Келис

Блядь.

Отец был мертв.

Убит в собственной постели.

Владыку Олимпа умудрились застать врасплох в одних трусах.

Прикончили в обтягивающем белом.

А я в это время крепко спал в восточном крыле дворца Этерион — пребывал в блаженном неведении и был омерзительно пьян. Видимо, зря я позволил сыну Ареса затащить меня в «Гарцующего сатира». Хотя мне нравилась эта захудалая таверна на окраине города, примостившаяся прямо на склоне горы Олимп.

К несчастью, путь назад к дворцу и в мою раздражающе светлую спальню, оказался долгим и извилистым. Я рухнул на покрывало где-то между полуночью и рассветом, разил элем и потом.

Проснулся я всего через пару часов от пронзительного визга матери. Она ворвалась в мраморные двери золотым вихрем собственного приготовления. Мой всё еще нетрезвый мозг среагировал так неожиданно, что я скатился с кровати и с глухим стуком приземлился на плиточный пол. Я застонал.

— Келис! — взвизгнула она. Высота её голоса была невыносимой для столь раннего часа и того количества выпивки, что я поглотил совсем недавно. — Что ты видел?!

— В смысле — что я видел? — переспросил я в замешательстве, неуклюже поднимаясь на ноги. — До этого самого момента я видел только внутреннюю сторону своих век.

— Ты должен был что-то видеть! Слышать?!

Только тут я заметил, что её платье вовсе не золотое. Оно было нежно-голубым, но пропиталось золотой кровью богов. Ихор. Считается признаком нашей божественности, хотя на моей хрупкой матери он смотрелся совсем не божественно, а скорее жутко.

— Чья это кровь? — спросил я, не уверенный, что хочу знать ответ. В животе поселилось нехорошее предчувствие, тот самый выброс адреналина, который чувствуешь за мгновение до свободного падения.

— Твоего отца, — тихо произнесла Гера. — Я нашла его двадцать минут назад. Вот с этим в сердце.

Она раскрыла ладонь, в которой лежал слегка изогнутый бронзовый кинжал размером не больше моей руки. На лезвии виднелись знаки, но я не мог их разобрать под слоем ихора.

— Как такой крошечный клинок мог убить бога? — я нахмурился, разглядывая странное оружие.

— Это не обычный клинок, — пробормотала мать. — Кинжал Титанов. Они считались уничтоженными... — Она опустилась на край моей кровати. Оставалось надеяться, что она не чувствует перегара, исходящего от каждой моей клетки. — Их выковали и использовали в Войне Титанов. Мы потеряли многих добрых, отважных олимпийцев из-за их коварных лезвий... — Голос её затих; она погрузилась в воспоминания, похороненные давным-давно.

— Похоже, один уцелел, — мягко ответил я, глядя, как слезы беззвучно катятся по её щекам.

Гера была кем угодно, только не любящей матерью. Преданной женой — вне всяких сомнений. Но когда дело доходило до воспитания ребенка — побочного продукта её идиллического брака, — интерес у неё пропадал. Поэтому я был её единственным ребёнком, и растили меня в основном слуги и учителя.

— Похоже на то, — рассеянно отозвалась она.

— Значит, его больше нет?

— Да. Его тело развеялось в ту секунду, когда я вытащила клинок, — прошептала она со слезами на залитом солнцем лице.

Я не знал, как утешить мать в её горе. Я просто молча сел рядом и неловко похлопал её по руке. Она, кажется, даже не заметила

* * *

Спустя несколько часов Этерион был полностью заблокирован: мать неистовствовала, мечась по городу и требуя возмездия. Кому именно она собиралась мстить — оставалось только гадать. Убийца действовал чисто, не оставив ни следов присутствия, ни магического эха.

Разум и сердце вступили в схватку. Я пытался любить отца, как и полагается сыну, но, честно говоря, он был холодным и черствым человеком. Его не заботило ничего, кроме власти и способов её приумножения. Даже мою покорную, преданную мать он держал на расстоянии вытянутой руки.

Я ненавидел тот день, когда мой дар вырвался наружу, выжигая вены с такой яростью, что остались шрамы. Редкость, учитывая, как быстро исцеляются боги. Молния проложила себе путь от груди вверх по шее и вниз по правой руке, прежде чем сорваться с ладони. Путь наименьшего сопротивления — так мне сказали. На моей золотистой коже остались бледные росчерки — застывший шторм, который теперь всегда со мной. Сначала я их ненавидел; ненавидел то, как сильно они напоминают о нем и о том, каково это, вечно жить в его тени.

Но со временем я понял: в шрамах есть особая сила. Сила в том, чтобы быть отмеченным тем самым, что должно было тебя убить. В восприятии тоже есть сила. Моя кожа напоминает богам и тварям Олимпа: если уж молния не смогла меня свалить, то на что надеются они?

К несчастью, момент проявления моих сил совпал с моментом, когда отец сменил откровенное безразличие на нечто иное. Поначалу он демонстрировал непомерную гордость: надо же, породил наследника, который стал его почти точной физической копией, да еще и унаследовал власть над бурей.

Позже эта гордость перебродила в обиду — в паранойю, что мои силы превзойдут его собственные, а значит, я могу свергнуть его с трона. Он ошибался, конечно. У меня никогда не было тяги ни к трону, ни к короне, ни к ответственности. Но это было мое право по рождению. Кто еще способен управлять двумя мирами? И что более важно, кто еще обладает достаточной силой, чтобы заставить остальных богов ходить по струнке?

Время покажет, что решит корона. Ведь, в конечном счете, решение принимают не боги или цари, а почти неодушевленный предмет — Корона Олимпа.

Говорили, что правитель Олимпа определяется не могуществом, добродетелью или величием свершений, а по какой-то непостижимой причине, известной лишь самой короне. Впрочем, эту теорию никогда не проверяли на практике. Отец был её единственным обладателем с тех самых пор, как организовал падение Титанов в войне эоны лет назад.

Единственное внятное объяснение, которое давали ученые, заключалось в том, что корона выбирает владельца, когда чувствует сдвиг в равновесии миров. Её единственная цель — сохранять баланс между природой, властью, жизнью и смертью. До Зевса его отец Кронос правил без всякой короны. Позолоченная реликвия таинственным образом возникла на голове Зевса в тот миг, когда он заточил последнего титана в темнейшую бездну Тартара — при помощи одиннадцати других могущественных богов, ныне именуемых Первородным Советом.

Дар самой Судьбы? Никто не знал наверняка.

Корона была простым золотым артефактом. Когда её носил Зевс, она потрескивала от электрических искр, вторя божественной силе, бушующей в его венах — особенно когда он был раздражен, и уж тем более — когда в ярости. Я представлял, как она будет искрить на моей голове. В конце концов, я был блудным сыном могучего Зевса, созданным по его образу и подобию. Я усмехнулся этой мысли.

Стоя в тронном зале, я погрузился в горькие раздумья. Мозолистая рука в шрамах легко коснулась желобков холодной белой мраморной колонны. Зал обрамляли шесть столпов, направляя взгляд к исполинскому золотому трону в глубине. Все шесть уходили немыслимо высоко к сводчатому потолку — всё здесь было создано для того, чтобы входящий почувствовал себя ничтожеством. Пытаясь избежать этого чувства (как и всю свою жизнь), я едва не пропустил странное покалывание, разлившееся по телу.

Сперва это было похоже на легкое дуновение, порыв ветра, влетевший через открытый балкон. Но мгновение спустя я понял, что ошибся. Я почувствовал себя... неправильно. Словно земля накренилась под ногами.

Гул божественной энергии, который обычно неспешно струился по Олимпу, замер, как затаенное дыхание.

А затем, в один миг, мир раскололся.

Грохочущий стон трескучей энергии прокатился по дворцу, ударив по мне так, что подогнулись колени. Небеса взорвались громом. Полосы молний располосовали горизонт, когда я рухнул на ледяные плиты пола. В этом шторме не было ничего естественного. Это была демонстрация силы, которая не должна была существовать в мире живых. Если только я не сотворил бы её сам — а я этого не делал.

Я повалился назад, на обтянутую кожей задницу, хватаясь за бешено колотящееся сердце. Нарастающая мощь достигла предела — казалось, сами основы олимпийского царства щепка за щепкой вырывает с мясом. И вот, когда я уже решил, что мир сейчас схлопнется сам в себя, — всё исчезло.

В наступившей неестественной тишине я узнал безошибочный отпечаток божественной силы. Подпись, которую оставляет после себя каждый бог или богиня.

Это была его сила. Отцовская.

Холодное осознание ударило по мне сильнее шторма. Я узнал эту мощь так же отчетливо, как тембр его громоподобного голоса. Воспоминания, вокруг которых я возвел толстые стены, когтями рвались наружу. Серебряные глаза, полные ярости. Кулаки и шипящая кожа. Раны, которые не зажили, а гноились в самых темных закоулках моего сознания.

Я понял, чем был этот шторм на самом деле — последним яростным прощанием Зевса. Он кричал о горе и ярости, и я костями почуял: смерть — далеко не самое худшее, что случилось с моим отцом.

В этот момент в тронный зал ворвалась мать. Снова грохот мамонтовых дверей, эхом отскакивающий от стен. Она подлетела ко мне; её лицо исказилось от гнева, в нем было столько грозы, что она могла поспорить с отцовским штормом. Она тоже почувствовала эхо, которое он оставил.

— Да как он смеет?! — взвизгнула Гера, скалясь и растопырив пальцы. — Этот демон, этот вероломный кусок дерьма! Отправить Зевса куда-то, кроме Элизиума! ЗЕВСА! — закричала она, и лицо её тут же опало от глубокого горя, а может, и капли сожаления. — Мой любимый Зевс...

Она упала на колени рядом со мной. Инстинктивно я подался вперед, чтобы обнять её, и рыдания Геры усилились. К несчастью, это означало, что громкость её причитаний тоже возросла. Я поморщился от этой сверлящей ноты.

— Мама, — начал я, не зная, как осушить это море скорби, понимая, что мое собственное — куда мельче.

Так, лужица.

Она отстранилась и встретилась со мной взглядом. Лицо её теперь выражало мрачную решимость, несмотря на текущие по щекам слезы.

— Помяни мои слова, сын. Демоны заплатят. — Её ледяной взгляд сузился. — Аид познает такую боль, такое горе и такой ужас, что пожалеет, что его драгоценная сука-жена вообще притащила его отродье в этот мир, — выплюнула она. — Я буду вырезать свою месть по кусочку из Аида. Или из его шлюхи-дочери. Из любого, кто за это в ответе.

Дрожь дурного предчувствия пробежала по спине. Месть была не просто угрозой — она была клятвой.

Но кто в итоге заплатит по счетам?