном городе — поселения кельтов существовали на его месте и до прихода викингов, но непосредственно город и крепостные стены построили скандинавы.
Женщины, обладающие знаниями о будущем, в скандинавской мифологии часто ткачихи. Таковы, например, уже упомянутые норны (nornir), ведающие людскими судьбами. В «Первой Песни о Хельги Убийце Хундинга» они описаны прядильщицами, которые плетут нить судьбы Хельги[198]. Всего норн три, их зовут Урд, Верданди и Скульд[199]:
20. Оттуда вышли вещие девы
три девы из вод под древом высоким;
Урд одну звали, другую — Верданди, —
резали руны, — Скульд имя третьей,
судьбы делали, доли делили,
чадам людским участь вещали.
20. Þaðan koma meyjar, margs vitandi,
þrjár, ór þeim sæ er und þolli stendr;
Urð hétu eina, aðra Verðandi —
skáru á skíði — Skuld ina þriðju;
þær lǫg lǫgðu, þær líf kuru
alda bǫrnum, ørlǫg seggja.
Слово urðr[200], скрывающееся в имени одной из норн, буквально означает «судьбу» или «предзнаменование»[201]. Также имена норн иногда красиво трактуют как Прошлое, Настоящее и Будущее: urðr якобы означает еще и «прошлое», имя второй — Verðandi — «то, что есть сейчас», то есть «настоящее», а имя третьей — Skuld — «то, что должно произойти», то есть «будущее». На деле все не совсем так: например, именно в значении «прошлое» употребления слова urðr вы, скорее всего, не найдете[202]. Зато в имени третьей норны, Skuld, можно заметить как минимум изрядную долю обязательности, долженствования и неизбежности: сравните древнеисландский глагол skulu, от которого произошло это слово, с родственным английским глаголом shall / should, который переводится как «буду» / «следует».
Как бы там ни было, норны — прядильщицы, которым ведомо, что было, есть и будет. В какой-то степени таковы и валькирии в упомянутом выше примере — возможно, не зря, по крайней мере в эпоху Снорри Стурлусона одна из норн оказалась и валькирией тоже. Именно поэтому приведенный эпизод из «Саги о Ньяле» с плетением стяга кажется мне неслучайным: предсказывая скорую гибель ярла Сигурда, валькирии плетут жуткий стяг из кишок подобно тому, как норны сплетают судьбы всех живущих на свете[203].
Пожалуй, самая известная валькирия-предсказательница — это Брюнхильд, возлюбленная Сигурда из «Старшей Эдды» и «Саги о Вёльсунгах». На всякий случай поясню, что Сигурд из песен о героях, который бился с Фафниром, и Сигурд из «Саги о Ньяле» — это два разных Сигурда. Сейчас мы поговорим о Сигурде, которого уже упоминали в предыдущей главе, — убийце дракона Фафнира, который завладел проклятым сокровищем.
Сигурд был юношей из знатного рода Вёльсунгов (Vǫlsungar). После того как он совершил подвиг и убил дракона Фафнира, он забрал проклятое сокровище, принадлежавшее дракону, и отправился своей дорогой. По пути он освободил от чар валькирию Сигрдриву, или Брюнхильд (Brynhildr)[204]. Они полюбили друг друга и обменялись клятвами верности, но Брюнхильд предрекла Сигурду, что в итоге он все равно женится на другой. Этой самой «другой» оказалась дочь конунга Гьюки (Gjúki) по имени Гудрун. Вышло это так: однажды Гудрун после вещего сна пришла к Брюнхильд за толкованием. Брюнхильд предсказала: «Приедет к вам Сигурд, которого я избрала себе в мужья. Гримхильд [мать Гудрун] даст ему с чарами сваренного меда: и будет это всем нам к великой распре. Ты им завладеешь, но скоро потеряешь; затем возьмешь ты Атли-конунга. Лишишься ты братьев и убьешь Атли»[205].
Сигурд пробуждает валькирию Брюнхильд (Сигрдриву). Иллюстрация Томаса Хита Робинсона, 1903.
Boult, Katharine F.. Heroes of Norselands. London: J. M. Dent, 1903. Р. 45. MyNDIR: My Norse Digital Image Repository. Ed. P. A. Baer. 2025. Edition 2.6.4. Victoria, B. C.: Humanities Computing and Media Centre, University of Victoria
Так оно и вышло. Гримхильд (Grímhildr), мать Гудрун, «женщина лютого нрава»[206], обманом и чарами вынудила Сигурда позабыть Брюнхильд и жениться на Гудрун. К Брюнхильд же посватался Гуннар (Gunnarr), брат Гудрун, но Брюнхильд вынудила его пройти ряд испытаний, с которыми Гуннар сам очевидно не справился бы. Гуннар уговорил беспамятного Сигурда ему помочь, и они обменялись обличьями, после чего Сигурд успешно выдержал все испытания. В качестве подтверждения Сигурд взял у Брюнхильд перстень, но отдал его не Гуннару, как только каждый вернулся в свой облик, а Гудрун.
Однажды Гудрун проболталась Брюнхильд о том, что Сигурд подменил Гуннара во время сватовства к ней, и показала ей заветный перстень. Оскорбленная Брюнхильд почувствовала себя обманутой и, как бы она ни любила Сигурда, потребовала от Гуннара отомстить ему. По разным версиям, Гуннар с братьями, Хёгни (Hǫgni) и Готтормом (Guðormr), убили Сигурда либо в лесу, либо спящим и разделили между собой его сокровища. Брюнхильд, несмотря на то что воля ее исполнилась, не смогла жить без Сигурда и убила себя мечом, перед смертью повелев сжечь ее на одном погребальном костре с Сигурдом.
Удивительно в этой истории то, что Брюнхильд изначально известна судьба ее возлюбленного, которой она, однако, никак не противостоит: не пытается отговорить Сигурда ехать в земли Гьюки, возвратить ему память и даже сама требует от Гуннара отомстить ему. Подобно тому как сам Сигурд говорит: «Не побегу, / даже смерть увидав, / я не трус от рожденья…»[207] — Брюнхильд воспринимает свою собственную покорность судьбе как признак силы: «…не слабой была / жена, если заживо / в могилу идет / за мужем чужим…»[208] Получается, что предсказания нужны древнескандинавским героям не для того, чтобы избежать смерти, а чтобы достойно ее повстречать и не показать себя трусом — возможно, именно поэтому предсказательницей и оказывается валькирия, одна из тех, кто отбирает мертвых в чертоги Одина.
В «Старшей Эдде» есть еще несколько примеров валькирий-предсказательниц. Например, в «Песни о Хельги, сыне Хьёрварда» юный Хельги (Helgi), сын конунга Хьёрварда (Hjǫrvarðr), встречает валькирию Сваву (Sváfa). Сидя на кургане, он видит девять дев, которые скачут по небу, и беседует с самой красивой из них, которая предсказывает ему будущее[209]:
6. «Поздно ты, Хельги,
воин могучий,
казной завладеешь
и Рёдульсвеллиром, —
орел кричит рано, —
коль будешь молчать,
пусть даже мужество,
князь, покажешь».
6. «Síð mundu, Helgi, hringum ráða,
ríkr rógapaldr, né Rǫðulsvǫllum —
ǫrn gól árla — ef þú æ þegir,
þóttu harðan hug, hilmir, gjaldir!»
Впоследствии Свава защищает Хельги в битвах. Она же и дает ему имя, потому что герой до встречи с ней был безымянным, что тоже можно воспринимать как акт назначения судьбы, поскольку имя она произносит именно в контексте пророчества. Валькирия же подсказывает Хельги местонахождение меча, с помощью которого он совершает свои подвиги. Он становится конунгом и женится на Сваве. Сама по себе песнь довольно фрагментарна, и оттого сюжет в ней не очень стройный, но ясно, что Хельги погиб в битве с сыном другого конунга, а затем явился Сваве (непонятно, призраком или мертвецом), чтобы уговорить ее стать женой одного из своих братьев.
В сюжет «Песни о Хельги, сыне Хьёрварда» вплетена тема перерождения: она заканчивается словами «Говорят, что Хельги и Свава вновь родились», а затем история, похожая на историю Хельги и Свавы, разворачивается в двух «Песнях о Хельги Убийце Хундинга». В первой из них нам лишь известно, что после одной из своих многочисленных битв другой Хельги, сын конунга Сигмунда, встречает валькирий[210]:
15. Вдруг лучи
блеснули у Логафьёлль,
прянули молнии,
ярко сверкавшие:
девы в шлемах
с просторов небесных
мчались в кольчугах,
обрызганных кровью,
свет излучали
копья валькирий.
15. Fara hildingar hjǫrstefnu til,
þeirar er lǫgðu at Logafjǫllum;
sleit Fróða frið fjánda á milli,
fara Viðris grey valgjǫrn um ey.
Одна из валькирий, Сигрун (Sigrún), рассказывает Хельги, что отец сосватал ее за конунга Хёддброда (Hǫðbroddr), которого нелестно называет «конунгом злым» и «отродьем кошачьим». Хельги побеждает Хёдбродда и получает Сигрун в жены. Во «Второй Песни о Хельги Убийце Хундинга» те же самые события описаны куда более подробно. Там говорится, что героя этих двух песен, сына Сигмунда, назвали именно в честь Хельги, сына Хьёрварда, того самого, который был мужем Свавы и погиб в бою. Сигрун же описана как дочь одного из конунгов — очень часто валькириям приписывается именно знатное происхождение — и как «родившаяся вновь Свава». В обеих песнях она помогает Хельги биться с Хёдброддом, которому сосватана против воли, а во второй даже приходит к умирающему Хёдбродду и подводит итог его судьбе[211]:
25. «Не будет у Сигрун,
девы из Севафьёлль,
Хёдбродд-конунг
в объятьях покоиться!
Часто волкам
достаются трупы, —
пали сыны
Гранмара в битве».
25. «Muna þér Sigrún frá Sevafjǫllum,
Hǫðbroddr konungr, hníga at armi!
Liðin er ævi — opt náir hrævi
gránstóð gríðar — Granmars sona!»
К сожалению, на стороне Хёдбродда сражались отец и братья Сигрун. Все они погибли, кроме одного — его звали Даг (Dagr), и он поклялся отомстить Хельги за убийство родичей. В бою с ним Хельги и сложил голову, после чего попал в Вальхаллу, но вскоре пожелал повидаться со своей возлюбленной. Сигрун встретила его ночью у его же собственного кургана и даже постелила себе там постель, чтобы не покидать любимого мужа, но все-таки вскоре тоже умерла от горя. Концовка «Второй песни о Хельги Убийце Хундинга» аналогична концовке «Песни о Хельги, сыне Хьёрварда»: возлюбленные переродились, Хельги — под собственным именем, а Сигрун — как валькирия по имени Кара (Kára).
Возвращение мертвого мужа или жениха — мотив, который прижился в мировой литературе и впоследствии широко использовался в балладах. Но если в балладах подобный образ выглядит пугающе, в «Старшей Эдде» встреча с мертвым возлюбленным в обоих случаях — и для Свавы, и для Сигрун — означает новую надежду на очередное перерождение. В отдельности любопытно порассуждать, в каком случае оно возможно. С одной стороны, история Хельги в чем-то похожа на историю Сигурда: в ней есть и любовь к валькирии, и ссора с родственниками жены, которая приводит к гибели героя. С другой стороны, Сигурд, в отличие от Хельги, к жизни не возвращается.
Иллюстрация Артура Рэкхема к изданию партитур «Золота Рейна» и «Валькирии» Рихарда Вагнера, 1910.
Wagner, Richard; Rackham, Arthur. The Rhinegold & The Valkyrie. London: W. Heinemann; New York, Doubleday. 1910 / New York Public Library
Я бы объяснила это тем, что Хельги погиб в бою и отправился в Вальхаллу, а значит, умер достойно, в то время как Сигурда убили обманом — среди песен о героях есть «Поездка Брюнхильд в Хель», которая повествует о том, как возлюбленная Сигурда отправилась за ним в совсем другое царство мертвых. Иными словами, эта разница может добавлять деталей к представлениям о смерти в бою и вне боя как о двух принципиально разных видах смерти в скандинавской мифологии. Смерть в бою при таком сравнении оказывается более привилегированной — по мере моего изложения вы еще не раз в этом убедитесь.
Прежде чем приступить к разговору о том, какие же именно привилегии ждут тех, кто попал в Вальхаллу, скажу еще пару слов о валькириях и об их связи с колдовством. Так, в пользу того, что валькирии обладают некими тайными знаниями, свидетельствует еще один эпизод, на сей раз из «Речей Сигрдривы». Там как раз подробно повествуется о том, как Сигурд расколдовывает Сигрдриву (Sigrdrífa). Она в полном боевом облачении спала вечным сном в огороженном щитами месте на горе Хиндарфьялль (Hindarfjall). Чтобы ее расколдовать, Сигурд разрезал своим волшебным мечом ее кольчугу. Пробудившись, Сигрдрива рассказывает Сигурду, что сам Один заколдовал ее за то, что она нарушила его сделку с воинственным конунгом Хьяльм-Гуннаром (Hjálmgunnarr).
Один обещал Хьяльм-Гуннару победу над другим конунгом, Агнаром, но Сигрдрива решила исход битвы иначе и погубила Хьяльм-Гуннара. В отместку Один уколол ее шипом сна (svefnþorn) — хотя в том же эпизоде Сигрдрива упоминает, что не могла «нарушить дремоты знаки» («bregða blundstǫfum»), так что суть колдовства Одина остается неясной. Как бы там ни было, когда Сигурд пробудил Сигрдриву, она отблагодарила его тем, что научила защитным рунам — соответственно, хоть валькирия и оказалась бессильна перед колдовством Одина, сама она все-таки кое-что смыслит в магии — в строфах с 6-й по 13-ю, а также в 19-й она перечисляет разные виды рун[212]:
19. То руны письма,
повивальные руны,
руны пива
и руны волшбы, —
не перепутай,
не повреди их,
с пользой владей ими;
пользуйся знаньем
до смерти богов!
19. Þat eru bókrúnar, þat eru bjargrúnar,
ok allar ǫlrúnar,
ok mætar meginrúnar,
hveim er þær kná óviltar ok óspilltar
sér at heillum hafa;
njóttu, ef þú namt,
unz rjúfask regin!
Еще валькирии могут обращаться птицами. Вы наверняка заметили, что в «Песни о Вёлунде» рядом с валькириями, сидящими на берегу озера, лежали их «лебяжьи одежды» — это неслучайно. Одну из сестер-валькирий, Хладгуд, напрямую называют «Лебяжьебелой» («Svanhvít»), а сам образ девушки, оставляющей на берегу одежду из лебединых перьев, согласно Владимиру Топорову, «составляет часть мифологического и сказочного сюжета, имеющего варианты о метаморфозе лебедя в девицу и девицы в лебедя». Далее он пишет: «Лебедь оставляет на берегу одежду из перьев, обладающую магическими свойствами, и в виде девицы купается в озере (море); прекрасный юноша похищает одежду, девица не может вернуть себе свой прежний облик и становится женой юноши, ставя ему некое условие табуистического характера; юноша случайно нарушает табу, его жена обретает одежду из перьев, превращается в лебедя и улетает в свое царство, за море, унося с собой весну, солнце, плодородие»[213].
Вёлунду жена никаких условий не ставила, но, как валькирия, несколько лет спустя вместе с сестрами «умчалась в битву и не возвратилась». Их уход, как и отъезд братьев, которые отправились искать своих возлюбленных, стал поводом не к буквальной перемене в мире, но к трагическим переменам в судьбе Вёлунда. Еще раз в конце песни символика полета знаменует беду, пришедшую в дом его пленителя Нидуда. Похожий на валькирий (и не зря названный «королем альвов»), Вёлунд улетает от Нидуда на крыльях, совершив свою жуткую месть[214].
Заморский «призвук» в образе валькирий из «Песни о Вёлунде» тоже сохраняется: в прозаической части текста, предваряющей песнь, Хервёр несколько раз называют «alvitr unga» — «юной чужестранкой»[215]. Вёлунд и сам то ли из финнов, то ли из мифических альвов, но ни он, ни его супруга привычному, с точки зрения слушателя «Старшей Эдды», миру не принадлежат. Возможно, и этим тоже обусловлены их сверхъестественные способности: мифические и/или хтонические существа часто обитают где-то за краем обычного мира. Также не стоит забывать, что в птиц часто обращаются те, кто умеет колдовать: это, например, Фригг, у которой есть соколиное оперенье, или Локи, который в одном из мифов «летал для забавы в соколином оперенье Фригг». А еще Один, который, как мы уже видели, умеет обращаться в самых разных существ, в том числе в орла. Подобной оборотнической магией владеют также карлики или великаны — Суттунг, мчавшийся по небу следом за Одином, когда тот похитил мед поэзии, тоже превратился в птицу.
Впрочем, несмотря на то что валькирии обращаются в лебедей, у них есть связь и с другими важными для скандинавской мифологии птицами — воронами, которые всегда появляются там, где кто-то погибает. Так, во «Второй Песни о Хельги Убийце Хундинга» вороны названы «гусятами сестер Гунн», то есть валькирий («gǫgl Gunnar systra»).
А еще валькирии из «Песни о Вёлунде» косвенно связаны с волками. Верхом на волке они, конечно, не ездят, но Вёлунд с братьями встречают их на берегу озера Ульвсъяр, Волчьего озера. А долина, в которой находится и озеро, и дом, что построили братья, называется Ульвдалир — Долина волков.
Итак, с помощью крылатых валькирий мы взмываем вверх, пересекаем радужный мост Биврёст и оказываемся в Асгарде. Здесь, среди чертогов других богов, сияет Гладсхейм, где и расположена величественная Вальхалла.
Прежде чем войти в зал, где Один пирует вместе со своей верной дружиной, вам наверняка придется привыкнуть к яркому сиянию: характерный эпитет Вальхаллы — gullbjarta, то есть «сверкающая золотом», от gull — «золото», bjartr — «яркий». Все дело в том, что золото — неотъемлемый элемент любого древнескандинавского пира. Нам с вами до сих пор был знаком лишь мрачный образ золота и сокровищ, который я описала, пересказывая историю Сигурда, но ведь не любой клад проклят и приносит одни несчастья.
Во-первых, золото в скандинавской мифологии связано с представлениями о так называемом золотом веке, который начался на заре сотворения мира и закончился с приходом неких трех таинственных великанш — в «Прорицании вёльвы» так говорится о богах на заре времен[216]:
8. На лугу, веселясь,
в тавлеи играли,
все у них было
только из золота[217], —
пока не явились
три великанши,
могучие девы
из Ётунхейма.
8. Teflðu í túni, teitir váru,
var þeim vættergis vant ór gulli,
unz þrjár kvómu þursa meyjar,
ámátkar mjǫk, ór Jǫtunheimum.
Что за великанши испортили богам их прекрасную жизнь, неизвестно. Если обратиться к «Младшей Эдде», Снорри Стурлусон пересказывает в «Видении Гюльви» те же самые события, ничего не поясняя о трех великаншах, но зато прямо называет этот период золотым веком: «И так много ковали они [асы] той руды, что зовется золотом, что вся утварь и все убранство были у них золотые, и назывался тот век золотым, пока он не был испорчен женами, явившимися из Ётунхейма»[218]. Гладсхейм, согласно «Младшей Эдде», тоже был «внутри и снаружи как из чистого золота».
Представления о золотом веке не чужды и мифологиям других культур, например греческой, где этот концепт развит очень подробно[219]. Согласно этим представлениям, первые годы жизни человечества были отмечены гармонией и процветанием, бытие человека было приближено к божественному, а нынче чем дальше, тем хуже — и хуже будет становиться вплоть до конца времен. Впрочем, если в греческой мифологии золотой век — это в первую очередь эпоха беззаботного счастья с точки зрения людей, в скандинавской мифологии мерилом блаженства становится именно быт асов, а не обитателей Мидгарда.
Во-вторых, золото или в принципе драгоценности — это то, чем порядочный правитель (вождь, конунг) одаривает на пирах своих дружинников. Один, принимающий в пиршественном зале павших воинов, выступает, как ему и положено, в роли такого вождя. Согласно Арону Гуревичу, пиры еще у древних германцев «представляли собой существенные моменты социальности, на них обсуждались важнейшие общие дела, на них князь, вождь племени или союза племен вступал в непосредственное общение со своим народом и прежде всего с дружиной, на пирах обменивались подарками, а народные певцы исполняли героические песни, в которых прославлялись подвиги древних»[220]. Пир устраивался по самым разным поводам, но воинские подвиги — едва ли не главный из них.
Эйнхерии же отличились в бою при жизни и ежедневно доказывают свою доблесть после смерти. Одна из наград для храброго дружинника — дар от вождя, знак отличия и щедрости правителя. Отнюдь не зря в скальдической поэзии вождь — «дарящий кольца»[221]. Выходит, помимо того, что Один буквально собирает мертвецов с поля боя, он еще собирает павших на пир, как и пристало вождю после славной битвы. Как бы ни сложилась судьба конунгов и государств в срединном мире, если ты умер в бою с оружием в руках, в Вальхалле ты будешь вечно пировать среди победителей в чертогах лучшего из вождей. Это огромная честь.
Такой странный кеннинг вождя — «кольцедаритель» и уж тем более «кольцедробитель» — связан с обычаем носить особые браслеты, правда, не из золота, а из серебра. Подобные браслеты были одновременно свидетельством высокого статуса, визуальным воплощением принесенной клятвы и… валютой! Отломив часть от такого браслета, можно было за что-нибудь расплатиться — или же подарить часть своему дружиннику на пиру.
Сам по себе «зал павших» тоже удивительное зрелище. Он целиком построен из щитов и копий. «Стропила там — копья, / а кровля — щиты / и доспехи на скамьях»[222] — так описан «Одина дом» в «Старшей Эдде».
Вальхалла в исландском манускрипте Edda oblongata (AM 738 4to), XVII век.
The Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies
При взгляде на иллюстрацию из манускрипта Edda oblongata вы наверняка заметили, что в воротах Вальхаллы изображен Хеймдалль, страж Биврёста. У него вообще-то есть собственное жилище — Химинбьёрг, «Небесные горы». В «Младшей Эдде» сообщается, что Химинбьёрг находится «у самого моста Биврёст», и уточняется, что Хеймдалль — «страж богов и обитает у края небес, чтобы охранять мост от горных великанов»[223]. Появлению Хеймдалля в Вальхалле можно найти объяснение, но едва ли мы удовлетворимся одним конкретным. Так, он сын Одина, а еще именно он протрубит в Гьяллархорн, когда начнется Рагнарёк, а значит, придет время воинам Вальхаллы собираться в последний бой. Впрочем, в источниках также упоминается о том, что звук Гьяллархорна и без того слышен во всех девяти мирах, так что вряд ли Хеймдаллю необходимо всенепременно стоять в воротах Вальхаллы до конца времен и ждать, пока не наступит заветный миг, чтобы протрубить в рог.
Появление Хеймдалля на свет — интереснейшая история, хоть до конца и не ясная. Снорри Стурлусон в «Младшей Эдде» пишет со ссылкой на ныне утраченное «Заклинание Хеймдалля», что Хеймдалль — сын Одина и неких «девяти дев», которых иногда ассоциируют с дочерьми морской богини Ран и великана Эгира, олицетворяющими волны. Ран — богиня сетей, поскольку ее имя можно перевести как «кража», а упоминается она в том числе в связи с гибелью людей на море.
Вот несколько примеров из «Старшей Эдды»: «…стремилась ладья / от Ран ускользнуть»; «Пред флотом героя / в устье фьорда / торчала ты, ведьма, / дружину вождя / Ран обрекая». В «Речах Регина» прямо сказано, что у Ран есть сеть, которую у нее одалживает Локи, чтобы выловить Андвари — того самого владельца проклятого сокровища, которое причинит немало бед Сигурду и его близким. В общем, у Хеймдалля была очень суровая бабушка.
Вне зависимости от того, встретил бы вас при входе в Вальхаллу Хеймдалль или нет, первое, на что вы наверняка обратили бы внимание, — 540 дверей, сквозь которые павшие воины попадают в пиршественный зал. В «Речах Гримнира» дается именно это число[224]:
23. Пять сотен дверей
и сорок еще
в Вальхалле, верно;
восемьсот воинов
выйдут из каждой
для схватки с Волком.
24 [23]. Fimm hundruð dura ok um fjórum tøgum,
svá hygg ek á Valhǫllu vera;
átta hundruð einherja ganga ór einum durum,
þá er þeir fara at vitni at vega.
Если заняться элементарной математикой, то можно помножить 540 дверей на 800 воинов, и получится, что Вальхалла невероятно огромна, поскольку вмещает почти полмиллиона человек — 432 000, если точнее. «Для схватки с Волком», то есть Фенриром, воины Вальхаллы явно покинут чертог во время Рагнарёка. Может показаться, что для финальной битвы, которая ознаменует конец времен и новое начало, у Одина как у вождя не будет недостатка в людях, но Снорри Стурлусон, например, дает неутешительный прогноз: «…великое множество там народу, а будет и того больше, хоть и этого покажется мало, когда придет Волк»[225].
Поскольку мы с вами присутствуем на пиру, наверняка у вас уже возник вопрос, как прокормить такое огромное количество голодных ртов — а в том, что эйнхерии вскоре проголодаются, можно не сомневаться. В обеих «Эддах» дружинники Одина вечно бьются насмерть, чтобы затем воскреснуть и отправиться пировать. В их образе отразились гипертрофированные представления о доле и быте знати как класса: «Всякий день, лишь встанут, облекаются они в доспехи и, выйдя из палат, бьются и поражают друг друга насмерть. В том их забава»[226].
Итак, задача — накормить полмиллиона голодных эйнхериев, только что вернувшихся из боя. Скандинавская мифология очень изящно решает этот вопрос: чтобы насытиться, всем воинам Вальхаллы хватает мяса одного-единственного вепря. Повара, который обеспечивает их пропитанием, зовут Андхримнир. В огромном котле, который называется Эльдхримнир, каждый день варится мясо вепря Сэхримнира — «каждый день его варят, а к вечеру он снова цел»[227]. У всех этих названий есть общая часть hrím — это слово означает «сажа»: Andhrímnir — «лицо в саже», Eldhrímnir — «закопченный» (еще глагол elda — значит «разогревать» или «готовить»), Sæhrímnir — «испачканный сажей».
Сэхримнира и его бесконечный цикл возрождения некоторые исследователи связывают с обрядами, которые требовали принесения в жертву животных, и видят в вепре из Вальхаллы аналог такого животного. Подобные обряды назывались в древней Скандинавии словом blót и предполагали, помимо жертвоприношений божеству, как раз еще и пиры, ответственным за которые был местный ярл. В «Саге о Хаконе Добром», которая входит в «Круг Земной» Снорри Стурлусона, осталось подробное описание такого обряда: «По древнему обычаю, когда предстоял жертвенный пир [blót], все бонды должны были собраться туда, где стояло капище, и принести припасы, которые нужны во время жертвенного пира. На этот пир все должны были принести также пива. Для пира закалывали всякого рода скот, а также лошадей. Вся кровь от жертв называлась жертвенной кровью, а чаши, в которых она стояла, — жертвенными чашами, а жертвенные веники были наподобие кропил. Ими окропляли все жертвенники, а также стены капища снаружи и внутри. Жертвенной кровью окропляли также людей. А мясо варили и вкушали на пиру. Посредине пиршественной палаты горели костры, а над ними были котлы. Полные кубки передавались над кострами, и тот, кто давал пир и был вождем, должен был освящать полные кубки и жертвенные яства»[228].
Изображение пира на Тёнгельгордском камне с острова Готланд (Tängelgårda IV).
Bonnevier, Helena. Historiska museet/SHM
Также в саге упомянуто, как называли каждый кубок, выпитый на пиру: первый — кубок Одина за победу конунга, кубок Ньёрда и кубок Фрейра — за урожай и мир. Следующий кубок Браги — согласно примечаниям к другой саге «Круга Земного», «Саге об Инглингах», название этого кубка произошло не от имени бога скальдов и поэзии, а от слова bragr («лучшее»). Также кубок Браги упоминается в «Саге об Инглингах» в контексте похорон конунга либо ярла: «В то время был обычай, что, когда справляли тризну по конунгу или ярлу, тот, кто ее устраивал и был наследником, должен был сидеть на скамеечке перед престолом до тех пор, пока не вносили кубок, который назывался кубком Браги. Затем он должен был встать, принять кубок, дать обет совершить что-то и осушить кубок. После этого его вели на престол, который раньше занимал его отец. Тем самым он вступал в наследство после отца»[229].
На жертвенном пиру же следом за кубком Браги поднимали кубки за почивших родственников — их, согласно «Саге о Хаконе Добром», называли поминальными.
В эпизоде с жертвоприношением, совершенным ярлом Сигурдом в «Саге о Хаконе Добром», Снорри Стурлусон цитирует драпу, которую посвятил ярлу Кормак сын Эгмунда. Эту драпу полезно прочесть, чтобы как следует ощутить, что такое кеннинги:
Вязам стрел припасы,
Росу бочки к ярлу
Щедрому нет нужды
Брать…
На первый взгляд в этом тексте совсем ничего не понятно. Но если, например, знать, что «вязы стрел» — это «мужи, мужчины», а «роса бочки» — пиво, то смысл фразы начнет проясняться: «Мужам припасы, пиво к ярлу щедрому нет нужды брать». Иными словами, ярл Сигурд настолько щедр, что даже со своими припасами приходить к нему на пир не придется.
Итак, эйнхерии пируют в честь победы (как ежедневной в сражениях между собой, так и, возможно, будущей над Фенриром-Волком) и едят на этом пиру жертвенную пищу точно так же, как это принято на пирах среди смертных.
У некоторых богов тоже есть питомцы, которые могут служить своего рода аналогом жертвенных животных, — например, козлы Тора, Таннгньёстр (Tanngnjóstr) и Таннгриснир (Tanngrisnir): «У Тора есть два козла — Скрежещущий Зубами и Скрипящий Зубами и колесница, на которой он ездит; козлы же везут эту колесницу. Потому-то и зовется он Эку-Тор [Ǫku-Þórr, “Тор-С-Колесницей”, от aka — “ехать, править”]»[230]. Есть даже миф о том, как скандинавский громовержец однажды отправился в путь вместе с Локи на своих козлах. Путники попросились на ночевку к одному крестьянину, и Тор не моргнув глазом зарезал козлов и приготовил их мясо на ужин. Хозяину дома, его жене и детям, мальчику Тьяльви (Þjálfi) и девочке Рёскве (Rǫskva), Тор велел кидать козлиные кости в разложенные перед очагом шкуры. Тьяльви ослушался Тора и расколол бедренную кость одного из козлов, чтобы добраться до костного мозга. Козлы возродились наутро, но из-за поступка Тьяльви один из козлов Тора с тех пор хромает на одну ногу, а Тьяльви и Рёсква в наказание служат Тору и сопровождают его.
В более поздних скандинавских легендах часто встречаются ведьмы, способные подобным волшебным образом «возобновлять» еду. Например, существует легенда о норвежской ведьме Рагнхильд (Ragnhild), которая как-то раз дала мальчишке, пасшему ее скот, с собой кусок хлеба и селедку и повелела ни в коем случае не ломать селедочных костей. Мальчик в итоге сломал кость и вскоре понял, что каждый день ел одну и ту же рыбу, которую заколдовала Рагнхильд. Когда он вернулся домой, оказалось, что у Рагнхильд тоже был сломан позвоночник[231].
Разумеется, на пиру дружинников Одина недостатка не должно быть не только в еде, но и в питье. Здесь им приходит на помощь еще одно волшебное животное. Козу, которая дает мед вместо молока, — ведь что пить доблестным воинам в Вальхалле, как не мед? — зовут Хейдрун (Heiðrún), и, чтобы самой не оголодать, она ест листья дерева Лерад (Læraðr). Точного толкования имени козы у нас нет, но есть предположение, что heiðr могло значить что-то вроде ритуального, жертвенного меда. Также проводят параллели между Хейдрун и коровой Аудумлой, вскормившей первого человека[232]. Дерево же Лерад, согласно «Младшей Эдде», растет прямо на крыше Вальхаллы, и значение его названия еще более туманно. Иногда его отождествляют с Иггдрасилем[233], но четкого подтверждения этой теории непосредственно в древнескандинавских текстах не найти.
Наконец, еще один четвероногий обитатель Вальхаллы — это Эйктюрнир, олень, который тоже щиплет листья дерева Лерад: «…с рогов его каплет столько влаги, что стекает она вниз в поток Кипящий Котел, и берут оттуда начало реки»[234].
Итак, мы с вами осмотрелись в Вальхалле — огромном пиршественном зале на полмиллиона воинов, построенном из щитов и копий. Там сидит на своем престоле Один, подкармливая со стола волков Гери и Фреки, а воины-эйнхерии пируют мясом волшебного вепря и пьют мед после ожесточенных сражений. Теперь давайте получше приглядимся к эйнхериям — им тоже есть что нам поведать, и это отнюдь не только рассказы о бесчисленных подвигах.
Нам с вами уже отлично известно, что эйнхерии — это дружина Одина, которую он собирает перед грядущим Рагнарёком. Их пир в Вальхалле — отражение устройства древнескандинавского общества и быта военной знати, также в них часто видят отголоски германских мужских воинских союзов[235]. Некоторые исследователи вовсе отождествляют мифических эйнхериев и германское племя хариев из-за похожей этимологии названий. Слово *xari в переводе с древнегерманского означало «война»[236], а часть — herjar в древнескандинавском einherjar — «толпа, армия». Также харии описаны у Тацита как особо свирепые в бою воины и названы «призрачным и замогильным войском»[237] из-за своего устрашающего внешнего вида.
Будущая битва с Волком не единственная функция эйнхериев. Например, судя по «Речам Гримнира», эйнхерии могут (вероятно, по воле Одина) покровительствовать живым. Об этом мы знаем из истории конунга Гейррёда (Geirrǫðr), которая в этой песни сюжетно обрамляет изречения Гримнира (Одина) об устройстве мира.
Эта история начинается со спора Одина и его супруги Фригг о двух сыновьях конунга Храудунга (Hrauðungr). Один покровительствует младшему, Гейррёду, а Фригг — старшему, Агнару (Agnarr). Как-то раз еще детьми братья отправились на лодке рыбачить, но их унес в море ветер, и им пришлось зимовать там, куда прибило их лодку. Их встретили старик и старуха (скорее всего, Один и Фригг), приютили, а по весне снабдили новой лодкой, чтобы братья отправились домой. Провожая мальчиков, «старик поговорил с глазу на глаз с Гейррёдом». Когда братья приплыли домой, Гейррёд выскочил на берег, а лодку с братом толкнул обратно в море. Оставшись без соперника единственным кандидатом на титул конунга, Гейррёд стал править вместо своего на тот момент уже умершего отца.
Его правление становится предметом спора между Одином и его супругой: Фригг утверждает, что конунг из Гейррёда вышел скупой, а Один обвиняет ее во лжи. Они заключают спор, и Фригг посылает к Гейррёду свою служанку Фуллу (Fulla), а Один отправляется к нему сам под именем Гримнира (Grímnir). Скупым Гейррёда, как и утверждал Один, никак не назвать, но зато конунг оказывается жестоким: по наговору Фуллы он велит схватить Гримнира и пытать его, посадив между двумя кострами на восемь ночей без воды и еды. Лишь маленький сын Гейррёда проявляет милосердие к Одину и поит его из полного рога. Мальчика зовут точно так же, как и брата отца, — Агнар. В итоге Один лишает Гейррёда своей защиты, и жестокий конунг погибает, споткнувшись и упав на собственный меч.
В этой истории нам любопытны, по сути, всего лишь несколько строк. В первую очередь слова, которые Один произносит в качестве приговора своему бывшему любимцу: «…отныне лишен ты / подмоги моей, / эйнхериев помощи, / милости Одина»[238]. То есть получается, что покровительство Одина может означать также и защиту со стороны всей его потусторонней дружины.
Кроме того, из «Речей Вафтруднира» можно понять, что эйнхерии — это и мужской аналог валькирий. Рассказывая о них во время соревнования с Одином в мудрости, великан Вафтруднир сообщает, что эйнхерии: «…val þeir kjósa / ok ríða vígi frá, / sitja meirr of sáttir saman»[239] — то есть «они выбирают мертвых, скачут с битвы, а потом вместе сидят в согласии». Можно спорить о том, что конкретно означает в данном случае «val þeir kjósa» — что эйнхерии подбирают павших с поля битвы или, например, решают, кому в этой битве умереть, то есть сражаются; но глаголы kjósa и ríða, как мы помним, обозначают самые частые действия валькирий[240].
Мужские божества точно так же существуют в скандинавской мифологии наравне с женскими. Яркий пример тому — богиня Фрейя, которая привечает павших воинов в Фолькванге.
До сих пор мы с вами лишь мельком встречались с Фрейей (Freyja), и эта встреча могла оставить у вас двойственное впечатление. Между тем Фрейя — одна из самых важных богинь скандинавского пантеона, одновременно прекрасная и воинственная. Дочь вана Ньёрда и сестра вана Фрейра, она ездит на колеснице, запряженной кошками, или на вепре Хильдисвини (Hildisvíni). Именно в ее владениях, Фолькванге, и находит приют ровно половина павших в бою.
Войне асов и ванов предшествовали попытки богов-асов уничтожить колдунью Гулльвейг. Иногда ее трактуют как олицетворение жажды богатства, иногда — как богиню Фрейю. Рисунок Лоренца Фрёлиха, 1895.
Gjellerup, Karl; Frølich, Lorenz. Den ældre Eddas Gudesange. Philipsens Forlag. Kjøbenhavn. 1895 / Wikimedia Commons
У Фрейи много сфер ответственности — точно так же, как и у Одина. Стоит только присмотреться, и выяснится, что они вообще довольно похожи: если Один у Снорри Стурлусона «отец всем богам», то Фрейя — «богиня ванов», которую почитают наравне с супругой Одина, Фригг. Точно так же как и у Одина, у Фрейи есть семья — муж Од (Óðr) и дочь Хносс (Hnoss), но при этом Фрейя тоже ничуть не отказывает себе в любовных удовольствиях на стороне[241]. У нее есть личные волшебные животные, особые артефакты и даже множество имен, как это было у Всеотца: согласно «Младшей Эдде», ее также называют «Мардёлль и Хёрн, Гевн и Сюр». А еще у нее много кеннингов: «дочь Ньёрда», «сестра Фрейра», «жена Ода», «мать Хносс», «владычица павших», «владелица палат Сессрумнир, кошек и ожерелья Брисингов», «богиня ванов», «дева ванов», «прекрасная в слезах богиня», «богиня любви».
Помимо любви и смерти, Фрейя заведует еще и колдовством — например, у нее, как и у Фригг, есть соколиный плащ, а в ее умении накладывать сильные чары (и порой, как это делает Один, с их помощью стравливать между собой людей) мы с вами уже убедились на примере истории о вечной битве Хьяднингов. Наконец, Фрейя еще и путешественница, поскольку она постоянно ищет своего мужа Ода, который отправился в странствия и не вернулся. Отсюда и множество имен богини: так она представлялась, пока искала его. Один, как вы помните, тоже без конца путешествует под самыми разными именами.
Вполне возможно, что Од и Один — одно и то же божество. Имя мужа Фрейи восходит к тому же древнегерманскому корню *wōðaz, что и имя Одина. Фрейю же иногда отождествляют с Фригг из-за ее умения колдовать, соколиного оперения и роли в «Саге об Инглингах». Снорри Стурлусон прямо пишет о том, что к двум богиням по крайней мере относились с одинаковым почтением: «Фрейю почитают наравне с Фригг. Она вышла замуж за человека по имени Од. Дочь их зовут Хносс, она так прекрасна, что именем ее называют все, что прекрасно и высоко ценится»[242].
Впрочем, наше путешествие по владениям Фрейи стоит замедлить — непосредственно к хозяйке нас с вами еще не допустили. Как обычно, начинаем мы издалека и в первую очередь попадаем непосредственно в Фолькванг — название Fólkvangr переводится как «поле битвы» (дословно «поле людей, воинов»). Согласно Снорри Стурлусону, здесь расположены палаты Фрейи, имя которым Сессрумнир (Sessrúmnir), но именно тут как раз могла произойти ошибка. Рудольф Зимек, автор словаря по скандинавской мифологии, отмечает, что ровно так же в тулах[243] назывался корабль со множеством мест для гребцов[244]. Снорри Стурлусон же, по мнению Зимека, мог принять его за зал, где поместится много народу.
Если скандинавская мифология и культура раннего Средневековья знакомы вам в первую очередь по произведениям массового искусства, вы наверняка много раз видели следующую картину: бравый герой драматично погибает в бою, после чего его кладут в лодку, спускают ее на воду, поджигают и со всеми почестями отправляют в последнее плавание. Спешу вас разочаровать — это миф. Археологических свидетельств распространения такого способа похорон в древнескандинавском обществе у нас нет — не говоря уже о том, что поджечь спущенную на воду лодку и уж тем более столкнуть ее в воду уже горящей довольно проблематично. Скорее всего, в массовую культуру этот образ проник в силу того, что именно так описаны в «Младшей Эдде» похороны бога Бальдра: «Асы же подняли тело Бальдра и перенесли к морю. Хрингхорни звалась ладья Бальдра, что всех кораблей больше. Боги хотели спустить ее в море и зажечь на ней погребальный костер. <…> Потом тело Бальдра перенесли на ладью, и лишь увидела это жена его Нанна, дочь Непа, у нее разорвалось от горя сердце, и она умерла. Ее положили на костер и зажгли его. Тор встал рядом и освятил костер молотом Мьёлльнир»[245].
Все это, впрочем, отнюдь не значит, что корабельных захоронений в эпоху викингов не было вовсе.
Так, корабли использовались для погребения знатных скандинавов на суше: тело клали на судно, совершали жертвоприношения и все необходимые обряды, а затем поджигали, после чего сооружали над кораблем холм — курган. Иногда тело просто сжигали вместе со всем имуществом, как это описано в «Саге об Инглингах» у Снорри Стурлусона: «Один ввел в своей стране те законы, которые были раньше у Асов. Он постановил, что всех умерших надо сжигать на костре вместе с их имуществом. Он сказал, что каждый должен прийти в Вальхаллу с тем добром, которое было с ним на костре, и пользоваться тем, что он сам закопал в землю. А пепел надо бросать в море или зарывать в землю, а в память о знатных людях надо насыпать курган, а по всем стоящим людям надо ставить надгробный камень»[246]. Подобные же обряды описаны и в «Старшей Эдде» — Сигурда тоже сжигают на погребальном костре. Пепелище, оставшееся от костра, заваливали камнями, засыпали песком и покрывали тонким слоем дерна. Самые знаменитые курганы, в которых, согласно легендам, захоронены Один, Тор и Фрейр, находятся в Старой Уппсале в Швеции.
Курган в Старой Уппсале, Швеция.
Emma Schenson, Swedish National Heritage Board / Wikimedia Commons
Погребальные корабли использовали не только скандинавы, но и англосаксы: знаменитый некрополь Саттон-Ху в Саффолке тоже включает в себя погребальный корабль короля, скорее всего Редвальда, правившего Восточной Англией. Также мы располагаем свидетельством о путешествии на Волгу арабского писателя X века Ахмеда Ибн Фадлана, который подробно описал схожий обряд у русов. Он отмечал, что «для бедного человека из их [русов] числа делают маленький корабль, кладут его (мертвого) в него и сжигают его (корабль)»[247].
Для знатного же руса, по свидетельству Ибн Фадлана, вытащили на берег настоящий корабль, на который положили самого усопшего, а также предметы быта, оружие, еду, разрубленных пополам животных. Перед этим мертвеца одели в специально пошитую одежду — Ибн Фадлан также упоминает, что умерший до сожжения лежал в могиле и весь почернел, но трупного запаха не источал. Одна из наложниц покойника добровольно согласилась умереть вместе со своим господином и прошла сложный ритуал. В ходе этого действа девушка должна была пить большое количество хмельных напитков и вступать в сексуальный контакт с родственниками усопшего. После этого девушку убили: ее положили на бок рядом с телом умершего, после чего двое мужчин задушили ее веревкой, а старая «ведьма», которая руководила действом, вонзила ей под ребра кинжал. Наконец, корабль вместе с телами усопшего и наложницы, а также всем имуществом сожгли[248].
Задолго до эпохи викингов, во времена бронзового века, из камней составляли фигуры, похожие на лодки и корабли, — подобные сооружения находят не только в Скандинавии, но и в Германии, и в странах Балтии. Выше мы с вами вскользь уже касались болотных кладов: в болотах, которые некогда были озерами, обнаруживают порой целые ладьи, полные оружия и других самых разных предметов. Также изображения кораблей находят на рунических камнях, которые очень часто ставили в память об усопших, причем традиция эта тоже тянется еще со времен древних германцев. Вот надпись с рунического камня DR220, который нашли в стене церкви в Нюкёбинге (Дания): «…сер поставил этот камень в память о своем брате Ас… Он встретил смерть на острове Готланд». Над надписью изображена ладья, плывущая по воде.
«Каменный корабль» на острове Готланд, Швеция.
N Stjerna / Wikimedia Commons
Я специально уделила корабельным захоронениям и связи кораблей со смертью столько внимания, чтобы вы почувствовали разницу между тем, насколько тесна эта связь на практике и насколько неочевидна из мифов. Один как владыка одного из возможных загробных миров с кораблями никак не связан; и нигде в скандинавской мифологии вы не встретите упоминания того, что усопший путешествует на корабле в загробный мир. Предположу, что корабль могли воспринимать, скорее, как часть имущества покойного, которое, как мы помним, нужно было обязательно сжечь вместе с ним на погребальном костре. Однако давайте также вспомним, что палаты Фрейи, в которых она размещает павших воинов, могут на самом деле оказаться кораблем.
Боги-ваны очень тесно связаны с природой и особенно — с морем. Ньёрд, отец Фрейи, считается богом морской стихии и мореплавания, а название его собственных палат Нотаун (Nóatún) переводится как «Корабельный двор». Фрейр, брат Фрейи, — обладатель волшебного судна Скидбладнир (Skíðblaðnir), который построили искусники-дверги. Как уже было отмечено выше, в «Тулах имен» рядом со Скидбладниром среди наименований кораблей упомянут и Сессрумнир[249]. Если это действительно корабль, то Фрейе подходит такое корабельное жилище. В конце концов, одно из ее имен, Мардёлль, содержит «морской» корень — mar-.
Фрейя и Фрейр. Иллюстрация Чарльза Эдмунда Брока, 1930.
Keary, Annie, and Eliza Keary. The Heroes of Asgard: Tales from Scandinavian Mythology. London: Macmillan and Co. Limited, 1930. [16]. MyNDIR: My Norse Digital Image Repository. Ed. P. A. Baer. 2025. Edition 2.6.4. Victoria, B. C.: Humanities Computing and Media Centre, University of Victoria
Итак, Фолькванг — это поле боя, а Сессрумнир может быть как чертогом со множеством мест, так и кораблем. К сожалению, внутреннее убранство палат для воинов Фрейи не описано в таких же подробностях, что и Вальхалла. Разве что сама Фрейя связана с золотом: рассказывая о ней в «Саге об Инглингах», Снорри Стурлусон упоминает следующую деталь: «Од отправился в дальние странствия, и Фрейя плачет по нему, а слезы ее — это красное золото». Также Фрейя — владелица золотого ожерелья Брисингамен.
Наконец, Фрейю, как любую порядочную владычицу загробного пространства, сопровождают существа, связанные с хаосом. В данном случае речь идет о кошках, которые хоть и редко встречаются в скандинавской мифологии, но упоминаются в негативном контексте. Например, злой конунг Хёддброд из «Песен о Хельги Убийце Хундинга» назван «отродьем кошачьим». В более позднем скандинавском фольклоре кошки считались фамильярами, то есть прислужниками ведьм: колдовские коты якобы похищали у коров молоко и приносили его своим хозяйкам.
Фрейя и дверги. Иллюстрация Чарльза Эдмунда Брока, 1930.
Keary, Annie, and Eliza Keary. The Heroes of Asgard: Tales from Scandinavian Mythology. London: Macmillan and Co. Limited, 1930. [16]. MyNDIR: My Norse Digital Image Repository. Ed. P. A. Baer. 2025. Edition 2.6.4. Victoria, B. C.: Humanities Computing and Media Centre, University of Victoria
Получается, что Фрейя справляется с обязанностями хозяйки воинского посмертия ничуть не хуже Одина. У нее есть собственный чертог, в который она забирает павших воинов, золото и хтонические спутники. При этом сферы влияния Фрейи не ограничиваются только делами загробными — на самом деле с ними она ассоциируется в последнюю очередь. Поскольку ваны — природные божества, и Фрейя, и Фрейр, и Ньёрд считаются богами плодородия. Именно они же чаще всего принимают участие в мифологических сюжетах, связанных с любовью и браком, как, например, о женитьбе Ньёрда на Скади или о том, как слуга Фрейра Скирнир ездил от имени своего господина свататься к Герд. Фрейя же обладает очевидной сексуальной притягательностью — мы знаем это и по сюжету об ожерелье Брисингамен, и по тому, что Локи в «Перебранке» пытается задеть ее именно обвинением в разврате[250].
Смерть тоже связана с сексом, но этот разговор нельзя начинать без еще одной владычицы мертвых — дочери Локи по имени Хель.
Ей и тем, кто попадает в ее владения, посвящена следующая глава.