— Его жена, — невозмутимо ответил брат моего мужа. — Она должна быть здесь, чтобы проводить своего мужа достойно. И останется здесь, чтобы не осквернять своим будущим поведением его память.

— В смысле?! — возмущаюсь я, но Ян бросает на меня такой взгляд, что слова сами пропадают вместе с мыслями.

Я почувствовала, как в груди что-то сжалось в хрупкую пружину, в молчаливый протест словам Яна. Из-за холодного взгляда старика, который пронзил меня, как остриё ножа, поняла, что нельзя показывать свои эмоции. Но внутри меня возникло бурное сопротивление. Это были не просто похороны — это была последняя битва за свою свободу и за возможность не стать жертвой этой семьи. Они хотели меня оставить себе?! Да с чего бы это!

— Я не собираюсь осквернять память Тимура, — произнесла, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я сама себя чувствовала.

В комнате повисло напряженное молчание. Все взгляды устремились на меня, и в этом немом осуждении я почувствовала, как вокруг меня сгущается мрак.

— Жена Тимура имеет право говорить? — строго глянул на Яна старик. — Раз так, то Тимур выбрал неправильную женщину.

— Вы знали, что ваш младший сын всегда поступал неправильно, — смело смотрю в глаза старику. — И то, что он выбрал меня, это только наш с ним выбор, и он никого не касается. А правильная я или нет, судить не вам.

— Она не знает, о чем говорит, — произнес кто-то из толпы, и на мгновение мне показалось, что я слышу в этом голосе осуждение. В этой толпе мужчин не было ни одного, кто бы за меня заступился или проявил сочувствие. Дикость какая-то, средневековье.

Я набрала воздуха в грудь, чтобы ответить, но Ян опередил меня, его голос звучал уверенно и твердо.

— Она знает, и поэтому здесь. Ее присутствие не обсуждается. Мы отдаем должное памяти Тимура, и я не позволяю, чтобы кто-либо из вас её унижал.

Ликование пронеслось у меня по крови, но я тут же подавила улыбку. Ожидала ли я, что Ян станет моим защитником? Нет. И чувствую, что этот мой маленький бунт еще аукнется мне так или иначе.

С каждой минутой разговор Яна с остальными становился все более невыносимым. Я заметила, как некоторые родные, стоя в тени, недовольно переговаривались. Это было похоже на шёпот за спиной, который говорил о том, что я все равно остаюсь чужой в их мире. Я не могла уйти, не могла защитить себя. Я согласна быть чужой, просто отпустите меня и все.

В этот момент старик, который бросал на меня презрительные взгляды, прервал мои мысли.

— Если она действительно его жена, то пусть помнит — у нас есть наши традиции. Она должна их уважать.

Ян слегка приподнял бровь.

— Я знаю, что у нас есть традиции, отец. И они по-прежнему будут соблюдены. Но давайте не забывать, что Тимур считал себя частью другой жизни, и именно поэтому он остался в Москве.

— Твой Тимур — предатель! — взвивается со своего стула старик. — Он уехал, бросил семью. Погиб как собака и жил так же!

Но слова Яна в защиту были для меня как холодный душ. Я знала, что брат моего мужа сам часто жил в Москве. Возможно, поэтому Ян не осуждал младшего брата так открыто за его побег. Ян знал, что Тимур был потерян между мирами. Между тем, откуда пришел, и тем, что построил для себя, точнее, пытался построить.

Зал наполнился тихим шёпотом и негодованием. Я пыталась оставаться невозмутимой, но волна эмоций накрыла меня. Вновь обвела взглядом большую комнату, посмотрела на портреты на стенах — это были лица, которые застыли, словно осуждая меня. Они смотрели с укором, полные гордости и боли, как будто каждый из них говорил, что я чужая.

— Тимур никогда не любил эту землю, и я здесь только из уважения к его памяти, — произнесла с решимостью. — Я не намерена забывать его, но и соблюдать ваши традиции не буду. Я другой веры и из другого мира. Здесь мне не место.

— Молчи, женщина, — зашипел рядом стоящий Ян. — Или ты не выйдешь отсюда ненаказанной.

В ответ на мои слова Ян едва сдержался, чтобы не начался скандал. Он понимал, что каждая моя фраза была правдой, но его гордость как члена семьи препятствовала полному пониманию между мной и семьей Тимура.

— Сейчас не средневековье, в котором вы тут все застряли. Я свободный человек и говорю, что чувствую.

Смотрю прямо в глаза Яну, зная, что и это здесь не приветствуется. Женщина должна быть покорной? Кто это сказал?!

— Я не позволю, чтобы память моего мужа оскорбляли, называя предателем.

— Но и говорить от имени своего мужа ты не имеешь никакого права, — заявил Ян так, чтобы каждый это услышал.

Меня снова охватило чувство беспросветности. Чем дольше я находилась здесь, тем становилось яснее: мне никогда не принять их мир с их условиями. Все это казалось ловушкой, в которую меня заманили, и я знала, что мне нужно найти способ вырваться из этого кошмара.

Ян с гневом смотрел на меня, приказывая замолчать. Он понимал, чего я боюсь, и, возможно, видел нечто большее, чем возмущение, исходящее от его семьи. И несмотря на все слова, старший брат моего мужа понимал меня. И это было удивительно. Возможно, вращаясь в том мире, где жил Тимур, Ян стал тоже другим, хотя и отрицал это.

— Уведите ее отсюда, — наконец устало произнес Ян. — Пусть побудет у себя в комнате, подумает.

Я хотела что-то возразить, но меня подхватили под руки и вывели из зала. В принципе, я и не стала сопротивляться. Мне все это надоело. Как и скорбеть по человеку, который в последний год своей жизни уже и не был таким, как раньше. Да, я жалела Тимура, помнила его прежним, но тот, кто сейчас лежал в другой комнате, окруженный почестями и родственниками, таковым уже не являлся. Все, что в моем муже было хорошего, исчезло без следа. И если раньше я винила себя в этом, то последнее время уже нет. Это был выбор моего мужа, жить такой жизнью, а не мой. Не я его сделала монстром. Он сам стал таким.