Игг получит
мечом пораженного,
конец твой настал;
разгневаны дисы,
увидишь ты Одина,
коль смеешь — приблизься!
Согласно Снорри Стурлусону, Один «знатнее и старше всех асов, он вершит всем в мире, и как ни могущественны другие боги, все они ему служат, как дети отцу»[72]. Точно так же обитатели Вальхаллы: «…все, кто пал в бою, — его приемные сыновья»[73]. Не зря его называют в том числе Всеотцом. Впрочем, имен у него хоть отбавляй — не хватит пальцев и на десяти парах рук для того, чтобы перечислить их все вместе с многочисленными кеннингами и хейти[74]. Главное же его имя, под которым мы его и знаем, — Óðinn — восходит к германскому Вотан, или Водан. Оно, в свою очередь, образовано от германского корня *woðaz — «одержимый», «безумный», «яростный» (прилагательное) или «безумие», но также «ум», «остроумие», «разум» и даже «пророк» (существительное). Еще есть германское существительное *woðin — «ярость», «гнев» — или глагол *woðjanan — «гневаться» или «впадать в безумие»[75].
Один на восьминогом коне Слейпнире. Иллюстрация из исландской рукописи XVIII века Melsteðs-Edda.
The Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies
Обширная биография Одина вмещает в себя в том числе ритуальную гибель, а сферы его влияния весьма многочисленны. Чтобы понять, как все они связаны между собой и со смертью, начать удобнее всего будет не с Вальхаллы, а с одного из главных качеств, присущих Одину, — его мудрости.
Один — бог, который очень много знает и добыл свои знания весьма необычным способом. Вéдомы ему самые разнообразные вещи. Во-первых, руническая письменность, напрямую связанная с магией. Во-вторых, колдовство само по себе, поскольку Один часто колдует, принимает различные облики, а также общается с мертвецами. В-третьих, поэзия, поскольку Один добыл мед поэзии и сам считается в том числе богом поэтов. Наконец, как мы уже знаем из «Старшей Эдды», благодаря общению с вёльвой ему тоже вéдомы судьбы мира. Все перечисленное требует перехода в особое состояние, пересечения границ между жизнью и смертью.
Проще всего, пожалуй, будет пояснить это на примере мифа о происхождении рун.
Миф этот сводится к следующему. Однажды Один принес себя в жертву себе же самому и провисел на Иггдрасиле целых девять дней, пронзенный копьем. Вот как эта история рассказана от лица самого Одина в «Речах Высокого», самой длинной песни «Старшей Эдды», полной практических советов о жизни от Одина и намеков на сюжеты, связанные с ним[76]:
138. Знаю, висел я
в ветвях на ветру
девять долгих ночей,
пронзенный копьем,
посвященный Одину,
в жертву себе же,
на дереве том,
чьи корни сокрыты
в недрах неведомых.
139. Никто не питал,
никто не поил меня,
взирал я на землю,
поднял я руны,
стеная их поднял —
и с древа рухнул.
140. Девять песен узнал я
от сына Бёльторна,
Бестли отца,
меду отведал
великолепного,
что в Одрёрир налит.
141. Стал созревать я
и знанья множить,
расти, процветая;
слово от слова
слово рождало,
дело от дела
дело рождало.
142. Руны найдешь
и постигнешь знаки,
сильнейшие знаки,
крепчайшие знаки,
Хрофт их окрасил,
а создали боги
и Один их вырезал,
143. Один у асов,
а Даин у альвов,
Двалин у карликов,
у ётунов Асвид,
и сам я их резал.
«Речи Высокого» — очень разнородный, «лоскутный» текст, составленный из элементов различного происхождения. Конкретно эти строфы относят к культовой поэзии, а принесение себя в жертву в 138-й строфе отождествляют иногда с ритуальным мученичеством, формой камлания — действий шамана, необходимых для достижения экстатического состояния, в котором шаман общается с дýхами и обретает знания[77]. Знание, добытое Одином, включает в себя не только непосредственно сами руны, но и умение вырезать и красить их. Недостаточно познать руны как таковые, нужно еще и научиться правильно их использовать — это умение приравнивается в «Речах Высокого» к другим сакральным действиям вроде молитвы или жертвоприношения. Особенно хорошо это заметно в 144-й строфе «Речей Высокого», которая состоит из ряда вопросов, связанных в том числе с рунами[78]:
Умеешь ли резать?
Умеешь разгадывать?
Умеешь окрасить?
Умеешь ли спрашивать?
Умеешь молиться
и жертвы готовить?
Умеешь раздать?
Умеешь заклать?
Veiztu hvé rísta skal? Veiztu hvé ráða skal?
Veiztu hvé fá skal? Veiztu hvé freista skal?
Veiztu hvé biðja skal? Veiztu hvé blóta skal?
Veiztu hvé senda skal? Veiztu hvé sóa skal?
Чем бы ни была сама эта строфа — обращением шамана к ученику или наставлением для более широкого круга лиц, упакованным в ряд вопросов-намеков (в «Речах Высокого» встречается периодически обращение к некоему Лоддфафниру), — благодаря знаниям, которые Один добывает посредством жертвы, он фактически устанавливает правила отправления культа.
Герой, умирающий или терпящий муки ради того, чтобы что-то добыть, — не кто иной, как культурный герой. Его функция в мифологиях самых разных народов состоит в том, чтобы заполучить некий предмет или явление, необходимое для упорядочивания мира, для облегчения жизни. Например, знаменитый персонаж древнегреческих мифов Прометей, добывший огонь, тоже культурный герой. Разумеется, ничто не достается культурному герою просто так, и цена, которую ему приходится платить за добытое благо, часто означает в том числе особые отношения со смертью. Так, Один буквально перешагивает границу жизни и смерти и возвращается обратно новой версией себя, а тот же Прометей никак не может умереть — его раны постоянно заживают. Отличие Одина от Прометея, пожалуй, в том, что для Прометея культура и природа еще не различаются между собой, он фактически «приручает» природное явление, помогает людям интегрировать его в культуру. Один же добывает знания, то есть весьма абстрактную вещь, а не конкретный физический объект, он не интегрирует в цивилизацию явление природы. Более того, обретает сакральные знания он, видимо, еще до возникновения человечества: «Так вырезал Тунд [Один] / до рожденья людей…»[79] Тема происхождения именно культуры как таковой, даже без привязки к конкретным нуждам обычных людей, здесь выдвигается на первый план — это характерная черта для стадии развития культуры, когда синкретическое мышление постепенно преодолевается[80]. Ради того, чтобы из синкретического хаоса родился культурный порядок, Одину приходится принести себя в жертву, умереть и возродиться.
Рёкский камень IX века с самой большой известной рунической надписью — 762 символа младшего футарка. Название деревни Рёк (Rök, лен Эстергётланд, Швеция), где его и обнаружили, как раз означает «камень».
Swedish National Heritage Board / Arkland / Wikimedia Commons
Часто функции культурного героя сочетаются в мифологических персонажах с функциями демиурга-творца, что заметно и в образе Одина[81]. В случае с рунами, правда, мы вряд ли можем однозначно утверждать, кто именно их создал — это может быть как Один, так и кто-нибудь другой. В 142-й строфе «Речей Высокого» упоминается, что руны «создали великие боги» — «gerðu ginnregin»[82], — а Один лишь научился их вырезать, читать и понимать. То же самое отмечается и ранее, в 80-й строфе[83]:
Вот что отвечу,
когда вопрошаешь
о рунах божественных,
что создали сильные,
а вырезал Вещий:
благо в молчанье.
Þat er þá reynt, er þú at rúnum spyrr,
inum reginkunnum,
þeim er gørðu ginnregin
ok fáði Fimbulþulr;
þá hefir hann bazt ef hann þegir.
Однако кто такие «великие боги», понять трудно, ведь если речь идет об асах, то Один тоже принадлежит к их числу. В 139-й строфе «Речей Высокого», точно так же как и в случае с сотворением мира, в переводе о рунах говорится, что Один их «поднял». В оригинале «Прорицания» и «Речей» это разные глаголы, но со сходным значением: «Áðr Burs synir / bjo̧ðum of ypptu» и «nam ek upp rúnar», то есть «поднял» и «подобрал» соответственно, и трудно с полной определенностью утверждать, имеется ли в виду, что Один их именно «создал». В «Речах Сигрдривы» валькирия тоже кратко пересказывает Сигурду миф об обретении рун перед тем, как учит рунам сама, и там уже употребляется глагол «измыслил» — hugði[84]:
13. Познай руны мысли,
если мудрейшим
хочешь ты стать!
Хрофт разгадал их
и начертал их,
он их измыслил
из влаги такой,
что некогда вытекла
из мозга Хейддраупнира
и рога Ходдрофнира.
13. Hugrúnar skaltu kunna,
ef þú vilt hverjum vera
geðsvinnari guma;
þær of réð,
þær of reist,
þær of hugði Hroftr
af þeim legi,
er lekit hafði
ór hausi Heiðdraupnis
ok ór horni Hoddrofnis.
У глагола hyggja несколько значений: это и «понимать», и «верить», и «познать»[85]. То есть Один мог как создать руны примерно в том же смысле, что и Мидгард, так и первым понять их смысл. О том, кто такие Хейддраупнир и Ходдрофнир, достоверной информации у нас нет, но heið означает в том числе «небесный свет», drjúpa — «капать», hodd — поэтический синоним «сокровища», а rofna — «раскрывать», «ломать», «разрывать»[86]. Я встречала версии, которые свидетельствуют скорее о том, что создателем рун стоит считать все-таки Одина, и в таком случае Хейддраупнира трактуют как Имира, поскольку череп его стал небом, а мозги — облаками, а Ходдрофнира — либо как опять же Имира, либо как Мимира (Mímir), хранителя источника мудрости[87]. Однако эту трактовку трудно считать окончательной.
Название древа Иггдрасиль тоже напрямую связано с мифом об Одине и рунах. Дословно Yggdrasil — это «конь Игга», то есть Одина, поскольку Игг — одно из множества его имен. «Конем» же Иггдрасиль нарекли как раз потому, что Один висел на нем ради обретения рун. Само имя Игг переводится как «ужасный».
Как бы мы ни объясняли себе, кто такие Хейддраупнир и Ходдрофнир и создал Один на самом деле руны или нет, уже в самом факте того, что он принес себя в жертву себе же, на мой взгляд, отражена его двоякая функция как демиурга и культурного героя. Итак, первая ипостась Одина — шаман и мудрец, но одновременно и бог, которому он же сам как шаман посвящает жертвы. Вторая ипостась Одина — культурный герой, добытчик знания. Он умирает и возрождается в новом качестве, преодолевает испытание смертью, и для этого ему приходится перешагнуть границу привычного мира, вступить на территорию символического неизведанного. Такая стадия перехода из одного состояния в другое называется лиминальной (от лат. limen — «порог»)[88].
Впрочем, с другими фигурами, имевшими отношения к обретению рун, мы еще не прощаемся — равно как и с фигурой Мимира, таинственного хранителя некоего источника под одним из корней Иггдрасиля.
С Мимиром связан еще один миф об Одине как о культурном герое. Миф этот тоже повествует о том, как Один добывал знания, и там тоже не обошлось без жертвы.
Мы уже знакомы с двумя из трех «источников», или «колодцев» (brunnr), куда уходят, по Снорри Стурлусону, корни Иггдрасиля. Один корень — «у асов», то есть в источнике Урд («под тем корнем ясеня, что на небе, течет источник, почитаемый за самый священный, имя ему Урд»[89]). Второй корень — в Хвергельмире в Нифльхейме, там, где сидит дракон Нидхёгг. Пришло время познакомиться с местом, куда уходит третий корень, — с источником Мимира в Ётунхейме. Вот как он описан в «Младшей Эдде»: «А под тем корнем, что протянулся к инеистым великанам, — источник Мимира, в котором сокрыты знание и мудрость. Мимиром зовут владетеля этого источника. Он исполнен мудрости, оттого что пьет воду этого источника из рога Гьяллархорн. Пришел туда раз Всеотец и попросил дать ему напиться из источника, но не получил он ни капли, пока не отдал в залог свой глаз»[90].
О том же самом говорится и в «Прорицании вёльвы»[91]:
28. Одна осталась, когда старый пришел
ас страшный и в очи уставился;
что выспрашиваешь? На что выпытываешь?
Все знаю я, Один, где око твое,
в источнике Мимира, что в мире славен,
и пьет там Мимир мед по утрам.
28. Ein sat hon úti, þá er inn aldni kom,
Yggjungr Ása, ok í augu leit:
«Hvers fregnið mik? Hví freistið mín?
Allt veit ek, Óðinn, hvar þú auga falt,
í inum mæra Mímis brunni…»
О прошлом Мимира мы кое-что знаем только из «Круга Земного» Снорри Стурлусона — в «Старшей Эдде» история его не рассказана, и лишь кратко упомянута война асов и ванов, которая и служит фоном для этого мифа. Согласно Снорри, когда война между асами и ванами зашла в тупик, они решили обменяться пленниками, чтобы гарантировать заключение мира. Ваны отправили в заложники Ньёрда (бога моря), его сына Фрейра (бога плодородия) и мудрого Квасира, а асы — не менее мудрого Мимира и красавца Хёнира. Правда, асы ванов обманули: солгали, что из Хёнира выйдет отличный вождь, «но когда Хёнир был на тинге или сходке и Мимира рядом не было, а надо было принимать решение, то он всегда говорил так: “…пусть другие решают”»[92]. В общем, хорошего вождя из Хёнира не получилось, и разгневанные таким «бесполезным» заложником ваны схватили Мимира, отрубили ему голову и отправили ее асам в назидание. Впрочем, Один, знающий руны и умеющий колдовать, нашел применение даже отрубленной голове: «Один взял голову Мимира и натер ее травами, предотвращающими гниение, и произнес над ней заклинание, и придал ей такую силу, что она говорила с ним и открывала ему многие тайны»[93]. В «Прорицании вёльвы» тоже сказано, что Один в преддверии Рагнарёка общается с головой или черепом Мимира: «…с черепом Мимира / Один беседует»[94]. Также отрубленная голова Мимира упоминается как вещая в «Речах Сигрдривы», где герой Сигурд беседует с валькирией: «…тогда голова / Мимира молвила / мудрое слово / и правду сказала»[95]. Именно этой голове (или еще живому Мимиру) Один и пожертвовал свой глаз.
В этой истории нас интересуют сразу два обстоятельства: сам факт подобной жертвы, а также то, что мертвая голова умеет разговаривать.
Начнем с последнего, то есть с говорящей головы Мимира. Перешагнувшим границу между жизнью и смертью в скандинавской мифологии часто известно больше, чем смертным, — такова, например, вёльва, у которой Один выведывает знания о будущем. Однако мудрая отрубленная голова, по какой-то неведомой причине не утратившая способности говорить, — образ, интересный как минимум тем, что для «Старшей Эдды» Мимир и вовсе почти уникален.
Образом говорящей мертвой головы отличилась не только скандинавская мифология. Мудрых отрубленных голов много, например, в кельтских мифах, поскольку древние кельты считали головы вместилищем души. Отрезанная голова врага становилась боевым трофеем, а кельтские легенды полны примеров предсказаний таких голов[96]. В скандинавской же традиции на первый взгляд нет очевидной связи между какими бы то ни было представлениями о «душе» и частями тела. В исландских сагах чаще встречаются случаи обезглавливания врагов без последующего оживления головы либо рассказы об обезглавливании уже восставших мертвецов. Случай же Мимира хоть и не единственный, но нечастый. Так, в «Саге о Людях с Песчаного Берега» есть говорящая голова, которая пророчествует в стихах[97], а в «Пряди о Торстейне Силе Хуторов» у конунга Гейррёда есть рог для питья, на острие которого «человечья голова из плоти и со ртом, так что она беседует с людьми, предсказывая, что должно произойти, и предупреждает, если их подстерегает какая-нибудь опасность»[98]. В некоторых сагах упомянуты массовые обезглавливания (например, в главе V «Саги об оркнейцах» или главах XXXVI–XXXVII «Саги о йомсвикингах»), которые, возможно, тоже имеют некий ритуальный характер, но головы в подобных ситуациях все-таки не говорят.
Археологические находки на территории Дании и Швеции, возможно, свидетельствуют о том, что обезглавливать и хоронить вместе с хозяевами могли рабов (þrælar). Также человеческие головы, вероятно, приносили в жертву — например, в шведской провинции Сконе находили черепа без остальных частей тела. Впрочем, делать поспешные выводы тут не стоит: вполне возможно, что останки целиком просто не сохранились. Большинство же теорий в данном случае останутся только теориями. Даже если имели место жертвоприношения такого рода, наверняка мы этого пока не знаем[99].
Несколько более плодородной почвой для рассуждений может стать тот факт, что образ головы или торса как хранилища знаний и/или памяти используется в некоторых кеннингах. Например, согласно «Языку поэзии», грудь называли «eljunar land, hugar ok minnis», то есть «землею духа, чувств и памяти»[100]. В «Утрате сыновей» скальда Эгиля Скаллагримссона встречается кеннинг «hugar fylgsni»[101] — «тайник души», из которого поэт не может извлечь нужные слова от горя. Душу, в свою очередь, если вновь обратиться к «Языку поэзии», могли называть «памятью» и «разумом» (mini, vit)[102]. У Мимира в древнескандинавских текстах несколько вариантов имени — Mímr, Mími и Mímir[103], — и их на протяжении многих лет самые разные исследователи связывали с памятью и с латинским словом memor[104]. Тем не менее в последнее время у этой теории все больше противников, и этимологию по-прежнему считают скорее неясной[105].
Это, впрочем, не значит, что нам совсем не удастся подступиться к образу Мимира посредством его связи если не с памятью, то с мыслительным процессом в целом. Например, исследовательница древнескандинавской литературы Кейт Хеслоп трактует Мимира как медиатора между асами и ванами, между ванами и Хёниром, между Одином и потусторонним, а в некоторых случаях, как это происходит в «Саге об Инглингах», еще и между древностью и поздним Средневековьем, поскольку в самом тексте упоминаются магические свойства говорящей мертвой головы, но сам образ напоминает скорее королевского советника[106]. Нас в данной главе больше всего интересует, конечно, его посредничество между Одином и тайным знанием, поскольку Мимир, судя по «Речам Сигрдривы», мог иметь непосредственное отношение к обретению рун. Из русского перевода это не слишком очевидно:
14. Стоял на горе
в шлеме, с мечом;
тогда голова
Мимира молвила
мудрое слово
и правду сказала,
что руны украсили
щит бога света…[107]
Возникает впечатление, будто Мимир попросту констатировал факт того, что руны отныне стали использоваться. Однако в древнеисландском тексте дело обстоит иначе: «Míms hǫfuð / fróðlikt it fyrsta orð / ok sagði sanna stafi»[108] — то есть «голова Мимира мудро произнесла первое слово и сказала истинные знаки». Получается, что Один мог не создать руны, как мы предположили в предыдущем разделе, а узнать их от Мимира, и в таком случае Мимир становится еще и медиатором между устной и письменной традицией[109].
Статус же головы Мимира как советника несколько напоминает двух воронов Одина, которых зовут Хугин и Мунин (Huginn ok Muninn) — «мыслящий» и «помнящий». Один посылает их на рассвете летать над миром, чтобы затем мудрые птицы поведали ему все, что повидали. В «Саге об Инглингах» даже упоминается, что Один научил их разговаривать[110].
Один с Хугином и Мунином на плечах. Иллюстрация из рукописи NKS1867 4to, 1760.
Danish Royal Library / Wikimedia Commons
В «Книге о занятии земли» Ари Торгильссона повествуется о том, как один из первооткрывателей Исландии, норвежский викинг Флоки, перед путешествием совершил жертвоприношение и «освятил» трех воронов. В оригинале этот процесс связан с жертвой, которая называлась blót: «Hann fekk at blóti miklu ok blótaði hrafna þrjá» («Он совершил большое жертвоприношение и освятил трех воронов»). Уже во время плавания в поисках исландских земель Флоки выпустил их лететь впереди корабля: «Когда он выпустил первого, тот полетел за кормой; второй поднялся в небо и вернулся на корабль; третий полетел вперед, в том направлении, где они обнаружили землю»[111]. Землей, которую обнаружил третий ворон, и была Исландия.
Получается, вороны считались знающими птицами. Они умели не только разведывать дорогу — например, в «Отрывке из Песни о Сигурде» из «Старшей Эдды» вороны предсказывали мрачное будущее убийцам героя Сигурда:
Убит был Сигурд
к югу от Рейна, —
с дерева ворон
каркнулo громко:
«Атли о вас
клинки окровавит!
Злобных убийц
клятвы погубят!»
Имена воронов Одина не зря связаны в первую очередь с мыслительным процессом. Способность смотреть и видеть больше других в некотором роде и есть мудрость. В «Старшей Эдде» она тесно связана еще и с памятью: в конце концов, даже вёльва в «Прорицании» тоже не только «видит» будущее (sá — прошедшее время от sjá, «видеть»), но и «помнит» прошлое (man от глагола muna — «помнить»). Сходство Мимира из «Саги об Инглингах»[112] с воронами Одина, одного из которых зовут «помнящий», разумеется, не обязательно связывает Мимира с памятью, но превращает его то ли в колдовского фамильяра, помощника колдуна, то ли в атрибут колдуна, магический предмет, посредника еще и между Одином и магией.
В начале раздела мы обратили внимание на то, что в этом мифе Одину ради обретения знаний пришлось пожертвовать глазом. Здесь он снова поступает так, как и положено культурному герою, но обретает способность «видеть» в ином, более широком смысле, не столько «видеть», сколько «знать» и «ведать». Его способность видеть то, что недоступно остальным, часто упоминается в «Эддах». Например, у Снорри Стурлусона об Одине сказано, что он сидит на престоле Хлидскьяльв (Hliðskjálf) в своих чертогах и наблюдает оттуда «все миры и все дела людские»[113].
Также нам известно, что Один умеет говорить не только с мертвой головой Мимира, но и с повешенными[114], которых может временно оживлять, чтобы те поведали ему свои тайны. В конце «Речей Высокого» приводится описание восемнадцати заклятий, известных Одину, полезных и для битвы, и для врачевания, и для укрощения морской стихии. Чары для бесед с мертвецами там тоже есть, причем Один уточняет, что по-особому вырезает и окрашивает руны, чтобы чары сработали[115]. Если считать, что именно Мимир сообщил руны Одину, выходит, что он научил его общаться с мертвыми. В «Саге об Инглингах» беседы Одина с головой Мимира и умение Одина разговаривать с висельниками упоминаются в одном контексте: «Один брал с собой голову Мимира, и она рассказывала ему многие вести из других миров, а иногда он вызывал мертвецов из земли или сидел под повешенными. Поэтому его называли владыкой мертвецов или владыкой повешенных»[116].
Интересно предположение о том, что героям скандинавской мифологии необходимо заплатить чем-то, символически связанным с типом знания, которое нужно просителю. Например, в «Прорицании вёльвы» глаз Одина («залог Владыки») и «Хеймдалля слух» упомянуты рядом — существуют трактовки, согласно которым мы, вероятно, не знаем какого-то мифа о том, как Хеймдалль заложил Мимиру свой слух. То есть, как и Один, отдавший глаз ради способности «видеть» (и ведать) больше остальных, Хеймдалль мог пожертвовать слухом, чтобы в итоге обострить свои чувства, ведь он известен среди асов острым зрением и слухом. В связи с этим «Рог Ходдрофнира» из «Речей Сигрдривы» иногда трактуют как Гьяллархорн, рог Хеймдалля.
Итак, очередная ипостась Одина — колдун. Он владеет рунами, умеет общаться с мертвецами, и у него даже есть фамильяры и магические предметы. С его пожертвованным источнику Мимира глазом связана еще одна любопытная деталь, но ее мы подробно обсудим в следующем разделе.
Предлагаю вернуться на шаг назад и внимательнее присмотреться к 27-й строфе «Прорицания вёльвы». В следующей за ней строфе о глазе Одина есть еще такие строки[117]:
28. <…> Каждое утро
Мимир пьет мед
с залога Владыки —
довольно ли вам этого?
28. <…> drekkr mjǫð Mímir morgin hverjan
af veði Valfǫðrs!” Vituð ér enn, eða hvat?
Как мы уже знаем, «залог Владыки» — это и есть Одинов глаз. Трудно сказать, означают ли эти строки, что Мимир использует глаз Одина как своего рода «чашу». Перевод здесь, во всяком случае, довольно точно следует за оригиналом: «Drekkr mjǫð Mímir / morgun hverjan / af veði Valfǫðrs» — «Пьет мед Мимир каждое утро с залога Отца Павших». В целом в скандинавской мифологии достаточно случаев, когда кто-нибудь поглощает ту или иную часть своего соперника или даже родственника для обретения мудрости. Так, еще одна сфера, в которой отличился Один, — поэзия; и с ее появлением тоже связан довольно кровожадный миф.
Вы, наверное, заметили, что в процитированном ранее большом отрывке из «Речей Высокого» 140-я строфа внезапно прерывает рассказ о рунах темными и непонятными строками о меде[118]:
Девять песен узнал я
от сына Бёльторна,
Бестли отца,
меду отведал
великолепного,
что в Одрёрир налит.
Fimbulljóð níu nam ek af inum frægja syni
Bǫlþórs, Bestlu fǫður,
ok ek drykk of gat ins dýra mjaðar,
ausinn Óðreri.
Одрёрир (Óðrerir) — котел, в котором хранилось вещество, названное «медом поэзии». У него очень мрачная история. Давным-давно, в годы первой войны между асами и ванами, появился человек, которого звали Квасир (Kvasir). Согласно версии из «Круга Земного», упомянутой выше, он был одним из заложников, которыми асы и ваны обменялись, чтобы заключить перемирие. Есть, впрочем, и другая версия, из «Младшей Эдды», которая гласит, что он возник из слюны асов и ванов, которые в честь перемирия подошли к чаше и по очереди плюнули в нее[119].
Квасир был мудр, и его собственная мудрость сыграла с ним злую шутку. Коварная судьба столкнула его с двумя карликами, Фьяларом (Fjalarr) и Галаром (Galarr), которые жестоко убили Квасира, слили его кровь в две чаши, Бодн (Boðn) и Сон (Són), и котел Одрёрир, развели ее с медом и создали таким образом напиток, делавший мудрым всякого, кто его отведает. Фьялар и Галар вообще отличились особой жестокостью: они лишили жизни не только Квасира, но и великана Гиллинга (Gillingr), а также его жену. После этого к ним явился Суттунг (Suttungr), сын Гиллинга, и карлики, умоляя его о пощаде, в качестве выкупа за отца отдали ему мед поэзии. Суттунг увез мед домой и велел своей дочери Гуннлёд (Gunnlǫð) его сторожить.
За и без того «кровавый» мед пролилось еще немало крови, когда о нем прознал Один и возжелал его попробовать. Под именем Бёльверка (Bǫlverkr — «злодей», «творящий зло») он явился к брату Суттунга, Бауги (Baugi), и попытался с его помощью выпросить у Суттунга глоток заветного меда. Суттунг, конечно, отказался, так что Одину пришлось действовать хитростью и буравить скалу, внутри которой Гуннлёд охраняла мед, при помощи особого волшебного бурава Рати (Rati). В итоге Один, разумеется, проник к Гуннлёд и соблазнил ее — он провел с ней три ночи, и за каждую Гуннлёд позволила ему выпить по глотку из котла Одрёрир. Так Один добыл мед поэзии и доставил его в Асгард, обратившись птицей.
Один и Бауги буравят скалу, чтобы добраться до меда поэзии. Иллюстрация из исландской рукописи XVIII века Melsteðs-Edda.
The Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies
Как уже было отмечено выше, мед поэзии был сварен из крови Квасира — получается, что, отведав меда поэзии, Один испил чужой крови. Кровь мудреца или хтонического существа как источник мудрости для кого-то другого — частый для мифологический мотив. Он встречается, например, в мифе о сражении самого известного скандинавского героя, Сигурда (Sigurðr), с драконом Фафниром (Fáfnir). Об этом рассказано в «Речах Регина» и «Речах Фафнира» из «Старшей Эдды». Воспитатель Сигурда, карлик по имени Регин (Reginn), как-то поделился с ним своей печальной семейной историей: дело в том, что Локи убил одного из братьев Регина, Отра (Ótr), и содрал с него шкуру. Отец Отра, Хрейдмар (Hreiðmarr), затребовал у асов виру, плату за убитого родственника, и Локи, чтобы расплатиться, отнял сокровища у карлика Андвари (Andvari). Последнего это так разозлило, что он проклял золото, и, как только Хрейдмар получил от богов выкуп, проклятие начало действовать: Хрейдмар с оставшимися сыновьями, Регином и Фафниром, тут же перессорились из-за денег. Регин и Фафнир затребовали свою часть виры, отец им отказал, и Фафнир пронзил его мечом. Делиться с Регином он тоже не пожелал, все сокровище оставил себе и охранял его в облике змея. Именно об этом Регин и поведал Сигурду, а еще сковал ему волшебный меч — разумеется, с намеком на то, чтобы Сигурд отомстил за него.
Спустя некоторое время Сигурд все же отправился на битву с Фафниром. Одолев его больше хитростью, нежели силой, Сигурд намеревался забрать его клад. В этот момент Регин заявил, что имеет право на свою долю, а также на силу, что была у Фафнира. Регин испил крови убитого дракона и затребовал, чтобы Сигурд поджарил ему еще и змеево сердце. Пока Регин отдыхал, Сигурд послушно выполнял его прихоть, но, дотронувшись пальцем до сердца змея, чтобы понять, готово ли оно, случайно обжегся. Он сунул измазанный в крови Фафнира палец в рот и так научился понимать птичью речь. Птицы подсказали ему, что Регин — обманщик и планирует его убить, и посоветовали действовать первым. Так Сигурд и поступил: он отрубил Регину голову и выпил крови его и Фафнира, а после забрал сокровища, нагрузил ими своего коня и поехал своей дорогой.
Как и в случае с Фьяларом и Галаром, которые намеренно убили Квасира, дабы смешать его кровь с медом и получить его мудрость, Регин стремится испить крови родного брата, который обратился драконом — хтоническим змеем, очевидно обладающим магическими силами и тайным знанием. Например, Фафнир перед битвой долго беседует с Сигурдом и демонстрирует большую осведомленность об устройстве мира, а перед самой смертью пророчествует и предрекает Сигурду гибель от сокровища[120]:
20. «Дам тебе, Сигурд,
совет, — прими его:
вспять возвратись ты!
Золото звонкое,
клад огнекрасный,
погубит тебя!»
20. Ræð ek þér nú, Sigurðr, en þú ráð nemir
ok ríð heim heðan!
It gjalla gull ok it glóðrauða fé —
þér verða þeir baugar at bana!
По чистой случайности часть мудрости Фафнира достается и Сигурду, и герой не видит ничего зазорного в том, чтобы повторить «ритуал» следом за Регином и выпить не только крови Фафнира, но и самого Регина, ведь он тоже «был мудр, свиреп и владел колдовством»[121].
Любопытно, что связь между медом и знанием выстраивается в «Старшей Эдде» и безо всякой примеси крови. Так, в «Речах Сигрдривы» говорится о том, как руны распространились по миру[122]:
18. Руны разные
все соскоблили,
с медом священным
смешав, разослали, —
у асов одни,
другие у альвов,
у ванов мудрых,
у сынов человечьих.
18. ‘Allar váru af skafnar, þær er váru á ristnar,
ok hverfðar við inn helga mjǫð,
ok sendar á víða vega;
þær ru með Ásum, þær ru með álfum,
sumar með vísum Vǫnum,
sumar hafa mennskir menn.
Означает ли тот факт, что руны, смешанные с медом, стали знанием сами по себе, избыточность жертвы Одина или «кровавых» подробностей в мифе о Сигурде? На мой взгляд, если вспомнить, что перед обретением рун Один девять дней провисел на Иггдрасиле, все встанет на свои места: и кровь, и глаз встают в один ряд с этой жертвой, которая необходима для обретения мудрости.
Сигурд беседует с умирающим Фафниром. Иллюстрация к изданию Эрнеста Эдвина Спайта The Children of Odin, 1901.
Speight E. E. Children of Odin. London: H. Marshall, 1903. Р. 103. MyNDIR: My Norse Digital Image Repository. Ed. P. A. Baer. 2025. Edition 2.6.4. Victoria, B. C.: Humanities Computing and Media Centre, University of Victoria
Но почему же «Мимир пьет мед» именно «с залога Владыки»? Согласитесь, картина рисуется жуткая: мертвая голова то ли использует чужой глаз как чашу, то ли производит с ней еще какие-либо неприятные манипуляции. Чтобы раз и навсегда решить вопрос с чашами, обратимся к двум эпизодам из «Старшей Эдды», а конкретно из «Гренландских Речей Атли» и из «Песни о Вёлунде».
В «Гренландских Речах Атли» нас интересует отрывок, в котором описано, какая участь постигает сыновей конунга Атли (Atli). Согласно этому мрачному сюжету, Атли убил братьев своей супруги Гудрун (Guðrún), чтобы отомстить за ее первого мужа — того самого Сигурда, который сражался с драконом Фафниром. Гудрун же обязана была отомстить уже за своих братьев, а потому убила сыновей Атли. Вот как она описывает их гибель[123]:
82. Сынов ты лишился
своих любимых, —
из их черепов
я сделала чаши,
для крепости пиво
смешала с их кровью.
83. Взялась их сердца
на вертеле жарить,
тебе их дала
и сказала — телячьи:
один ты их съел,
ни с кем не делился,
крепко сжевал
коренными зубами.
80 [82]. «Maga hefir þú þinna mist, sem þú sízt skyldir!
Hausa veizt þú þeira hafða at ǫlskálum!
Drýgða ek þér svá drykkju: dreyra blett ek þeira!
81 [83]. Tók ek þeira hjǫrtu ok á teini steiktak;
selda ek þér síðan, sagðak at kálfs væri!
Einn þú því ollir — ekki réttu leifa —
tǫggtu tíðliga, trúðir vel jǫxlum!»
Вы наверняка усмотрели в этом тексте знакомые мотивы: кровь смешивается с пивом, из черепов делаются чаши, а сердца жарят на вертеле, чтобы все это потом подать к столу. Похожая участь постигает детей конунга Нидуда (Níðuðr) из «Песни о Вёлунде»: в отместку за жестокий обман кузнец Вёлунд (Vǫlundr) отрезает сыновьям Нидуда головы и делает из них чаши[124]:
24. …из черепов
чаши он сделал,
вковал в серебро,
послал их Нидуду.
24. …en þær skálar er und skǫrum váru
sveip hann útan silfri, seldi Níðaði.
Правда, Нидуд из этих жутких чаш крови собственных детей, в отличие от Атли, не пьет.
В этих эпизодах можно было бы углядеть следы какой-нибудь жуткой древнескандинавской традиции, однако у нас нет археологических подтверждений того, что на территории Скандинавии черепа когда-либо использовали в качестве чаш для питья. В старейшем городе Дании, Рибе, в 1973 году нашли фрагмент черепа с руническими надписями, вероятно защитными, а вот ни одной чаши из черепа археологам в Скандинавии пока не попадалось. Выходит, это лишь мрачный литературный образ, который кочует из культуры в культуру: в древнегреческих мифах, например, тоже есть мотив убиенных и скормленных родителю детей, обычно в качестве мести за какое-то страшное преступление[125].
Точно так же я не могу утверждать, что мотив крови, смешанной с медом в «Гренландских Речах Атли» напрямую связан с образом головы Мимира, пьющей мед «с залога Владыки», с Сигурдом, пьющим кровь Фафнира, или с мифом о меде поэзии. Впрочем, и поэзия, и опьянение, и различного рода ритуальные практики (а в употреблении чужой крови вполне можно увидеть некий ритуальный смысл) предполагают своего рода экстатическое, пограничное состояние. Возможно, хоть Атли не обретает мудрости, важен тот факт, что он пьет мед, смешанный с кровью, перед собственной гибелью, то есть перед переходом границы между жизнью и смертью.
Есть и еще один вопрос, который мы пока что оставили без ответа: зачем Одину понадобился мед поэзии? На мой взгляд, миф о том, как он добывал заветный мед, прекрасно встает в один ряд с другими сюжетами о том, как ему доставались разного рода знания. Вспомните также о многозначном германском слове *woðaz или *woðin, от которого мы и оттолкнулись в самом начале этой главы: оно совмещает в себе и своего рода шаманскую «одержимость», и мудрость, и гнев — уже в этимологии имени Одина содержится его основная характеристика. Именно это и позволяет ему совмещать в себе функции культурного героя и демиурга, а также распространять свое влияние разом на несколько сфер[126]. Почти все сферы влияния Одина сопряжены, как мы бы сейчас сказали, с «состояниями измененного сознания», будь то шаманский транс[127], колдовство или боевая ярость. Очередная ипостась Одина — поэт или бог поэтов — органично накладывается на все остальные, особенно если учесть, что мед и в целом жидкость как таковую можно считать медиаторами знания в скандинавской мифологии[128].
Из всех занятий, в которых отличился Один, наиболее очевидно связана со смертью, конечно, война. Настало время поговорить о том, какое отношение скандинавский верховный бог имеет к ней.
Один, подобно его германскому предку Вотану (Водану, Годану, Гводану), — бог войны. Нам известно, что к Вотану возносили молитвы об удаче в бою — об этом у Павла Диакона в «Истории лангобардов» есть забавный эпизод.
Там рассказано, что племя вандалов, воевавшие с винилами, вознесли молитву Годану о победе над врагами, а Годан решил, «что даст победу тем, кого прежде увидит при восходе солнца»[129]. Правда, по совету его божественной супруги вандалов опередили винильские женщины, которые вышли на поле брани с утра пораньше первыми, распустив волосы так, чтобы со стороны казалось, будто это бороды. Так винилы стали называться лангобардами (буквально «длиннобородыми»), а у нас осталось свидетельство о германском божестве и о том, в какой сфере у него просили о заступничестве[130].
Помимо того, что имя Одина восходит к германскому существительному, означающему ярость и гнев, еще одно из его имен, Хрофт, связано, вероятно, с германским *xrōpanan — «кричать», «шуметь», «призывать». Как бог войны, Один издает боевой клич — а еще обязательно метает копье в сторону противника. Его копье называется Гунгнир (Gungnir), оно «разит, не зная преграды», и его выковали для Одина дверги. Возможно, это то же самое копье, которым он девять дней был пригвожден к мировому ясеню. По «Старшей Эдде» нам известна расхожая формула: «В войско метнул / Один копье» — впервые она встречается в повествовании о «первой войне», противостоянии асов и ванов[131].
Упоминание древнего обычая метать копье в войско противника есть в «Саге о Людях с Песчаного Берега». Считается, что этот обычай был связан с культом Одина[132], и иногда в комментариях к «Прорицанию вёльвы» указывают, что вождь таким образом посвящал копье богу войны[133]. Также нам известно, что некоторых воинов — вероятно, знатных — могли хоронить с уложенным поверх могилы копьем, что, возможно, тоже было связано с Одином. Такую могилу, например, нашли на датском острове Лангеланн в 1970-х (Grave F II, Stengade II)[134]. Копья находили и в вотивных[135] кладах — в частности, в болотах, например, на датском острове Альс (Йортспрингская ладья) или в уже упомянутом Нюдамском болоте на полуострове Ютландия (Нюдамская ладья, найденная в пяти километрах от датского города Сённерборг). Возможно, подобные клады топили в болотах, посвящая Одину, поскольку водное пространство — это тоже своего рода точка перехода в загробный мир.
Еще в описаниях Одина часто встречаются упоминания бури и ветра — в «Первой Песни о Хельги Убийце Хундинга» надвигающаяся война между Хельги (Helgi), сыном Сигмунда, и сыновьями убитого им Хундинга (Hunding) описана как «буря великая» и «ярость Одина». Такое описание, по-видимому, тоже имеет много общего с одержимостью, зашифрованной в его имени[136]:
12. Не дал конунг
выкупа родичам,
не заплатил
за убийство виры;
молвил, что ждет
бури великой,
копий железных
и ярости Одина.
12. Létat buðlungr bótir uppi,
né niðja in heldr nefgjǫld fá;
ván kvað hann mundu veðrs ins mikla
grára geira ok gremi Óðins.
Также существует ряд кеннингов, связанных с бурей, войной и битвами. Например, из «Младшей Эдды» мы знаем, что битву называют «непогодой Одина» («Orrosta er veðr Óðins»)[137]. Хаос военного сражения ассоциировался со штормовым ветром. Возможно, не зря валькирии, крылатые девы, которые забирали павших воинов в Вальхаллу, тоже умели летать.
Со временем образ Одина, связанный с войной, боевым экстазом и ветром, трансформировался в народных поверьях в образ повелителя Дикой охоты — призрачного воинства, которое скачет по небу во главе с каким-нибудь языческим божеством, легендарным или историческим персонажем, а порой даже и самим дьяволом. Эти поверья были весьма распространены в Средние века в Германии, в XIX веке их подробно описал Якоб Гримм в монументальном труде о германской мифологии. Предводителем Дикой охоты у него указан в первую очередь Водан, имя которого, как считал Гримм[138], сохранилось даже в одном из немецких названий этого явления: wütende Heer (другие варианты — wilde Heer или wilde Jagd). В частности, он приводит такое свидетельство связи между Одином и Дикой охотой: «В Швеции, если ночью слышен шум, подобный стуку копыт и грохоту колесницы, говорят: “Oden far förbi” [Один проехал]. В Сконе шум, слышный ноябрьскими и декабрьскими вечерами (производимый, вероятно, морскими птицами), называют Odens jagt [охотой Одина]»[139].
Считалось, что чаще всего Дикая охота ездит по небу на Рождественский пост. Еще одна версия гласит, что Дикая охота длится 12 дней, с Рождества до Богоявления. Призраки скачут в ряд, сопровождаемые звуком охотничьего рога, собачьим лаем и уханьем совы. Один из них держит в руках собственные внутренности, еще один — голову, а глава Дикой охоты подбадривает псов громким «Хо-то!» или «Ху-ху!»[140]. Присоединяются к Дикой охоте те, кто умер насильственной смертью или во младенчестве некрещеными[141]. «Дичью» же могут стать либо неосторожные смертные, либо души тех, кто совершил при жизни что-нибудь дурное. Гримм, например, повествует со ссылкой на средневекового писателя и теолога Цезария Гейстербахского о тщеславной женщине, которую после смерти преследовал «адский охотник», а также упоминает вестфальское сказание о молодом человеке, который посмел передразнивать клич Дикой охоты — за это предводитель призрачного воинства натравил на него своих псов[142].
Помимо лингвистической связи Дикой охоты с Одином и упоминаний его поездок по небу во время штормового ветра в позднем немецком фольклоре, есть еще одна любопытная деталь. Гримм ссылается на немецкого поэта XVI века Ганса Закса, в произведениях которого тоже отразились поверья о Дикой охоте. Так, в «Беседе о вознесении на небо маркграфа Альбрехта» (Gesprech von der himelfart mar graff Albrechtz, 1577) есть сравнение повешенных с призрачным войском из той самой wütende Heer, о которой писал Гримм[143]. Возможно, такие аналогии восходят к временам, когда во главе Дикой охоты по небу мчался именно Водан / Один. Как бы там ни было, буря отождествлялась с Одином на протяжении многих веков точно так же, как боевая ярость или копье. Все это характеризует Одина как вождя и воина.
Еще один «воинственный» символ Одина — его вечно голодные волки, Гери (Geri) и Фреки (Freki), — в предыдущей главе мы уже говорили о том, что их имена буквально означают «жадный» и «прожорливый». В «Младшей Эдде» упомянуто, что Один на пирах ничего не ест и всю еду отдает своим волкам, сам же лишь пьет вино (вспомните миф о меде поэзии). «Вот ему и еда и питье»[144], — заключает Снорри Стурлусон и цитирует «Речи Гримнира»[145]:
19. Гери и Фреки
кормит воинственный
Ратей Отец;
но вкушает он сам
только вино,
доспехами блещущий.
19. Gera ok Freka seðr gunntamiðr
hróðigr Herjafǫðr;
en við vín eitt vápngǫfugr
Óðinn æ lifir.
В «Первой Песни о Хельги Убийце Хундинга» при описании начала войны между героем Хельги и родичами убитого им «властителя многих земель и людей» Хундинга есть такие строки[146]:
13. …кончен мир Фроди
рыщут по острову
Видрира псы,
трупов алкая.
13. …sleit Fróða frið fjánda á milli,
fara Viðris grey valgjǫrn um ey.
Видрир (Viðrir) — очередное имя Одина. Вполне возможно, что здесь упомянуты именно его волки или же волки в принципе как очередной символ войны. Любопытно, что волки могут быть связаны не только с войной, но и с магией: например, в «Песни о Хельги, сыне Хьёрварда» упомянута женщина-тролль, которая «ехала на волке, и змеи были у нее удилами»[147]. Она предсказывает печальную участь главному герою — девы-турсы часто изображаются в скандинавской мифологии колдуньями и предсказательницами.
Помимо волков, у Одина, как мы уже знаем, есть два ворона, а вороны в том числе птицы, поедающие трупы («…рубил недавно / мясо для воронов / Сигурда меч»[148]). Часто поэты-скальды называли Одина hrafnásar — «вороний бог», как, например, у Тьодольва из Хвинира в Haustlǫng («Осенью / В течение осени») или у Рэва Гестссона в висе о Гицуре Золотые Ресницы. Вороны и волки — частые спутники смерти: например, во «Второй Песни о Гудрун» над мертвым Сигурдом тоже вьются вороны, а рядом бродят волки. Там же Гудрун говорит о том, что «трупов чудовище / с Хугином вместе / Сигурда кровь / пили из сердца»[149]. Хугин — имя одного из воронов Одина, а кеннинг «трупов чудовище» означает волка.
Помимо того, что Один предводительствует войском, яростно сражается и собирает в Вальхалле армию воинов, которая будет противостоять силам хаоса во время Рагнарёка (об эйнхериях мы подробнее поговорим в следующей главе), иногда он изображается как сеятель раздора — еще одно из его имен, Хникар (Hnikarr), именно это и означает. Выходит, что Один не только участник многих битв, но часто и их причина: он начинает первую битву в войне асов и ванов, сеет распри и между людьми, и между богами. Например, в одной из версий расхожего сюжета о битве Хьяднингов (Hjaðningavíg) Один, по сути, стравил между собой и людей, и богов.
В «Младшей Эдде», точнее в одной из ее частей, «Язык поэзии», эта история пересказана кратко, и никакого божественного вмешательства в ней не наблюдается. Дочь конунга Хёгни (Hǫgni), Хильд (Hildr), досталась как военная добыча конунгу Хедину (Heðinn), когда тот разорял земли Хёгни, покуда Хёгни был на «сходе конунгов». Разумеется, за подобную подлость следовало отомстить, и Хёгни преследовал обидчика сначала до Норвегии, а затем до Оркнейских островов. Хильд при встрече с отцом вступилась за Хедина — уж и ожерелье, и золото предлагали Хёгни в обмен на мир, но тот не согласился. Заканчивается этот сюжет характерным фольклорным мотивом: войска двух конунгов бьются каждый день насмерть, а утром следующего дня воскресают по воле Хильд, которая оживляет их при помощи магии. «И так изо дня в день длилась та битва: и убитые, и оставшееся на поле битвы оружие и щиты — все превращалось в камни. Но наутро мертвецы восставали и сражались, и все оружие снова шло в дело. В стихах говорится, что так и застанет Хьяднингов конец света»[150].
История Хёгни и Хедина встречается также в «Деяниях данов» Саксона Грамматика: боги там тоже ни во что не вмешиваются, зато погибают оба конунга, и убитая горем Хильд (Хильда) «при помощи заклинаний взывает к душам обоих павших, желая, дабы те возобновили свой поединок»[151]. Похожий сюжет предшествует основному действию поэмы «Кудруна», но мотива воскрешения мертвых в ней мы уже не найдем. Конфликт Хагена (Хёгни) и Хетеля (Хедина) разрешается миром: Хетель женится на Хильде, и в этом браке как раз и рождается главная героиня поэмы, Кудруна. Но самая интересная интерпретация поджидает нас в «Пряди о Сёрли» (она же «Сага о Хедине и Хёгни»). Именно она, во-первых, выставляет Одина зачинщиком конфликта, а во-вторых, сопрягает легенду о Хедине и Хёгни с мифом об ожерелье Брисингамен (Brísingamen).
Согласно «Пряди о Сёрли», Один — не бог, а конунг. Фрейя — его наложница, дочь верховного жреца Ньёрда. Однажды Фрейе понравилось ожерелье, созданное карликами, и она выторговала у них это ожерелье не самым целомудренным способом — согласилась провести с каждым из карликов ночь. Верный человек Одина, Локи, известный хитрец, проведал об этом и тут же сообщил Одину о поступке Фрейи.
Разгневанный Один велел Локи украсть у Фрейи ожерелье, а когда та обнаружила пропажу и затребовала ожерелье назад, поставил ей условие: «Разве что ты сумеешь подстроить так, чтобы два правителя, каждому из которых служат по двадцать конунгов, поссорились и затеяли сражение и попали под власть таких могучих чар и заклинаний, что стоит им только пасть, как они тотчас же восстанут и примутся биться вновь, если только не появится какой-нибудь христианин, настолько отважный и в придачу наделенный столь великой удачей его государя, что он осмелится вмешаться в эту битву и, взявшись за оружие, сразить этих людей»[152].
Спустя некоторое время конунг по имени Хедин, который подчинил себе двадцать других конунгов, встречает женщину Гёндуль (Gǫndul). Она рассказывает Хедину о другом правителе, Хёгни, который не уступает ему по силе и статусу, и Хедин решает проверить, кто из них сильнее. Он знакомится с Хёгни, гостит у него и становится ему побратимом, поскольку определить превосходство одного из них хоть в чем-нибудь невозможно — во всем оба одинаково хороши.
Как-то раз Хедин вновь встречает Гёндуль, которая опаивает его и велит ему похитить Хильд и убить ее мать. Как только Хедин совершает этот жуткий поступок, Гёндуль накладывает на него и Хёгни чары: «А теперь я накладываю на тебя и на Хёгни все те заклятия и условия, которые мне повелел наложить на вас обоих Один, а также и на оба ваши войска»[153]. По этим словам можно догадаться, что Гёндуль — это, конечно, Фрейя.
Далее события развиваются уже известным нам образом. Хёгни преследует Хедина вплоть до Оркнейских островов, они сражаются не на жизнь, а насмерть, но Хильд уже не колдует, а просто наблюдает за боем, ведь чары наложила Фрейя. «Рассказывают, и это сущая правда, что чары и заклинания эти были настолько сильны и вызвали такое великое зло, что, даже когда они разрубали друг друга до плеч, они потом вставали вновь и принимались биться, как прежде»[154]. Так они бьются сто сорок три года, пока их не освобождает Ивар Луч, христианин, дружинник конунга Олава Трюггвасона.
Изображение битвы Хьяднингов на Стура-Хаммарском камне. Остров Готланд, Швеция. VII век.
Michael Fergusson, GP 253 Lärbro Stora Hammars I. In: Gotlandic Picture Stones — The online edition
Интересно, что Хедин при встрече с Иваром говорит: «Наложил же на нас это заклятие Один»[155], то есть обвиняет в бедах, своих и Хёгни, именно Одина, а не Фрейю. Такая роль «зачинщика распрь» сближает Одина с Локи — у Снорри Стурлусона, например, «кузнецом бед» и «зачинщиком распрь» назван именно Локи[156], хотя выполнять эту роль, как мы только что убедились, может и Один. Они в принципе похожи: оба умеют колдовать и менять облик, оба порой используют хитрость и обман, чтобы получить желаемое или избежать кары за свои проступки (например, когда что-нибудь украли), а их коварные начинания могут обернуться для богов или людей как благом, так и погибелью. Все это — характерные черты уже знакомого нам трикстера, умного антигероя, которого не сковывают соображения морали и категории добра и зла. Во время ссоры на пиру у Эгира в «Перебранке Локи» Один и Локи даже оскорбляют друг друга одинаково («ты — муж женовидный»[157]), а в скальдической поэзии Одина порой называют другом Лодура или Лофта — как вы помните по предыдущей главе, эти имена зачастую считают вариантами имени Локи. Так, Один назван «vinr Lopts» у Эйнара Хельгасона[158], по прозвищу Звон Весов, или «vinr Lóðurs» у Эйвинда Финссона, Погубителя Скальдов[159]. Иными словами, в образе Одина тоже прослеживаются некоторые черты героя-трикстера — точно так же, как демиурга и культурного героя.
Итак, последние две ипостаси Одина, которые мы рассмотрели в этой главе, — это, с одной стороны, воин, а с другой — трикстер и «зачинщик распрь». Это сближает его с силами хаоса несмотря на то, что Одину и другим богам предстоит во время Рагнарёка сойтись с ними в смертельной схватке. При ближайшем рассмотрении стороны конфликта оказываются не так уж отличны друг от друга — особенно если учесть, как часто Один пересекает границы между «своим» и «чужим». Его связь со смертью через войну и ритуальные жертвы показывает, что в его образе эти границы ощутимо стерты. В «Саге об Инглингах» об Одине сказано: «Один мог менять свое обличье. Тогда его тело лежало, как будто он спал или умер, а в это время он был птицей или зверем, рыбой или змеей и в одно мгновение переносился в далекие страны по своим делам или по делам других людей»[160]. Чаще всего он меняет облик и имена, когда отправляется к великанам, то есть к «чужим», на территорию хаоса, в иные миры, где обитают опасные для людей и богов существа. Чтобы их перехитрить, Один научился играть по правилам сил хаоса и во многом сам стал похож на хтоническое божество.
Михаил Стеблин-Каменский характеризовал Одина как бога войны и смерти[161], Жорж Дюмезиль — как «верховного владыку-мага», обращенного при этом к войне[162], Габриэль Турвиль-Петер — как «бога всей тайной мудрости», «бога войны и воинов» и «мастера магии» («god of all secret wisdom», «god of war and warriors», «master of magic»)[163]. Однако все эти сферы ответственности Один делит с другими божествами. Так, богов войны в скандинавской мифологии два: помимо Одина, есть еще и Тюр, тот самый бог, который пожертвовал рукой ради пленения Фенрира. Поэтому, если германцы просили о победе Водана (Одина), то в скандинавских «Речах Сигрдривы» из «Старшей Эдды» сказано[164]:
6. Руны победы,
коль ты к ней стремишься, —
вырежи их
на меча рукояти
и дважды пометь
именем Тюра!
6. Sigrúnar þú skalt rísta ef þú vilt sigr hafa,
ok rísta á hjalti hjǫrs,
sumar á véttrimum, sumar á valbǫstum,
ok nefna tysvar Tý.
Иными словами, скандинавы уже вполне воспринимали Тюра как бога войны, но при этом именно Один пирует в Вальхалле с павшими воинами. То же самое происходит и с другими сферами: колдовать, помимо Одина, умеют практически все асиньи (богини), а Фрейя упоминалась как богиня, научившая магии остальных. Мудр Один тоже не сам по себе — ему приходится либо добывать эту мудрость, либо советоваться с другими. Единоличным богом поэзии его тоже назвать трудно, поскольку аналогичные функции выполняет бог Браги. Но при этом среди кеннингов поэзии нередки такие сочетания, как «мед Одина» и «брага Одина»[165].
Точно так же нельзя сказать, что Один — единственное божество, имеющее дело с умершими. С одной стороны, и личный чертог Одина, Валаскьяльв (Valaskjálf), и Вальхалла содержат корень — val- valr означает «убитый», «мертвый». С другой стороны, Один даже убитых воинов делит пополам с Фрейей, которая забирает их в свой чертог Фолькванг (Fólkvangr), не говоря уже о Хель, дочери Локи, владычице одноименного мира, к которой попадают те, кто умер не в бою. В мифологиях других народов часто случается так, что бог подземного мира становится одновременно богом мертвых, но Один не имеет отношения к подземному миру — скорее наоборот. Судите сами: из Мидгарда в Асгард ведет мост-радуга Биврёст, а Один восседает на своем престоле Хлидскьяльв, который никто, кроме него и его супруги, занимать больше права не имеет. Единственный бог, которому это удается, помимо Одина, — Фрейр, бог плодородия. Происходит это в песни «Старшей Эдды», которая называется «Поездка Скирнира». Обозрев все миры с престола Хлидскьяльв, Фрейр увидел в Ётунхейме прекрасную девушку Герд, дочь великана Гюмира, и послал к ней своего слугу Скирнира, чтобы посвататься. Имя Skírnir переводится как «сияющий», а Фрейра часто трактуют как солярное божество — вероятно, похожая функция есть и у Одина, которого можно воспринять в таком случае как бога небес[166].
На мой взгляд, главной характеристикой Одина стоит считать именно его амбивалентность, связь одновременно с небесами и хтоническими силами. Нетривиальным вопросом будет в данном случае, чем именно обусловлена эта амбивалентность. Одна из версий гласит, что возвышение Одина над остальными богами было связано с ростом значимости военных дружин в древнескандинавском обществе, что, в свою очередь, спровоцировало разделение на загробный мир для «достойных», то есть для павших воинов, — Вальхаллу, и царство мертвых для всех остальных — Хель. Есть, впрочем, и другая версия, согласно которой у древних скандинавов вообще не было единого пантеона[167], а значит, нет ничего удивительного в том, что одни и те же функции встречаются у разных божеств, которых мы, глядя на них из современности, пытаемся свести к единой системе верований.
В данной главе я посвятила мало места рассуждениям об Одине как хозяине Вальхаллы, поскольку рассмотреть это удивительное место, самое, пожалуй, известное массовому зрителю из всех локаций скандинавской мифологии, мне хотелось отдельно. Настало время это сделать.