Нисса

Гром грохнул, эхом раскатившись по почерневшему небу. Молния расколола горизонт надвое.

Все вокруг утопало во тьме — густой и удушающей, совсем не похожей на привычное спокойствие ночи. Этот неестественный мрак пронзил меня ледяным чувством ужаса, настолько холодным, что, казалось, кости вот-вот треснут.

Я обернулась — или, по крайней мере, попыталась. Мое тело не отозвалось. Оно оставалось неподвижным, словно статуя; мой взгляд застыл, не мигая, прикованный к этому черному горизонту.

Я боролась и вгрызалась в попытках пошевелиться, закричать, хотя бы дернуть пальцем — сделать хоть что-нибудь, но ничего не выходило. Я была словно случайным пассажиром внутри этого знакомого тела.

— Прекрасно, не правда ли? — проворковал голос, звучащий пугающе похоже на мой собственный. — Видишь, на что ты способна? Чего ты могла бы достичь?

Моя голова наконец повернулась, хотя и не по моей воле.

Я посмотрела вниз на свои почерневшие босые ступни, стоящие на краю Этериона. Подо мной простиралась обсидиановая платформа, вознесенная высоко над рядами и рядами богов и существ, склонившихся в безмолвном поклоне.

Все, кого я знала и любила, замерли, застыв в статуарном повиновении — Харон, Келис, Афродита, Арос, Аполлон, Архимед. Даже Совет Первородных не смел пошевелиться под моим бдительным взором.

Все царство преклонило передо мной колени, их лица были опущены.

Та «я», что не была мной, рассмеялась с жестоким восторгом. Это был резкий, беспощадный звук — такой, какой я никогда не слышала из собственных уст.

Она подняла руки — мои руки, — окрашенные в черный цвет от кончиков пальцев до запястий, словно тени поглотили их. Сила хлынула наружу. Чернильные тени сочились из кончиков моих пальцев, завиваясь в спиралевидные ленты тьмы. Они кружились в воздухе, обвиваясь вокруг каждого, кто стоял внизу, окружая их, запутываясь в них.

А затем она потянула.

Та «я», что не была мной, вырвала каждую душу из каждого тела в одном массовом исходе.

Она была более могущественной, чем я когда-либо могла себе представить.

Не встречая сопротивления, она сматывала их, втягивая в наше тело, глубоко вниз, туда, где жила моя душа, и поглощала их всех. Жадно. Ненасытно.

Мне стало дурно.

Мои глаза оставались прикованы к богам, которых я когда-то называла друзьями. Она заставила меня смотреть, как они валятся с ног.

Мертвые.

Ничего более, чем пустые оболочки.

И всё это было делом моих рук.

Мои руки.

Моя сила.

Моя жажда.

* * *

Я проснулась рывком, эхо крика всё еще билось в моем горле. Тело было влажным от пота, сердце колотилось в груди, как боевой конь, а легкие вздымались так, будто я бежала рядом с ним.

Меня сейчас стошнит.

Я откинула одеяло и бросилась в ванную с ее темно-зелеными стенами, розовой плиткой и мучительными воспоминаниями.

Мои пальцы — успокаивающе бледные — вцепились в край столешницы. Я наклонилась над раковиной, балансируя на грани паники. После нескольких минут рвотных позывов мне удалось сдержать приступ.

Тошнота отступила. Сон — нет.

Я повернула холодный золотой кран, позволяя ледяному потоку вырваться наружу. Подставив ладони под струю, я наклонилась, чтобы плеснуть водой в лицо, и мой взгляд зацепился за отражение в начищенном стекле.

У женщины, смотревшей на меня, в ярко-зеленых глазах застыл затравленный вид. Ее брови сдвинулись к переносице, пока она наблюдала, как капля воды падает с кончика ее слегка вздернутого носа. Я придвинулась ближе, вглядываясь в зрачки в поисках малейших признаков зла. Но в ответ на меня никто не смотрел.

Это была просто я.

Неужели именно это означало пророчество? Что я потеряю себя в темной природе своих сил и покорю миры просто потому, что смогу?

Не сделает ли это меня ничем не лучше Титана?

Не стоит ли и меня держать в клетке глубоко в Тартаре, хотя бы для того, чтобы предотвратить те разрушения, на которые, как я теперь знала, я была способна?

Дрожь пробежала по позвоночнику. Внезапно мне стало холодно. Я побрела обратно по коридору к спальне, когда услышала голоса, доносившиеся снизу. Мужские голоса.

Я скользнула вниз по винтовой лестнице и замерла у дверей гостиной, которые остались приоткрытыми. Свет камина отбрасывал танцующие тени в коридор, пока я стояла в нише, не издавая ни звука.

— Она этого не помнит, — сказал Харон.

Кто чего не помнит?

— Думаешь, они попробуют еще раз во время завтрашнего испытания? — спросил Харон приглушенным тоном.

Глубокий голос ответил что-то слишком невнятное, чтобы я могла разобрать из своего укрытия.

Харон заговорил снова: — И как ты предлагаешь ее защищать? Они обрушатся на нее со всей мощью, что у них есть!

Раздался звук соприкосновения стакана с деревом. — Они придут за всеми нами.

Тишина. А затем...

— Ты собираешься весь вечер прятаться в коридоре, Белладонна?

Я мгновенно выпрямилась, как раз в тот момент, когда Харон широко распахнул двери. От удивления его брови взлетели вверх, исчезая в копне волос. С виноватым видом я прошагала мимо него, направляясь к манящему теплу камина.

Взгляд Келиса буквально прожигал дыру в моем лице, пока я не встретилась с ним глазами. Он сидел в моем любимом кресле, одетый в коричневые кожаные боевые доспехи; его меч Громовержец, покоился у него на коленях.

Пустой стакан на столе рядом с ним указывал на то, что он здесь уже как минимум на одну порцию напитка. Хотя, судя по тому, как Харон поплелся обратно к своему месту, их было как минимум четыре. Со стороны Харона, во всяком случае — я знала, что он не любит пить в одиночку.

— Что ты здесь делаешь? — я придала голосу твердости, пытаясь скрыть тот факт, что всего несколько минут назад я кричала во сне.

Металлические глаза Келиса просканировали мое лицо, он нахмурился, глядя на всё еще заметные синяки.

— Нам нужно поговорить, — мягко сказал он.

— О чем?

Тишина. Я повернулась к Харону. Тот пожал плечами.

— Знаете, — начала я, переводя взгляд с одного на другого, — при таком свете камина вас двоих легко можно принять за братьев.

Брови Келиса дернулись, он окинул взглядом светлые волосы Харона — лишь на пару тонов темнее его собственных, — их похожий рост, угловатые челюсти. Харон просто нахмурился.

Я пожала плечами: — Или нет. Глаза у вас разные.

— У меня глаза матери, — тихо ответил Харон.

— Напомни, кем, ты говорил, была твоя мать? — спросил Келис, поджав губы.

— Я не говорил, — отрезал он одновременно с моим тихим: — Лета.

Харон сердито взглянул на меня, едва заметно покачав головой. Посыл был ясен: мы не будем обсуждать его мать сегодня.

Келис резко встал, заметив, что разговор свернул не туда.

— Мы можем выйти наружу?

Я кивнула и вывела нас на балкон из черного камня, плитка которого поблескивала в свете звезд. Оттуда открывался вид на смертоносные сады моей матери и далекую полоску реки Стикс.

— Что же нам так отчаянно нужно обсудить, — начала я, отказываясь смотреть на него и игнорируя то, как сильно мне этого хотелось, — что это потребовало полуночного рандеву за считанные часы до финального испытания?

Келис шагнул ко мне сзади, так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь одежду и его дыхание на моей шее.

— Есть вещи, которые тебе нужно знать перед завтрашним заданием, — тихо сказал он. Я резко обернулась к нему и отступила назад, опираясь на холодную балюстраду.

Я скрестила руки на груди, хмурясь: — Какого рода вещи?

Он провел шрамированной рукой по своим коротким белым волосам и тяжело вздохнул: — Существует совет.

— Я знаю о Совете Первородных, олух.

— Нет, не тот... то есть, в нем есть Первородные... ох! — он начал мерить шагами пространство передо мной, тщательно подбирая слова. — Думаю, на самом деле это вовсе не совет. — Он снова поймал мой взгляд. — Это восстание. Но в нем есть и младшие олимпийцы, и полубоги, и чемпионы. Тайная организация, если хочешь.

— Продолжай.

— Они взяли на себя смелость гарантировать, что пророчество сбудется.

У меня отвисла челюсть. — Откуда они вообще узнали о пророчестве?

Он не ответил, позволяя мне самой сложить фрагменты мозаики.

— Афина знает, — размышляла я. — Аполлон тоже?

Келис кивнул с явным облегчением. — Я знал, что ты догадаешься. — Он улыбнулся.

— Так это секретная организация Аполлона? Или Афины? Как долго это продолжается? — спросила я, и в моем тоне проскользнуло подозрение.

— Слишком долго, — вздохнул он. — Я не уверен. Они оба занимают лидерские позиции. Вместе они создали союзы с другими богами, чтобы обеспечить твое восхождение на трон. Аполлон верит, что ты — тот правитель, который нам нужен, и что ты спасешь нас всех.

— Кто еще в этой группе? Кто еще строил козни, плел интриги и дергал меня за ниточки? — я засыпала его вопросами, и каждое слог был пропитан ядом.

— Я не вправе говорить. Но если ты подумаешь, я уверен, ты сама поймешь. Те маленькие случаи помощи, судьбоносные поступки, которые в итоге оборачивались в твою пользу...

Сдача Афины; урок ковки от Архимеда; то, что Гестия позволила Аросу и Келису вмешаться в мое испытание и всё равно присудила победу всем нам.

— Нисса. — Он выдохнул мое имя так, словно оно было ответом на вопрос, который он задал давным-давно. — Я больше не могу так.

— Как «так»?

— Вот так. — Он взял меня за руку и осторожно повернул к себе лицом. — Притворяться. Держаться на расстоянии, когда мне больно это делать, и всё ради ошибочной попытки защитить тебя.

— Мне не нужна твоя защита. — Я нахмурилась.

— Я уже хорошо знаком с этой реальностью, — признал он. — Но это не меняет того факта, что я всё равно хочу тебя защищать. Что я с радостью отдам свою жизнь за твою без колебаний.

— До этого не дойдет, — поклялась я.

— Хорошо. Я искренне на это надеюсь, потому что мне нужен еще миллион лет, чтобы иметь возможность делать это.

Прежде чем я успела моргнуть, он притянул меня к себе. Его большие, покрытые шрамами от молний руки обрамили мое лицо, пальцы запутались в волосах у основания черепа, большие пальцы коснулись скул.

Его губы врезались в мои. Его поцелуй был всепоглощающим. В нем не было ни нежности, ни сладости. Это было заявление прав. Захват. Словно шторм, который долго сдерживали, наконец прорвался и сжег его изнутри.

Он целовал меня так, будто внутри него лопнула струна, будто сдерживание стоило ему слишком дорого, и теперь он покончил с притворством, что это не причиняло боли.

Я добровольно отдалась этому; я прильнула к нему так, словно от этого зависела моя жизнь — словно его губы были всем, что мне нужно для выживания.

Я чувствовала вкус его дара на своем языке — электрический, вибрирующий. Я чувствовала вкус всех слов, которые он оставил несказанными; весь страх, который он испытал, когда Посейдон утащил меня за ту дюну; всю ярость, когда он увидел мое изломанное тело.

Но под всем этим скрывалась глубокая и всеохватывающая тоска. Та, что разрушает тебя по кусочкам, пока не останется ничего, кроме отчаянной нужды. Та, что растет день за днем, мгновение за мгновением, пока ты либо не сломаешься... либо не начнешь действовать.

Я обнаружила, что и внутри меня была такая же струна, рвущая грудь, жаждущая стать ближе. Мои пальцы вцепились в его кирасу, притягивая его ближе — так, словно я могла просочиться под его кожу, если просто надавлю чуть сильнее.

Я целовала его отчаянно, запрокинув голову, чтобы полностью встретить его — чтобы сказать ему без слов, что я тоже ломаюсь. Что я раскалывалась на части каждый раз, когда он отводил взгляд, трескалась каждый раз, когда он отстранялся и снова возводил эти стены.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, запыхавшиеся и пылающие, наши лбы соприкоснулись, и мы рассмеялись.

Я улыбнулась, кривовато и счастливо. Его улыбка не уступала моей по силе, и это было самое прекрасное, что я когда-либо видела. Моя улыбка превратилась в ухмылку, когда я игриво прошептала:

— Ты так и не сказал мне, почему называешь меня Белладонна.

Он моргнул, и у него вырвался удивленный смешок.

— Ты права, — ответил он. — Я называю тебя Белладонна, потому что, как и этот цветок, ты одновременно разрушительно прекрасна и пугающе смертоносна. Я знал, что ты станешь моей погибелью... и всё же мне было плевать на спасение. Я знал только, что умру, если ты никогда больше меня не поцелуешь.