Я много сказала,
но больше скажу, —
ты знать это должен;
будешь ли слушать?
Рагнарёк (Ragnarǫk, Ragnarøkkr) — слово, прочно вошедшее в современную массовую культуру. Оно не раз попадало в названия фильмов о супергероях (например, «Тор: Рагнарёк») и популярных видеоигр (таких как God of War: Ragnarök), становилось поводом для песен: наберите в поиске на любой платформе для прослушивания музыки слово ragnarǫk — и вы наверняка сразу же отыщете множество музыкальных коллективов и треков с таким названием. Но, как это часто бывает со словами, которые у всех на слуху, их смысл если и не теряется вовсе, то упрощается.
Разумеется, было бы несправедливо заявить, будто мы совершенно не представляем, что такое Рагнарёк. Как минимум все по тем же фильмам и видеоиграм нам отлично известно, что это скандинавский конец света. Некоторые даже вспомнят, что перед Рагнарёком наступит долгая зима, на исходе которой боги сойдутся в смертельной схватке с разного рода чудовищами. Впрочем, вы имеете полное право всего этого и не знать — тем более что нам будет недостаточно общих фраз для анализа представлений о смерти, которые содержатся в скандинавских мифах о сотворении мира и о его конце. Будем далее называть их космогоническим и эсхатологическим соответственно.
Разворот Codex Regius. Исландия. XIII век. «Королевским» он называется потому, что исландский епископ Бриньоульвюр Свейнссон подарил его королю Дании Фредерику III в XVII веке.
The Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies
Скандинавские мифы известны нам главным образом по двум источникам — «Старшей Эдде», сборнику древнеисландских устных эпических песен, и «Младшей Эдде», учебнику скальдической поэзии исландского писателя Снорри Стурлусона. Он жил и писал в XIII веке. К этому же времени относят знаменитую рукопись Codex Regius (GKS2365 4to), она же Konungsbók, или «Королевский кодекс». Это манускрипт, в котором записаны песни «Старшей Эдды» и который служит для ученых главным, хоть и не единственным источником этих поэтических текстов.
Считается, что на самом деле песни «Старшей Эдды» гораздо древнее, по крайней мере некоторые из них, поскольку текст не гомогенный, а споры по поводу датировки отдельных песен ведутся до сих пор[4]. То, что «Эдда» записана в манускрипте XIII века, свидетельствует скорее о ее долгоиграющей популярности, а вот формульность[5], лаконичность и «обрывочность» песен — как раз об архаичности. Неизвестно, когда точно появились песни «Старшей Эдды», но есть предположение, что самые первые песни были созданы как минимум в IX веке, а возможно, и в более ранние эпохи[6].
Оба источника родом из Исландии — как и большинство саг, произведений скальдической поэзии и прочих текстов, которые прочно ассоциируются у нас со скандинавской мифологией и средневековой историей Скандинавских стран. Соответственно, обе «Эдды» написаны на древнеисландском языке.
«Прорицание вёльвы» (Vǫluspá), первая песнь «Старшей Эдды», как раз и повествует о том, как появился мир и как завершится его история. Но повествование это очень спрессовано, в нем есть множество темных мест, не до конца понятных современному читателю. Поэтому при пересказе я опиралась в основном на «Младшую Эдду» — гораздо более последовательный текст, который много цитирует и дополняет своего «предка»[7].
Итак, в начале времен не существовало ничего, кроме бездны Гиннунгагап (Ginnungagap). Первым «миром», или «страной», согласно Снорри Стурлусону, был огненный Муспельхейм (Múspellsheimr), который существовал, видимо, на юге этой Мировой Бездны. Вероятно, после Муспельхейма, но задолго до создания мира людей появился ледяной Нифльхейм (Niflheimr). Когда ядовитые реки Эливагара (Élivágar, трудно сказать, где именно они находились — в Нифльхейме или в самой бездне) «настолько удалились от своего начала, что их ядовитая вода застыла подобно шлаку, бегущему из огня, и стала льдом»[8], яд превратился сначала в росу, а затем в иней, который заполнил Мировую Бездну.
Однажды холод из Нифльхейма и тепло из Муспельхейма встретились, иней начал таять, и так капля за каплей сформировалось первое существо — великан Имир (Ymir, он же Aurgelmir — Аургельмир). От Имира произошли инеистые великаны — будущие враги богов-асов (æsir). Асы же, в свою очередь, являются потомками Бури (Búri) — человека, которого вылизала из соленых камней, покрытых инеем, корова Аудумла (Auðumbla). Она тоже возникла из растопленного инея Нифльхейма и вскормила Имира. Но, несмотря на общую кормилицу, роду Имира и роду Бури не суждено было существовать в мире и согласии.
Внуки Бури — Один, Вили и Ве (Óðinn, Vili и Vé) — убили Имира и создали срединный мир, мир людей, Мидгард (Miðgarðr). Из поверженного исполина они сотворили все вокруг: землю — из тела, небосвод — из черепа, облака — из мозга, горы — из костей, валуны и камни — из зубов, а океан — из крови. Веки Имира послужили стеной для только что созданного мира, и эта стена защищала первых людей, Аска и Эмблу (Askr и Embla, Ясень и Иву), и их потомков от великанов. Впоследствии Один и его братья выстроили собственные чертоги, Асгард (Ásgarðr) — мир, где поселились боги-асы, — и соединили их с Мидгардом радужным мостом Биврёстом (Bifrǫst). Асы также наладили процесс смены дня и ночи. Таким образом, на древе Иггдрасиль (Yggdrasill), мировом ясене, помимо Асгарда, Мидгарда и уже упомянутых Нифльхейма и Муспельхейма, расположились еще пять миров (то есть всего их было девять[9]): Ётунхейм (Jǫtunheimr) — мир великанов; Ванахейм (Vanaheimr) — мир богов-ванов, с которыми асы долго воевали; Альвхейм (Álfheimr) — мир светлых альвов; Свартальвхейм (Svartálfheimr) — мир темных альвов, подземных жителей; Хель (Hel) — мир мертвых.
Иггдрасиль из богато иллюстрированного манускрипта XVII века Langa Edda / Edda oblongata. Манускрипт известен своим необычным узким форматом: 33 × 10,5 см.
The Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies
Уже здесь эта история приобретает мрачный оттенок, и дело отнюдь не только в сотворении мира из тела убитого первосущества. Например, в «Младшей Эдде» рассказы о мосте Биврёсте и о том, как солнце и луну поместили на небо, соседствуют с повествованием о том, как однажды воины огненного великана Сурта (Surtr) из Муспельхейма разрушат Биврёст, а один из огромных волков, рожденных старухой-ведьмой из Железного Леса, поглотит солнце и луну. В «Старшей Эдде» эти события — часть предсказания о Рагнарёке. Само же прорицание о конце времен непосредственно связано с коварным богом Локи (Loki) и его детьми от великанши Ангрбоды (Angrboða) — могучим волком Фенриром (Fenrir), Мировым Змеем Ёрмунгандом (Jǫrmungandr) и владычицей мира мертвых по имени Хель (Hel). Узнав, что дети Локи станут причиной множества бедствий, асы хитростью (и ценой руки бога Тюра — Týr) посадили Фенрира на цепь, Ёрмунганда бросили в море, а Хель поручили принимать у себя в загробном мире (название которого аналогично ее собственному имени) умерших от болезней и старости. Но судьба неумолима: после того как коварный Локи подстроит гибель любимого сына Одина, Бальдра (Baldr) — самого прекрасного и справедливого из богов, воплощения весны и света, — вражды будет уже не избежать.
В отместку за убиенного Бальдра и за помехи в том, чтобы выручить его из Хель, боги поймают Локи, притащат в пещеру и привяжут его там к трем камням кишками его собственного сына, а над его головой повесят ядовитую змею. Бог коварства будет мучиться и томиться в этой пещере до тех пор, пока в Мидгарде не начнутся кровавые войны и распри и не придет лютая зима Фимбульветр (Fimbulvetr[10]). Продлится она три года. Вот тогда-то и проглотит гигантский волк луну и солнце, а Сурт промчится по Биврёсту со своей армией. Фенрир вырвется из оков, а Ёрмунганд выползет на берег. Задрожит земля, рухнут горы и деревья, освободится Локи, и начнется битва, в которой погибнут и боги, и чудовища, после чего Сурт сожжет дотла все, что останется от мира.
А затем цикл начнется снова, потому что выживут некоторые сыновья Одина, а также два человека, Лив и Ливтрасир (Líf и Lífþrasir), женщина и мужчина, как Эмбла и Аск в начале времен.
Как видите, Рагнарёк — отличная тема для того, чтобы завязать беседу о смерти в древнескандинавской культуре, поскольку именно с этой темы и начинает разговор с читателем ее главный текст. За «Прорицанием вёльвы» следует множество сказаний о богах и героях, но мы читаем их, заранее зная, чем все закончится. Мир неизбежно погибнет, но лишь для того, чтобы возродиться и начать новую жизнь.
Вот и мы с вами опять вернемся к началу для более детального разговора.
Появлением Мидгарда мы обязаны гибели Имира. Это, несомненно, мрачное обстоятельство, но не спешите обвинять древних скандинавов в чрезмерной жестокости. Верховный бог, который убивает какого-нибудь титанического родича или приносит в жертву первосущество для создания земли, часто встречается в самых разных мифологиях мира.
Так, в древнегреческих мифах титан Кронос свергает своего отца Урана, но самого Кроноса постигает та же участь от рук собственных детей. В одном из гимнов древнеиндийской «Ригведы» описано, как боги принесли в жертву существо по имени Пуруша, чтобы создать Вселенную. Китайский Пань-гу, первый человек, умер сам, убедившись, что разделил небо и землю. Из частей его тела появился мир, а черви, которые завелись в нем, превратились в людей (запомните этот неприятный миф, мы еще отыщем у скандинавов нечто похожее). В аккадской мифологии Мардук рассекает надвое богиню Тиамат, создав таким образом землю и небо. У ацтеков ради сотворения нового мира собой пожертвовал бог Нанауацин. Еще у них есть легенда о том, как богиню Коатликуэ, мать одного из важнейших для ацтеков богов, Уицилопочтли, задумали убить ее же дети. Один, Вили и Ве из скандинавской мифологии в какой-то степени тоже убивают родственника. Их отцом был Бор (Borr), сын Бури, но, поскольку Бор женился на Бестле (Bestla), дочери великана Бёльторна (Bǫlþorn), а все великаны суть потомки Имира, можно сказать, что первые асы воевали со своим «прадедушкой».
Скульптура «Колодец Имира» в датском городе Фоборг. Скульптор Кай Нильсен изобразил Имира, который кормится молоком коровы Аудумлы. Под языком коровы можно заметить еще одну голову — Аудумла вылизывает Бури из соленого камня.
Faaborg Museum / TijsB / Wikimedia Commons
В общем, с точки зрения мифологии Один и его братья не совершили ничего из ряда вон выходящего. В «Старшей Эдде» им не требуется никакой причины для убийства Имира, и только у Снорри Стурлусона мы встречаем этому поступку хоть какое-то «оправдание»: об Имире в «Младшей Эдде» рассказывается, что «он был очень злой, и все его родичи тоже, те, кого зовем мы инеистыми великанами»[11]. В «Старшей Эдде» мотивы Одина и его братьев к убийству Имира неясны, а значит, Снорри мог трактовать их поступок по своему разумению. Вероятно, на скандинавскую легенду о сотворении мира, которая и в «Старшей Эдде» вобрала в себя ряд христианских элементов[12], наложились в данном случае представления самого Снорри Стурлусона о добре и зле. Быть может, он пытался придать логики мифу об Имире и поступку богов, ведь с точки зрения христианства убийство — тяжкий грех. Если Один и его братья решились на такое, тот, на кого они подняли руку, конечно, должен быть ужасным злодеем, иначе им нет никакого оправдания.
В «Видении Гюльви», первой части «Младшей Эдды», в которой и пересказано множество мифологических сюжетов, «злыми» великанов называет, по сути, сам Один. Дело в том, что «Видение Гюльви» начинается следующим образом: мудрый шведский конунг Гюльви (Gylfi), желая выяснить, действительно ли асы столь всемогущи и всезнающи, как о них говорится, отправляется в Асгард под личиной старика Ганглери. Там он беседует с некими Высоким, Равновысоким и Третьим. «Высокий» (Hárr) — очевидный кеннинг[13] Одина[14], однако в «Видении Гюльви» он лично перечисляет и другие свои имена, среди которых есть в том числе и Равновысокий (Jafnhárr), и Третий (Þriði). Потому и выходит, что это Один сообщает Гюльви о «злости» Имира и его потомков-великанов.
Конечно, не стоит воспринимать ни Одина, ни Гюльви как героев современной литературы: я не хотела бы чрезмерно упрощать и заявлять, что Один в «Младшей Эдде» специально «очерняет» великанов. Как уже было отмечено, написанное Снорри Стурлусоном, видимо, в первую очередь отражает его мировоззрение и взгляд на скандинавскую мифологию.
На это можно возразить строчками из «Речей Вафтруднира», песни «Старшей Эдды», в которой Один соревнуется с ётуном Вафтрудниром (Vafþrúðnir) в мудрости. Вафтруднир говорит Одину[15]:
31. Брызги холодные
Эливагара
ётуном стали;
отсюда свой род
исполины ведут,
оттого мы жестоки.
31. Ór Élivágum stukku eitrdropar,
svá óx unz varð ór jǫtunn;
þar órar ættir kvómu allar saman,
því er þat æ allt til atalt.
Но эти строки напрямую не связаны с мотивами Одина, Вили и Ве при убийстве Имира и создании мира из частей его тела. «Жестокость» ётунов здесь обусловлена скорее их статусом чужих, тех, кто не принадлежит ни Мидгарду, ни Асгарду. О дихотомии «свой — чужой» и о враждебности «чужого» мы еще побеседуем отдельно.
Кроме того, история про Гиннунгагап, Муспельхейм и Нифльхейм, реки Эливагара и прочие подробности происхождения Имира и первых асов тоже во многом версия Снорри Стурлусона. «Старшая Эдда» ничего не сообщает по поводу появления на свет самого Имира, но зато предлагает две версии сотворения Мидгарда асами[16]:
3. В эру раннюю, Имира время,
ни песка, ни моря, ни плеска волн,
не было земли, и неба не было;
лишь щель без травы щерилась бездной.
4. Пока Бора сыны не подняли почву,
Мидгард стали ставить прекрасный;
на стены светило солнце с юга,
из почвы росла поросль зеленая.
40. Имира плоть
стала землей,
кровь его — морем,
кости — горами,
череп стал небом,
а волосы — лесом.
41. Из ресниц его Мидгард
людям был создан
богами благими;
из мозга его
созданы были
темные тучи.
3. Ár var alda, þar er Ymir bygði;
vara sandr né sær né svalar unnir;
jǫrð fannsk æva né upphiminn,
gap var ginnunga, en gras hvergi.
4. Áðr Burs synir bjǫðum um ypðu,
þeir er Miðgarð mæran skópu;
Sól skein sunnan á salar steina,
þá var grund gróin grœnum lauki.
40. Ór Ymis holdi var jǫrð um skǫpuð,
en ór sveita sær,
bjǫrg ór beinum, baðmr ór hári,
en ór hausi himinn.
41. ‘En ór hans brám gerðu blíð regin
Miðgarð manna sonum,
en ór hans heila váru þau in harðmóðgu
ský ǫll um skǫpuð.
Трудно сказать, как соотносятся эти два варианта между собой и как именно в итоге боги сотворили Мидгард — «подняли» ли они почву (и откуда они ее взяли), убили ли Имира или совершили сначала одно, а потом другое и в какой последовательности. Но Снорри Стурлусон устами своего Высокого предпочел представить наиболее кровавую версию. В ней заметны даже аналогии с библейской историей о Всемирном потопе, только в «Младшей Эдде» он наступает для великанов: якобы при убийстве Имира пролилось столько крови, что все инеистые великаны (они же турсы — þursar, или ётуны — jǫtnar) утонули, и только один из них, Бергельмир, вместе со своей семьей спасся в ковчеге.
Получается, согласно Снорри Стурлусону, «злых» великанов постигла примерно такая же участь, как и развращенных людей из Книги Бытия. А поскольку любые пересказы скандинавских мифов — это чаще всего компиляции описанного в обеих «Эддах», такая «кровавая» версия оказалась наиболее популярной и в наше время из-за своей подробности.
Такой взгляд на мир и на миф («правильные» боги убили «злых» великанов) отличается от мышления, присущего архаическим культурам, которые творят этот самый миф. «Старшая Эдда», где история о гибели Имира рассказана так же обрывочно, как и все остальное, не столь архаична, как греческие, ацтекские или китайские мифы. Но люди, сочинившие ее, точно так же мыслили в рамках поэтики синкретизма. Елеазар Мелетинский пишет о синкретизме как о «диффузности первобытного мышления», неспособности отделять себя от природы, от окружающего мира, а также об отсутствии абстрактных понятий в синкретическом мышлении, из-за чего конкретным вещам придавался символический смысл[17].
Однако миф стоит воспринимать не просто как своего рода мировоззренческий «винегрет». Это нечто, рожденное на стыке синкретического мышления и попытки его преодолеть, упорядочить знания о мире, объяснить, как этот самый мир работает. «Мифология постоянно передает менее понятное через более понятное, неумопостигаемое через умопостигаемое и особенно более трудноразрешимое через менее трудноразрешимое…»[18] Рассказ о мифических событиях — уже акт упорядочивания, вокруг которого этот рассказ, в общем-то, и сфокусирован. Повествование вёльвы — такой же акт творения, как и само сотворение мира, о котором она ведет речь, придание формы чему-то, взятому из бесформенной бездны.
«…Объяснить устройство вещи — это значит рассказать, как она делалась… <…> Мифическая эпоха — это эпоха первопредметов и перводействий…»[19]
Миф помогает индивиду встроиться в социум и не позволяет разрушиться этому самому социуму и правилам, по которым он живет, сохраняет мир, в котором он существует.
В мифе о сотворении Мидгарда Одином, Вили и Ве мы имеем дело с героями-демиургами, то есть «творцами», которые впервые совершают несколько вещей, устанавливающих законы мира. Они воюют с великанами, а потому во всех скандинавских мифах и легендах великаны будут врагами асов и рода человеческого. Асы строят первые garðr, буквально «отгороженные участки» — Мидгард и Асгард (Miðgarðr и Ásgarðr), — а потому там и будут жить люди, которые поселятся в Мидгарде, и сами боги, домом для которых станет Асгард. Они назначают порядок движения небесных светил, а потому в конце времен их обязательно проглотят кровожадные волки. Получается, что небесные светила движутся так, как движутся, дворы строятся так, как строятся, а великаны злы на людей и желают им дурного, потому что боги совершили в начале времен то-то или то-то. Жестокость Одина и его братьев по отношению к Имиру, в общем-то, и не должна быть чем-то обусловлена, потому что миф отвечает на другое «почему?»: «почему мир работает так, как работает», а не «почему боги сделали именно так и никак иначе».
У того же Елеазара Мелетинского в «Поэтике мифа» есть классификация вариантов сюжета о создании мира, каждый из которых в целом можно свести к следующему: демиург создает все вокруг как бы за счет самого себя, то есть изобретает и предмет, и способ его сотворения. Герой либо прибегает к силе слова и называет предмет, либо составляет нечто из частей уже существующих других предметов, либо извлекает его из собственного тела и так далее. В этом плане убийство Имира даже приобретает некоторую жутковатую логику, ведь как создать землю, когда у тебя еще ничего нет, кроме Мировой Бездны, воды, огня, горстки великанов и космической коровы? Придется довольствоваться тем, что имеется. Я бы даже пошутила, что с точки зрения мифологии такой набор почти избыточен — у Одина, Вили и Ве было много вариантов.
А теперь пришло время вспомнить про жутковатый китайский миф о червях, ведь скандинавские мифы тоже отличились «червивой» образностью. Сравнительная мифология — дело крайне трудное и легко может привести неопытного исследователя к ошибкам, так что мы не будем искать детальные параллели. Я просто расскажу вам о том, как в скандинавской мифологии появились карлики (они же дверги). В «Младшей Эдде» об этом написано так: «Затем сели боги на своих престолах и держали совет, и вспомнили о карликах, что завелись в почве и глубоко в земле, подобно червям в мертвом теле. Карлики зародились сначала в теле Имира, были они и вправду червями. Но по воле богов они обрели человеческий разум и приняли облик людей. Живут они, однако ж, в земле и в камнях»[20]. В «Старшей Эдде», напротив, о червях ничего не сказано, а вот о крови и костях — очень даже[21]:
9. Для суда сходились, садились владыки,
сошлись для совета святые боги;
кто должен цвергов царя сделать?
Из Бримира крови, из Блаина плоти.
9. Þá gengu regin ǫll á rǫkstóla,
ginnheilǫg goð, ok um þat gættusk,
hverr skyldi dverga dróttin skepja
ór Brimis blóði ok ór blám leggjum.
Если придерживаться версии, что Бримир и Блаин — варианты имени Имира, то выходит, что боги отщипнули кусок от его необъятного тела еще и на карликов: в следующей же строфе сообщается о том, что создано было множество двергов, и перечисляются их имена. У мифологических демиургов в начале времен все идет в ход и ничего не пропадает.
В связи с этим интересно, что происхождение людей к Имиру как будто имело мало отношения. Версии, правда, и тут разнятся. Сравните, как повествует об этом «Старшая Эдда» и как трактует этот сюжет Снорри Стурлусон[22]:
17. Пока трое не прибыли
из этого рода
мощные добрые асы из дома,
нашли на бреге бессильных вовсе
Аска и Эмблю, судьбы не имевших.
18. Без духа, без гласа, без вздоха, без красок,
без доброго лика, лучшего облика;
дал дыхание Один, дал Хёнир голос,
дал краски Лодур и лучший облик.
И отвечает Высокий: «Шли
сыновья Бора берегом моря
и увидали два дерева. Взяли
они те деревья и сделали
из них людей. Первый дал
им жизнь и душу, второй —
разум и движенье, третий —
облик, речь, слух и зрение.
Дали они им одежду и имена:
мужчину нарекли Ясенем,
а женщину Ивой».
17. Unz þrír kvómu ór því liði,
ǫflgir ok ástgir, Æsir, at húsi;
fundu á landi, lítt megandi,
Ask ok Emblu, ørlǫglausa.
18. Ǫnd þau né áttu, óð þau né hǫfðu,
lá né læti né litu góða;
ǫnd gaf Óðinn, óð gaf Hœnir,
lá gaf Lóðurr ok litu góða.
Þá svarar Hár: «Þá er fleir Bors
synir gengu með sævar strǫndu,
fundu fleir tré tvau, ok tóku upp
tréin ok skǫpu›u af menn. Gaf
hinn fyrsti ǫnd ok líf, annarr vit
ok hrœring, flriði ásjónu, málit
ok heyrn ok sjón; gáfu fleim
klæði ok nǫfn. Hét karlmaðrinn
Askr, en
konan Embla».
Получается, что в «Старшей Эдде» люди появились как бы сами по себе, из ниоткуда, в то время как у Снорри Стурлусона их создали боги из конкретных предметов. Поскольку Ask и Embla — это буквально названия деревьев, а lítt megandi — в переводе значит «малосильный», «беспомощный», «слабый», «лишенный сил», возможно, в оригинале песни имеется в виду, что боги отыскали два слабеньких дерева и придали им человеческие черты. Многие детали этой части космогонического мифа, конечно, туманны: если Ask — это действительно ясень, то вот правда ли Embla — ива[23] и кто такие Хёнир (Hænir) и Лодур (Lóðurr) — до конца неясно[24].
Снорри Стурлусон трактует создателей людей как «сынов Бора», но неизвестно, имеются ли в виду под Хёниром и Лодуром альтернативные имена Вили и Ве или еще какие-либо другие братья Одина. Снорри Стурлусон называет их исключительно Borssynir, «сыны Бора». Возможно, это место было неясно даже ему самому (или, наоборот, гораздо более понятно, чем нам с вами), но дело не в этом. Здесь мы снова сталкиваемся с сюжетом о сотворении чего бы то ни было из уже имеющегося — или «доделывания» людей, что тоже является распространенным мифологическим мотивом[25]. А если учесть, что лес (а значит, деревья) был создан из волос Имира, получается, происхождение людей имеет к его смерти куда большее отношение, чем кажется.
Подобное неразделение человеческого и природного — деревья из волос, люди из деревьев, горы из костей, карлики из червей и так далее — как раз и характерно для синкретического мышления. А где есть сближение с природой, там и возникают представления о цикличности всего сущего. Ось мира — это дерево, которое цветет, умирает и снова цветет. Срединный мир — это плоть великана, разложенная на составляющие, которая дала начало новой жизни. По сути, при таком взгляде на окружающий мир между сезонами и эпохами тоже ставится знак равенства. В этом свете предсказание о Рагнарёке перестает казаться мрачным началом древнеисландского эпоса и воспринимается как закономерное событие — равно как и рождение мира из тела мертвого великана.
Интересно, что Снорри Стурлусон в прологе «Младшей Эдды», как и в «Саге об Инглингах», придерживается мнения, что Один и асы были пусть и выдающимися людьми, но все же смертными. Их родиной он считает Трою — именно там, согласно Снорри Стурлусону, и находится Асгард. Эта идея не нова. В Средние века существовала традиция связывать происхождение того или иного народа с троянцами. Нам доподлинно известно, что о Трое исландцы знали из «Саги о троянцах» (Trójumanna saga). Это перевод «Истории о разрушении Трои» Дарета Фригийского, античного историка, якобы наставника самого Гектора, который наряду со своим учеником участвовал в Троянской войне. Современные ученые зачастую даже считают его вымышленным персонажем[26].
Любопытно наблюдать, как мифологический сюжет со временем эволюционирует и путешествует по другим жанрам по мере развития литературы. Баллада, о которой я сейчас вам поведаю, обычно относится, по классификации Свена Грундтвига, датского историка литературы XIX века, к шуточным. Разумеется, я не хотела бы с легкой руки без литературоведческого анализа причислять к источникам этой баллады один из главных скандинавских мифов. Но это как минимум забавная юмористическая параллель.
У баллады о крестьянине и вороне есть несколько версий: на норвежском, шведском, датском и фарерском языках. В зависимости от языка вы можете встретить ее под названиями Kråkevisa[27], Bonden og Kragen, Bonden og Kråka и так далее. Сюжет варьируется от версии к версии, но суть остается прежней.
Это рассказ о том, как крестьянин отправляется в лес и убивает там ворона, а затем из разных частей его тела создает множество полезных вещей — от хозяйственных вил до обуви, от лодки до кружки. Список этих вещей разнится от версии к версии вместе с еще одной немаловажной деталью. Например, в датском варианте крестьянин, подстреливши ворона, на следующий день вынужден отчитываться перед местным епископом, зачем ему ворон и что он с ним сделал. В таком случае крестьянин в первую очередь называет, конечно, разного рода полезные предметы для церкви — скажем, kirkeknap, то есть «церковный шпиль» из вороньей головы.
Обычно эту балладу, особенно в том варианте, где появляется епископ, трактуют сатирически, как насмешку над церковным налогом. В Дании он существует до сих пор и называется kirkeskat, в Швеции — kyrkoavgift, в Исландии — sóknargjald. В наше время это налог на прибыль для финансирования церкви, а вот крестьянину родом из XVI–XVII веков пришлось бы поделиться частью урожая — потому-то в балладе и появляется дотошный епископ, которому очень нужно знать, на какие же цели пошла воронья тушка. Есть, правда, и версии, где епископ не фигурирует. Так, в норвежском варианте поступок крестьянина и вовсе превозносится как крайне разумный и рациональный[28]:
Кто сможет использовать ворону так,
[напев], использовать так,
Тот и достоин повстречать ее в лесу
(перевод мой — Е. Г.).
Den som ei kråka kan nytte so,
Нei fa-ra, kan nytte so
den er værd ei kråke at få.
Не стану опять же утверждать, что в поступке крестьянина как-либо отражен древнескандинавский миф о сотворении мира, поскольку баллада появилась гораздо позже, в XVII веке. Тем не менее параллель получается забавная.
Нам же пора двигаться дальше. Взмываем в небо — мы с вами достаточно копались в земле и тайнах ее происхождения — и отправляемся исследовать мировое древо Иггдрасиль.
«Ask veit ek standa, heitir Yggdrasill» — так начинается 19-я строфа «Прорицания вёльвы», в которой впервые упоминается Иггдрасиль, мировой ясень, предел мира не только ввысь, но и вширь. «Тот ясень больше и прекраснее всех деревьев. Сучья его простерты над миром и поднимаются выше неба. Три корня поддерживают дерево, и далеко расходятся эти корни»[29], — пишет Снорри Стурлусон. Иггдрасиль часто изображают на различных схемах древнескандинавской космогонии. Первое, что мы узнаём о нем, — он вечнозеленый, орошает долины влагой, а еще «ausinn hvíta auri», что дословно переводится как «обрызган белой глиной / грязью», что бы это ни значило[30]:
19. Ясень я знаю
по имени Иггдрасиль,
древо, омытое
влагою мутной;
росы с него
на долы нисходят;
над источником Урд
зеленеет он вечно.
19. Ask veit ek standa, heitir Yggdrasill,
hár baðmr ausinn hvíta auri;
þaðan koma dǫggvar, þærs í dala falla,
stendr æ yfir grœnn Urðar brunni.
Снорри Стурлусон трактует это так: «И рассказывают, что норны, живущие у источника Урд, каждый день черпают из него воду вместе с той грязью, что покрывает его берега, и поливают ясень, чтоб не засохли и не зачахли его ветви. И так священна эта вода, что все, что ни попадает в источник, становится белым, словно пленка, лежащая под скорлупой яйца. <…> Росу, выпадающую при этом на землю, люди называют медвяной, и ею кормятся пчелы»[31].
Из этого описания кажется, что Иггдрасиль больше связан с жизнью, чем со смертью. Такое впечатление достигается благодаря образам жидкости и зелени, и воображение мигом рисует картину могучего ясеня, который достаточно силен и крепок, чтобы удержать на своих ветвях целых девять миров. Не зря в «Речах Гримнира» говорится, что «дерево лучшее — ясень Иггдрасиль»[32].
Иггдрасиль. Рисунок датского художника Олафа Багге, 1847.
Norman B. Leventhal Map & Education Center, Boston Public Library
Подсчитать корни Иггдрасиля и понять, какие именно миры расположены на его оси, — непростая задача. Согласно Снорри Стурлусону, один корень тянется в Асгард, на небо, еще один — в Ётунхейм, «там, где прежде была Мировая Бездна», а третий — в Нифльхейм. Проблема в том, что в этой схеме никак не упоминается Мидгард, «срединный мир», хотя в целом вертикаль «небо — середина — подземный мир» вроде бы повторяется. Также есть трудности с местонахождением Хель. Например, Снорри помещает его в Нифльхейм, и тогда возникает вопрос, ставить ли его в ряд девяти миров (níu heima), упоминаемых в «Старшей Эдде».
Наконец, даже о количестве корней Иггдрасиля информация расходится. Все дело в коварном слове íviðjur из оригинальной строчки: «Níu man ek heima, / níu íviðjur, / mjǫtvið mæran / fyr mold neðan». Значение слова íviði/íviðjur крайне туманно, и переводят его все по-разному.
Так, в самом часто публикуемом русском переводе «Старшей Эдды» Андрея Корсуна вёльва помнит «девять миров и девять корней». У Владимира Тихомирова это «и девять знаю / земель — все девять / от древа предела / корня земные». У Елеазара Мелетинского — «девять помню миров, девять стволов». София Свиридова избежала проблемного места и перевела эти строки как «знаю девять миров я под Деревом вечным». Наконец, еще в XIX веке Михаил Стасюлевич вообще, кажется, изобрел альтернативную скандинавскую космогонию: «Я знаю девять миров и девять пространств, и еще один огромный центр под землею». Подстрочник Татьяны Михалевой 2020 года все-таки утверждает следующий вариант: «Девять помню я миров, / девять корней, / мировое древо чудесное / внизу под землей». Тут имеется в виду, что вёльва настолько стара, что помнит Иггдрасиль еще не выросшим. Но корней у него все-таки девять.
А что же в переводах на современные скандинавские языки? «Nio världar jag minns, / och vad som var i de nio» («Девять миров я помню и то, что было в девяти») — так в шведском. «Eg hugsar ni verder, ni jotnekvinner» («Я помню девять миров и девять великанш»), — гласит перевод на норвежский nynorsk[33]. «Ni verdner / husker jeg, / ni rødder» («Девять миров я помню и девять корней»), — предлагает датский. А еще в датском есть «ni i Træet» («девять на дереве») и «ni Verdner og Stammer» («девять миров и народов»), в норвежском — «ni Trær deri» и «nie innvere», а многие шведские переводы вообще избежали трудностей с níu íviðjur.
На английский níu íviði тоже переводили самыми разными способами: от abodes[34] («девять обителей») или trees[35] («девять деревьев») до «nine in the Tree»[36] («девять на Древе»). Встречаются в современных английских переводах и «nine giant women»[37] («девять великанш»), и «nine wood-dwelling women»[38] («девять женщин, живущих в лесу»). Впрочем, уже в «Речах Гримнира», в том числе и в русских версиях, корней становится три, и с этим согласны все переводчики. Зато в этой и без того запутанной схеме Асгард почему-то заменяется на Мидгард, а Нифльхейм — на Хель: «Три корня растут / на три стороны / у ясеня Иггдрасиль: / Хель под одним, / под другим исполины / и люди под третьим»[39].
Довольно быстро, впрочем, выясняется, что Иггдрасилю не чужды проблемы любого другого дерева: его не только поливают заботливые норны, владычицы судеб, но и усердно подтачивают самые разные существа, постепенно приближая его естественную судьбу. Пожалуй, самый безобидный обитатель ветвей Иггдрасиля — белка Рататоск (Ratatǫskr, иногда это имя переводят буквально — Грызозуб). Она служит своего рода гонцом между двумя куда более мрачными персонажами. Один из них назван просто «орлом, обладающим великой мудростью»[40]. Он обитает в ветвях ясеня, а меж глаз у него сидит еще одна птица — ястреб Ведрфёльнир (Veðrfǫlnir). Второго же зовут Нидхёгг (Níðhǫggr), и это жуткий дракон, который живет в источнике Хвергельмир (Hvergelmir, «Кипящий Котёл») в Нифльхейме — по Снорри Стурлусону, туда уходит один из корней Иггдрасиля. Нидхёгг известен тем, что любит отобедать телами умерших, а еще подгрызает корень мирового древа. Он не ладит с орлом, и Рататоск то и дело снует вверх и вниз по ясеню, чтобы передавать орлу и дракону бранные слова, которыми они не скупясь осыпают друг друга.
Где-то под ясенем, помимо Нидхёгга, обитает еще и множество малых змей[41]:
34. Глупцу не понять,
сколько ползает змей
под ясенем Иггдрасиль:
…они постоянно
ясень грызут.
34. Ormar fleiri liggja undir aski Yggdrasils
en þat uf hyggi hverr ósviðra apa;
…hygg ek at æ skyli
meiðs kvistu má.
Их тоже можно считать представителями сил хаоса, которые всячески пытаются свести на нет старания демиургов. А еще побеги Иггдрасиля очень любят погрызть четыре оленя, которые неустанно скачут по его ветвям. Их зовут Даин, Двалин, Дунейр и Дуратрор (Dáinn, Dvalinn, Duneyrr и Duraþrór).
В итоге прогноз судьбы ясеня неутешителен[42]:
35. Не ведают люди,
какие невзгоды
у ясеня Иггдрасиль:
корни ест Нидхёгг,
макушку — олень,
ствол гибнет от гнили.
35. Askr Yggdrasils drýgir erfiði,
meira en menn viti;
hjǫrtr bítr ofan, en á hliðu fúnar,
skerðir Niðhǫggr neðan.
По сути, Иггдрасиль — воплощение столкновения порядка и хаоса, культурного и природного. Это часть природы, дерево, но за ним нужен постоянный уход. На нем расположены девять миров — те самые «отгороженные участки», признак культуры, — но при этом его подгрызают различные звери и хтонические существа. Так называют силы хаоса, изначально — подземных обитателей, поскольку слово «хтонический» произошло от греческого слова χθών — «земля, почва». В мифологиях разных народов хтонические существа обычно обитают в загробном мире, на краю / границе известного мира или где-нибудь на враждебной территории. Именно они и есть «чужие», и разнообразие этих самых «чужих» в каждой культуре велико.
Это могут быть и могучие монстры, которых побеждают герои эпоса, и существа из низшей мифологии вроде ходячих покойников или злокозненных духов. Их отличительная черта — наличие собственных, «перевернутых» правил бытования. Проще говоря, у них «все не как у людей». Вам это известно, даже если вы никогда не увлекались мифологией, потому что все эти признаки прекрасно прижились в массовой культуре как расхожие тропы. Например, вампир не может войти в дом без приглашения, драуг или драугр (скандинавский ходячий мертвец) обладает нечеловеческой силой, у лешего нет тени. Перечислять можно до бесконечности, но суть одна: даже если подобное существо, связанное с хаосом, с чем-то нечеловеческим, с природой и в том числе со смертью, похоже на человека, всегда есть что-то, что поможет вам его распознать. Их особенности обусловлены принадлежностью к иному миру или «пограничностью».
Границей в данном случае служит как привычный порог дома или та самая стена вокруг «отгороженного участка», внутри которой живут обычные люди, «свои», так и граница леса. Другой вариант границы — определенное время дня (как правило, рассвет или сумерки) или даже сама смерть как таковая. Иными словами, все, что связано с переходом из культурного в природное, изо дня в ночь, из лета в зиму, из обычной жизни в жизнь загробную. И «по ту сторону» всегда хаос.
Так, Нидхёгг неслучайно сидит именно в источнике. Образ змея, противника богов и героев, часто связан с водой. Вода же из-за своей неоформленности и необъятности в мифологии ассоциируется с первобытным хаосом. Из нее обычно сотворяют мир, и она же становится источником опасности: мифологию воды в разных культурах часто характеризуют как «соединение мотивов рождения и плодородия с мотивами смерти»[43]. Хаос необходим: от столкновения вод из рек Нифльхейма и огня Муспельхейма — стихии, которая в разных мифологиях одновременно относится к природному и культурному, — родилось все то, благодаря чему впоследствии боги устанавливали порядок, то есть без первородного хаоса он невозможен. Но при этом силы хаоса вытеснены либо в родную воду, как тот же Нидхёгг или Ёрмунганд, Мировой Змей, лежащий в океане, либо на край мира, как ётуны, либо под землю, как Хель.
Однако они все равно не дремлют и ждут своего часа, чтобы вырваться на свободу и вновь провозгласить отсутствие всяких правил. Обуздание хаоса, удержание хтонических существ в определенных границах, собственно, и есть работа демиургов, но совсем уничтожить хаос они не могут. Более того, скандинавские боги сами в итоге падут жертвами хаоса.
Вы наверняка уже поняли, к чему я веду. Рагнарёк — это в первую очередь крушение социума и тех правил, по которым он существует. Столкновение хаоса с порядком всегда происходит в начале и в конце цикла, и каждая из этих точек по-своему катастрофична, для нее характерно размывание любых границ — отсюда и берутся мортальные образы, все, что связано со смертью.
Но прежде чем мы подробнее поговорим о том, какие же именно законы социума перестанут действовать с наступлением Рагнарёка, я хотела бы получше познакомить вас со скандинавским хтоническим бестиарием, который будет отвечать за крах мироздания.
Существа, стараниями которых подтачивается и гниет Иггдрасиль, — далеко не единственная головная боль богов-асов.
Среди монструозных тварей, которыми вёльва пугает богов в «Прорицании», довольно много трупоедов. И речь тут не только об уже известном нам Нидхёгге. Он упоминается в начале описания бесчинств другой крайне разнообразной хтони в конце времен, однако его роль в наступлении Рагнарёка не определена. Вёльва лишь поясняет, что его жертвами становятся «поправшие клятвы, / убийцы подлые / и те, кто жен / чужих соблазняет»[44]. Но не он один горазд полакомиться мертвечиной. Например, гигантский волк, дитя старухи из Железного Леса, не только назван «мерзостным троллем» и «похитителем солнца», но и описан донельзя кровожадным[45]:
41. Будет он грызть
трупы людей,
кровью зальет
жилище богов…
40. Fyllisk fjǫrvi feigra manna,
rýðr ragna sjǫt rauðum dreyra…
Также при описании сбора сил хаоса и богов на поле брани упомянут некий орел, который «клекочет» и «павших терзает». Наконец, есть еще один зверь, Гарм (Garmr), который упомянут не единожды[46]:
44. Гарм лает громко
у Гнипахеллира,
привязь не выдержит —
вырвется Жадный.
43. Geyr Garmr mjǫk fyr Gnipahelli,
festr mun slitna en freki renna.
Из-за упоминания привязи Гарм порой ассоциируется с Фенриром, которого вёльва тоже называет «трупным зверем». Как видите, мертвым в скандинавской мифологии быть, пожалуй, хуже, чем живым, — вечно кто-нибудь пытается откусить от тебя лакомый кусочек.
Разумеется, такой разгул хаоса, как Рагнарёк, не состоялся бы и без Локи, главного хитреца и пройдохи скандинавской мифологии — по сути, воплощенного хаоса. В современных интерпретациях мифологических сюжетов, будь то фильмы Marvel или книги Джоанн Харрис[47], ему изо всех сил прописывают мотивацию и обуславливают его поступки сложными взаимоотношениями с окружающими. «Оригинальный» же Локи — типичный трикстер: он может как вредить, так и помогать, но мотивы его неясны, а потому никто и никогда не знает, чего от него ожидать. Трикстер всегда действует согласно собственной сиюминутной прихоти и не заботится о том, причиняет он окружающим проблемы или, наоборот, выручает их. Это, впрочем, не означает, что он не может помочь богам или героям — иногда проделки Локи становятся источником блага.
Локи из манускрипта Edda oblongata (AM 738 4to). XVII век.
The Árni Magnússon Institute for Icelandic Studies
Этимология имени Локи столь же туманна, как и его мотивация, на эту тему сломано множество копий. Иногда его возводят к слову logi, которое означает «пламя», и в связи с этим делают предположение, что Локи изначально был богом огня[48] и лишь в более поздние эпохи трансформировался в бога коварства. Но в последнее время считается, что лингвистических доказательств этому недостаточно. Широко известен сюжет о поездке Тора и Локи в страну великанов, где Локи соревнуется с самим пламенем в поедании мяса, а значит, очевидно, сам не олицетворяет эту стихию.
Норвежский исследователь Эльдар Хейде с опорой на шведского ученого Хильдинга Селандера и вовсе настаивает на том, что в более поздние эпохи, уже в Новое время, Локи напрямую не считали богом огня, но могли ассоциировать с огнем в некоторых бытовых ситуациях. Например, причисляли его к vätten, духам-помощникам, которые были тесно связаны с сельским хозяйством и аграрным циклом, а еще раздували пламя в очаге.
С большей опорой на лингвистику имя Loki / Lokke / Luki / Luku / Loke соотносят с германским корнем — luk-, который встречается в словах, обозначающих петлю или что-то похожее на петлю (от узлов до замков)[49]. Проще всего связать такую этимологию с мифом о том, как Локи взяли в плен. Пока асы разыскивали его после похорон Бальдра, он жил в одинокой хижине с четырьмя дверями, чтобы смотреть во все стороны, и за это время изобрел рыболовную сеть[50].
Еще одна часто встречающаяся трактовка имени Локи связана с паутиной. Согласно такой интерпретации, имя Локи родственно шведским словам loche (паук) и lochanat (паутина)[51]. В качестве аргумента в пользу этой версии также приводят миф об изобретении рыболовной сети.
Действия Локи становятся источником одновременно и великих даров для богов, и великих же опасностей. Например, благодаря ему Один получил Слейпнира, своего восьминогого коня. Но в то же время именно от Локи великанша Ангрбода зачала могучего волка Фенрира, огромного змея Ёрмунганда и полумертвую Хель — все это существа, которые сыграют огромную роль в наступлении Рагнарёка. Хель, равно как и месту ее обитания, загробному миру Хель, посвящена отдельная глава. А вот о ее братьях не лишним будет поведать уже сейчас.
Хаос — это всегда или нехватка, или избыток, умеренность ему неведома, тем он и опасен. Хель не хватает самой жизни, она буквально полумертва и, согласно Снорри Стурлусону, «давала приют у себя всем, кто к ней послан, а это люди, умершие от болезней или от старости»[52]. Ёрмунганд огромен настолько, что опоясывает землю, а Фенрир столь силен, что почти никакая цепь его не сдержит. И нехватка, и избыток создают угрозу, а значит, нужно всеми силами их избегать, но в то же время вечно придерживаться золотой середины невозможно.
На примере Фенрира, Ёрмунганда и Хель можно пронаблюдать за тем, как асы по-разному пытались обуздать хаос.
Так, Хель воспринимается как необходимость — она даже получает долю власти над умершими. Ёрмунганда тоже не пленят в привычном понимании этого слова, а скорее возвращают в лоно хаоса — сбрасывают в океан, где он и будет лежать до самого Рагнарёка, а во время конца света «гневно поворотится» и будет «бить о волны». Из всех троих по-настоящему пленником можно считать только Фенрира.
Фенрир — гигантский волк. Зная, что в конце времен он проглотит самого Одина (а еще, по версии «Речей Вафтруднира», станет тем самым волком, который съест солнце), боги попытались его сначала приручить, а затем связать. Согласно Снорри Стурлусону, только бог войны Тюр осмеливался кормить Фенрира, пока волк жил в Асгарде. Боги поняли, что справиться с волком можно только обманом, а потому изготовили цепь, которую назвали Лединг, и предложили Фенриру испытать свою силу — добровольно позволить себя сковать, а затем порвать цепь себе и остальным на потеху. Решив, что «стоит и отважиться, чтобы стяжать себе славу»[53], Фенрир порвал не только Лединг, но и вторую цепь, Дроми. Испугавшись, что связать волка так и не удастся, асы обратились за помощью к двергам, и те сковали крепчайшую цепь Глейпнир из совершенно удивительных предметов: шума кошачьих шагов, женской бороды, корней гор, медвежьих жил, рыбьего дыхания и птичьей слюны. Эту цепь Фенриру порвать уже не удалось.
Надо отдать волку должное, он оказался не таким уж наивным: на третий раз он почуял обман и заявил, что согласится снова испытать свою силу, только если Тюр положит руку ему в пасть. Так Тюр лишился руки, а Фенрир — свободы. Выходит, обуздать хаос удалось лишь благодаря тому, чего не существует в природе (вряд ли вы когда-либо слышали рыбье дыхание или видели корни гор, правда?), потому что в таком случае силам хаоса и разрушать нечего. Впрочем, рано или поздно падет и эта цепь — когда правила вновь перестанут существовать.
Может возникнуть вопрос: отчего же Фенрир в час Рагнарёка сойдется в бою именно с Одином, а не с Тюром, например, ведь, с точки зрения современного читателя, это было бы отличным драматическим завершением их общей «сюжетной арки»? Однако для древнескандинавского сознания соперничество Фенрира именно с Одином отнюдь не случайно. Обычно волки — верные спутники Одина. У него их два, Гери и Фреки («жадный» и «прожорливый»), они сидят у трона Одина, и Всеотец кормит их во время пиров, а сам ничего не ест. Волк, вероятно, был еще для древних германцев воплощением воинской доблести[54], а значит, кому, как не Одину, покровителю воинов, кормить волков со своего стола.
Оттого понятно, почему его самого проглотит волк в конце времен — Один станет жертвой той мощи, которую приручал и которой повелевал, когда миропорядок затрещит по швам. К тому же Фенрир назван в «Прорицании вёльвы» турсом, то есть великаном: «Трепещет Иггдрасиль, / ясень высокий, / гудит древний ствол, / турс вырывается»[55]. А уж турсам точно есть что припомнить Одину.
Остановимся ненадолго еще и на образе Ёрмунганда. С одной стороны, он, дитя бога коварства, из двух противоборствующих во время конца света сторон принадлежит, конечно, к силам хаоса. С другой стороны, Мировой Змей, брошенный богами в океан и настолько огромный, что опоясывает Мидгард полностью, — это уроборос. Так называют древний символ, точное происхождение которого установить, пожалуй, невозможно. Чаще всего его трактуют как символ цикличности жизни и смерти[56].
В связи с этим любопытно, что мирно лежащего на океанском дне Ёрмунганда то и дело задирает Тор, то есть не сам Ёрмунганд как часть хаотических сил пытается проникнуть в привычный для богов и людей мир, а один из богов то и дело его провоцирует. Например, есть миф о том, как Тор ловил Ёрмунганда в открытом море на голову быка, чтобы посоревноваться с великаном Хюмиром. Как бы там ни было, Ёрмунганд, который выходит из океана на берег, чтобы сразиться с богами, убить Тора и умереть от его рук, нарушает границы и размыкает цикл, что характерно для конца света.
Первым же нарушителем границ станет, разумеется, Локи. Скованный в пещере за пособничество в убийстве Бальдра, именно он своим освобождением запустит необратимый процесс умирания мира. Он же будет править ладьей Муспелля, которая приплывет с востока и привезет Сурта и великанов сражаться против асов.
Кстати, о Сурте. Если Ёрмунганд в конце времен нарушит границу между океаном-хаосом и Мидгардом, а Локи и Фенрир разорвут цепи, сковывающие их, то огненное войско из Муспельхейма во главе с великаном Суртом промчится по мосту Биврёсту — так распадется связь между небесами и срединным миром, Асгардом и Мидгардом, то есть будет нарушена еще одна граница, еще один закон существования миров.
Более того, в версии Снорри Стурлусона в этот момент «раскалывается небо», а это значит, что и боги лишаются своего мира, того самого «отгороженного пространства» — отныне они точно так же беззащитны в общем хаосе, как и люди, и вынуждены принять последний бой, чтобы разделить судьбу мира и погибнуть. Неясно, можно считать расколотое небо христианским элементом или нет; в «Старшей Эдде» эта деталь тоже упомянута, так что, быть может, и стоит приписать этот момент картине мира древних исландцев.
К сожалению, мы не можем сказать, был ли, например, у древних германцев миф о Рагнарёке или какой-либо аналогичный миф — самая ранняя известная его версия изложена как раз в «Старшей Эдде». Зато можем порассуждать о том, как скандинавская эсхатология связана с бытом. Учитывая тесную связь германцев с природой, а значит, и с циклом смены времен года, пожалуй, неудивительно, что их потомки воображали «начало конца» как сбой в этом цикле. Для аграрного общества, которое занимается в основном охотой, рыбной ловлей и земледелием, смерть бога весны и трехлетняя зима — вполне понятная метафора мировой катастрофы.
В том, что катастрофа эта действительно должна была охватить весь знакомый, понятный мир, сомневаться не приходится: слово heimr, которое в том числе встречается в названиях некоторых из девяти миров, расположенных на Иггдрасиле: Jǫtunheimr, Niflheimr, Múspellsheimr и так далее — переводится как «мир», «земля», «земная жизнь», «обитаемое пространство»[57]. Это пространство занимают «свои», практически родственники, будь то люди, все произошедшие от Аска и Эмблы, асы, многие из которых связаны семейными узами, или великаны, ведущие свой род от Имира. Разницу (границу) между миром «своих» и «чужих» обозначает garðr — ограда, зашифрованная в названиях Асгарда и Мидгарда.
Из этого знания об оградах и границах мы можем извлечь много полезной информации. Например, яснее становится, отчего пророчество вёльвы о Рагнарёке начинается со слов[58]:
45. Братья начнут
биться друг с другом,
родичи близкие
в распрях погибнут…
44. Brœðr munu berjask ok at bǫnum verða,
munu systrungar sifjum spilla…
То есть даже не долгая зима, а именно семейные конфликты становятся отправной точкой конца света — а в результате разрушается heimr как мир вообще. «Старшая Эдда» воздействует на свою аудиторию самым доступным ей способом. То, что нам кажется просто общим местом (какой конец света без войн и сражений?), у древнего исландца действительно выбило бы почву из-под ног, поскольку в таком случае он лишился бы самого ценного, что у него есть: остался без опоры и поддержки ближайших к нему людей.
В связи с этим и пророчество о лютой зиме Фимбульветр видится куда более страшным. Представьте, что вы живете на одиноком хуторе посреди бесконечной зимы, которая настигла вас, прошу заметить, при и без того неласковом климате и украла у вас большую часть светлых часов в году. Вы не можете добывать еду и вести хозяйство, а ваши же собственные родственники, единственные люди в непосредственной близости от вас, отныне ненавидят и вас, и друг друга.
В наше время такая ситуация стала бы отличной почвой для хоррора или хотя бы психологического триллера. А теперь, уже обладая этим знанием, прочитайте вот такие строки из «Видения Гюльви»: «…наступает лютая зима, что зовется Фимбульветр. Снег валит со всех сторон, жестоки морозы, и свирепы ветры, и совсем нет солнца (“солнце померкнет / в летнюю пору, / бури взъярятся”[59]). Три таких зимы идут сряду, без лета. А еще раньше приходят три зимы другие, с великими войнами по всему свету. Братья из корысти убивают друг друга, и нет пощады ни отцу, ни сыну в побоищах и кровосмешении»[60].
Готова поспорить, стало страшнее — это если не одна из финальных сцен «Сияния», то хотя бы «Сторожка»[61].
Исландский торфяной дом на картине Огюста Майера, 1836. На пол, выложенный камнями, ставили деревянный каркас, на который в несколько слоев укладывался дерн.
Reykjavik Maritime Museum / Wikimedia Commons
Если стеной вокруг Мидгарда послужили веки убиенного Имира, то о строительстве стены вокруг Асгарда существует отдельный миф.
Дело было так: однажды к асам явился великан, который сказал, что построит им неприступную крепость, если асы в награду отдадут ему луну и солнце и пообещают в жены богиню Фрейю. Асы согласились, но поставили условие. Великан должен без помощников управиться в одну зиму — невозможный срок. Однако великан упросил богов оставить ему хотя бы его верного коня Свадильфари. Локи убедил богов оказать великану такую милость. Разумеется, конь был с сюрпризом и работал вдвое больше каменщика.
Чем ближе становилось лето, тем очевиднее было богам, что обмануть великана не удастся и Фрейю вместе с луной и солнцем придется отдать. Все шишки, конечно, достались Локи, которому пришлось пойти на еще большую хитрость, чтобы великан все-таки не успел достроить стену в срок и ни Фрейи, ни небесных светил не получил. Локи обратился кобылой и отвлек Свадильфари.
В итоге великан понял, что его обманули, и разгневался на богов, так что им ничего не осталось, кроме как позвать Тора. Тот на правах главного по расправе с великанами решил проблему привычным ему способом и раскроил великану череп. А Локи вскоре принес в Асгард восьминогого жеребенка и подарил его Одину — так появился Слейпнир.
А вот еще несколько признаков того, что устоявшийся порядок нарушится с наступлением конца времен. Согласно вёльве-провидице, во время Рагнарёка «карлики стонут / пред каменным входом / в скалах родных» (виса 48), «мрут великанши» (52) и «гудит Ётунхейм» (48), «рушатся горы» (52), «в Хель идут люди» (52). Выходит, не только для людей дом перестает быть домом, а еще умирают женщины — те, кто несет ответственность за рождение детей; страдает природа. А последнее обстоятельство, «в Хель идут люди», ужасно еще и потому, что Нагльфар (Naglfar), корабль, который повезет армию инеистых великанов на поле последней битвы, будет строиться из ногтей мертвецов. Чем больше народу отправится в Хель, тем быстрее корабль достроят.
Еще одна особенность не только древнеисландского, но и шире — германского общества, которая нашла отражение в том числе в мифе о Рагнарёке, — это принцип взаимности[62]. Два самых ярких проявления этого принципа — обмен дарами на пирах и обычай кровной мести. На последнем остановимся подробнее по двум причинам. Во-первых, эта деталь пояснит нам две важные особенности мифа о Рагнарёке. А во-вторых, она еще понадобится в следующих главах. Там мы будем обсуждать саги и мифы о героях, где все постоянно мстят за убитых родственников и выясняют, нужно ли и дальше продолжать эту цепочку смертей, или все-таки пришло время остановиться.
Непосредственным поводом к Рагнарёку становится, как мы уже упоминали, гибель Бальдра — самого красивого и справедливого из асов, сына Одина, бога весны. Поскольку Бальдру снятся вещие сны, предрекающие его скорую гибель, его мать, богиня Фригг, супруга Одина, берет со всего на свете — от деревьев до болезней — клятву, чтобы никто и ничто не смело навредить ее сыну. Лишь с омелы такой клятвы Фригг не берет, и это упущение оказывается фатальным для Бальдра.
Формально Бальдра убивает его же собственный брат, слепой бог Хёд (Hǫðr), бросив в него ветвь омелы, которая пронзает Бальдра и наносит ему смертельную рану. Тем не менее делает это Хёд по наущению Локи, не ведая, что омела может причинить Бальдру вред — Локи и самому пришлось постараться, чтобы выпытать это у Фригг. Все тот же Локи всячески препятствует попыткам Хермода (Hermóðr), еще одного сына Одина, выручить Бальдра из Хель, куда тот отправляется после смерти.
Самая жуткая часть этого мифа одновременно и самая любопытная — она-то и иллюстрирует принцип взаимности. Согласно Снорри Стурлусону, когда боги ловят Локи, то не убивают его самого, что было бы, пожалуй, логичным выходом из ситуации, поскольку Локи и есть главный источник бед и опасностей. Его обрекают на мучения — вероятно, потому, что «Одину было тяжелее всех сносить утрату: лучше других постигал он, сколь великий урон причинила асам смерть Бальдра»[63]. Но, что даже более важно, боги обращают одного из сыновей Локи, Вали, в волка, и волк этот разрывает на части другого его сына, Нарви. Иными словами, за страдания отца и смерть одного сына должен страдать другой отец и умереть его сын.
С богом Вали связана любопытная трудность. Дело в том, что все у того же Снорри Стурлусона под именем Вали описан бог, который считался одним из сыновей Одина: тот зачал его с великаншей Ринд (Rindr). Но и один из сыновей Локи тоже назван Вали: «Þá váru teknir synir Loka, Váli ok Nari eða Narfi»[64] («Тогда схвачены были сыновья Локи, Вали и Нари, или Нарфи»). Вали как сын Одина упоминается в песни «Сны Бальдра», которая сохранилась не в основной рукописи «Старшей Эдды». Также, вероятно, именно Вали имеется в виду в 34-й строфе «Прорицания вёльвы»: «Сплел тогда Вали / страшные узы, / крепкие узы / связал из кишок»[65]. Выходит, он скорее пленитель Локи и потому убийца его сына. Как сын Локи он упомянут только единожды — в «Младшей Эдде».
По тому же принципу взаимно убивают друг друга боги и чудовища в разгар Рагнарёка на поле битвы — «Вигрид равнине». Тюр бьется насмерть с Гармом, чудовищным псом. Тор убивает Ёрмунганда, но умирает и сам, отравленный его ядом. Один погибает от клыков и когтей волка Фенрира, но за него тут же мстит его сын Видар. Гибнут в битве один на один Локи и Хеймдалль (Heimdallr), страж Биврёста. Умирает Фрейр, который бился с Суртом. Последний же и вовсе сжигает весь мир, и на этом битва — и цикл жизни Мидгарда в принципе — заканчивается.
Наконец, наступление Рагнарёка — это в прямом смысле конец всякой справедливости. Бальдр — бог, в чертогах которого невозможны никакие злодеяния. О его чертогах Брейдаблик в «Речах Гримнира» сказано: «…на этой земле / злодейств никаких / не бывало от века»[66]. Сына Бальдра зовут Форсети, и его сфера влияния — это суды и разрешения споров. В «Младшей Эдде» отмечается, что «все, кто приходит к нему с тяжбой, возвращаются в мире и согласии. Нет равного судилищу Форсети ни у богов, ни у людей»[67]. К тому же, согласно Снорри Стурлусону, Бальдр убит на поле тинга — там, где обычно как раз и вершится правосудие и принимаются решения. Кровь проливать там нельзя, и боги даже не решаются сиюминутно мстить за его смерть: «Но мстить было нельзя: было то место для всех священно»[68]. Выходит, поступок Локи, который подговорил Хёда бросить в брата ветвь омелы, не только претворяет в жизнь предсказание вёльвы о том, что «родичи близкие / в распрях погибнут», но и уничтожает возможность правосудия как такового.
Таким образом, для древнего исландца Рагнарёк — это в первую очередь крушение привычной картины мира, разного рода процессов, которым подчиняется вся его жизнь, будь то взаимодействие с родными, аграрный цикл или цикл жизни. Неизменным, пожалуй, остается только обычай кровной мести. Другой вопрос — в том, что в ситуации всеобщего беспорядка и она превращается в почти бесконечную цепочку, которая оборвется только с гибелью мира в принципе. Как только кровная месть перестает регулироваться законами, она тоже становится частью хаоса.
Нельзя, впрочем, сказать, что люди совершенно беспомощны перед лицом неизбежной катастрофы. Принять участие в обуздании сил хаоса они тоже могли, например, если доблестно сражались в битвах. Эйнхерии (einherjar), воины, храбро павшие в бою, попадали в Вальхаллу (Valhǫll), чертоги Одина, а значит, автоматически становились частью армии, которая на стороне асов будет сражаться во время Рагнарёка с чудовищами. Еще одним видом такой «посильной помощи» можно считать обычай обрезать ногти мертвецам перед тем, как хоронить: «Потому-то не зря предостерегают, что всякий, кто умрет с неостриженными ногтями, прибавит материала для Нагльфара, а боги и люди желали бы, чтобы не был он скоро построен»[69].
Одним из тех, кто оповестит асов о Рагнарёке, будет бог Хеймдалль, но не только он затрубит в рог Гьяллархорн, чтобы его божественные товарищи готовились к последней битве. Важную роль в предвестии дурного играют петухи, которых в скандинавских мифах много: в «Прорицании вёльвы» упоминаются Гуллинкамби, который позовет на бой эйнхериев, а также безымянный черно-красный петух в Хель, который заголосит вместе с ним. Там же есть и третий петух, его зовут Фьалар, и он закричит «в лесу висельников» (í galgviði).
Происхождение слова ragnarǫk или ragnarøkkr — спорный вопрос, на который до сих пор нет четкого ответа из-за неясного значения части — rǫk / — røkkr. Само это слово переводят как «гибель богов», «закат богов», «судьбу богов» или даже «конец правления богов». У нас нет возможности подробно говорить о концепте «судьбы» в этой книге, но достаточно представлять себе общий круг значений: Рагнарёк — событие, гибельное в первую очередь для богов-асов и, что особенно важно, предопределенное.
Сложно сказать, были ли у Рагнарёка конкретные предпосылки. Впрочем, в рамках мировоззрения, где представления о цикличности всего сущего накладываются на веру в затаившиеся на обочине мира силы хаоса, Рагнарёку не нужны причины — он просто должен случиться. И есть, по-моему, даже некоторая ирония в том, что боги, зная об опасности детей Локи, всячески пытаются ослабить их влияние на мир вокруг и ровно этими попытками приближают свой конец. Кажется, будто асы сделали всё, чтобы их враги таковыми и оставались, однако в этом и заключается убийственная неотвратимость судьбы. Ее невозможно переиграть, и чем больше ты стараешься, будь ты хоть сотню раз богом, тем быстрее приближаешь наступление конца, предсказанного вёльвой.
Традиционно жанр эпоса обращен в прошлое и не заинтересован в будущем[70], но «Старшая Эдда» словно бы нарушает устоявшийся порядок вещей, ведь она начинается как раз с предсказания о грядущем. Предположу, что и тут сказывается синкретическая природа мышления древних скандинавов. При взгляде на мир как на цикл прошлое, настоящее и будущее, возможно, недостаточно четко отделены друг от друга.
Это не значит, что три этих понятия совершенно никак не выделялись — они есть и в языке, и в мифологии (это имена норн, прядильщиц судьбы Urðr, Verðandi и Skuld). И все же в «Старшей Эдде» заметны временны´е противоречия, которые на самом деле совершенно нормальны для текста, созданного в эпоху синкретического мышления. Например, если в «Прорицании вёльвы» судьба Бальдра — это еще лишь предсказанные события, то уже через песнь, в конце «Речей Вафтруднира» возникает впечатление, будто они уже произошли. Как умерший упомянут Бальдр и в «Перебранке Локи». При этом песни, в которой была бы описана его гибель как событие, у нас нет. Есть только «Сны Бальдра» — более поздняя песнь, которая записана не в «Королевском кодексе» и во многом перекликается с «Прорицанием вёльвы».
Возможно, мы чего-то не знаем в силу древности «Эдды» — довольствоваться приходится тем, что дошло до наших дней. Но я бы предположила, что синкретическое мышление сработало и тут: слова превратились в действие, а будущее — в прошлое, как только вёльва поделилась с Одином судьбами мира.
И раз уж мы с вами на протяжении всей первой главы подробно обсуждали, что именно рассказала Одину вёльва, пришло время сменить оптику и посмотреть на мир глазами древнескандинавского верховного бога.