Нисса

Блядь.

Зевс был мертв. И он пялился прямо на меня.

Я стояла на берегу Стикса. Носки поношенных сапог замерли в паре дюймов от маслянистой черной воды. Несмотря на шок от вида приближающегося владыки Олимпа, я не шевелилась, застыла, словно сама смерть. Иронично.

Здесь, у реки, воздух казался гуще. Туманный, холодный и более тяжелый, чем где-либо еще в Подземном мире. Безветренная, удушливая тишина, будто воздух впитал в себя отчаяние каждой души, переправившейся здесь за тысячелетия: хоть на лодке, хоть в мутных глубинах.

Я торжественно кивнула Перевозчику. Он замер на носу своего челна, окутанный лохмотьями тьмы. Его шест едва двигался, но бог без усилий направлял груженую лодку к обсидиановой платформе на Острове Суда, где ждала я.

Река текла беззвучно. Ее медленные воды идеально отражали звезды, словно те тоже умерли и навсегда оказались заперты в пучине. Лодка подплывала всё ближе. Ледяной туман плясал вокруг змеевидного носа; судно несло призрачную форму Зевса навстречу его вечному приговору.

При жизни Царь Богов был настоящим зверем: двухметровый гигант, мощно сложенный, окруженный золотым сиянием, похожим на чертов нимб. Он во всем соответствовал легендам, которые слагали о нем смертные. К несчастью, эти истории раздули его эго до небес, убедив, что он непогрешим и стоит выше всяких последствий.

Очевидно, это было не так.

В смерти Зевс выглядел иначе. На его теле виднелись раны, ставшие причиной внезапной гибели, а некогда белую льняную тунику теперь марало золотое пятно.

Мне стало любопытно, как Мойры позволили ему превратиться в это мерцающее эфирное нечто и у какого олимпийца хватило наглости прикончить единственного правителя, которого когда-либо знал Олимп.

Кем бы они ни были, они не действовали под влиянием импульса. Они целенаправленно добивались дестабилизации верхнего мира, всех миров. Они нашли способ совершить невозможное. И тем самым, сами того не ведая, преподнесли мне Зевса на серебряном блюде.

Мне, дочери Аида. Царя Подземного мира и Повелителя Смерти.

Будь я другой женщиной, с менее призрачным прошлым, возможно, я бы почувствовала хоть каплю скорби, глядя на эту сцену. Возможно, я бы увидела в павшем короле трагедию.

Но я не такая. Нити судьбы сплели из меня нечто иное. Нечто гораздо более опасное.

Призрачная фигура Зевса мерцала, и я поняла, что всё еще не свожу с него глаз. От его пристального взгляда перехватило дыхание. Его глаза — чистое серебро, упрямо сияющее даже в смерти, не отрывались от моих.

Но я не струшу. Он меня не пугает. Это ему стоит бояться.

Единственное, что я себе позволила — это расправить плечи и вскинуть темную бровь, вызывая его на ответную вспышку.

Могучий Зевс превратился в обычную тень: тусклый, дымчатый призрак души. Всё, что осталось от него после смерти. Ирония едва не заставила мою холодную маску треснуть.

Губа дернулась, едва сдерживаемая усмешка грозила вырваться наружу, но смех застрял в горле, стоило мне вспомнить, кем был Зевс. И что именно он отнял у меня, убив мою мать.

В день моего рождения, чуть больше тридцати лет назад, Королева Подземного мира умерла. Персефона, богиня весны и возрождения, лишилась жизни от рук этого высокомерного ублюдка. Она была любовью всей бессмертной жизни моего отца. Она была светом, в котором мы с ним так отчаянно нуждались, чтобы ориентироваться в этом царстве вечной тьмы и тлена.

Зевс украл её у нас двоих.

Лодка Харона наконец ткнулась в платформу, и он поднял руку в знак приветствия. Одинокая тень сошла на берег, медленно плывя к своей участи. К одной из трех внушительных арок у меня за спиной. Я перевела взгляд на Перевозчика. На губах, выкрашенных в алый, невольно, но вполне заслуженно заиграла злая ухмылка.

— Интересный у тебя сегодня груз, Хар, — съязвила я.

Харон откинул капюшон, открыв на удивление мальчишеское лицо с копной непослушных светло-русых волос. Он наклонил голову и ухмыльнулся, на левой щеке появилась ямочка. Для того, кто вечно окружен смертью, Харон был раздражающе жизнерадостным. Мой личный лучик солнца в вечном мраке.

Мы были двумя самыми молодыми богами во всех мирах. За последнее столетие родилось всего трое, и только мы двое выросли в Подземном царстве. Харону было три года, когда появилась я; его мать была близкой подругой моей. Мы росли неразлучно, вместе проказничали и стали семьей. Он даже занял собственные покои во дворце.

— Не самый типичный пассажир, — отозвался он, поглядывая на Зевса с весельем в серо-голубых глазах. — Но признаю, это привносит определенный... колорит в мою рутинную смену.

— Рада за тебя. Рада, что Мойры решили хоть немного тебя развлечь, — сухо ответила я.

Я перевела взгляд на объект нашего веселья, стараясь не показать Зевсу беспокойство, копошащееся в животе.

У каждого бога свое предназначение. Мое — судить души. Согласно иерархии, я занимаюсь только самыми одиозными или спорными случаями, оставляя остальных младшим богам.

Сегодня я смотрела на Зевса и видела его душу в самом первозданном виде. Я взвесила её, измерила и нашла ничтожной. Я уже знала, какую вечность обретет павший царь. И я собиралась выбесить целую кучу богов, огласив это решение.

— Ты не достоин милосердия, Зевс, — провозгласила я, прищурив изумрудные глаза. — И у меня нет ни желания, ни возможности тебе его оказать.

Его лицо стало плотнее и побледнело — призрачная версия того, как живые багровеют от ярости.

Развернувшись на каблуках, я встала к нему спиной. В моем положении судьи, присяжных и палача это было максимально близко к тому, чтобы показать ему средний палец. Я медленно пошла к первой обсидиановой арке, зная, что каждый мой шаг — издевка, и Зевс хищно следит за каждым движением.

Я обожала эти врата. Они были, бесспорно, самыми красивыми — увитые ползучими лозами и лиловой глицинией, свисающей крошечными водопадами.

Там, за этой аркой, в Элизиуме, теперь покоилась моя мать. В раю, предназначенном только для самых достойных и добродетельных душ. В месте безмерной красоты и вечного покоя.

И как бы отчаянно я ни мечтала ее увидеть, ни одно живое существо не могло пройти сквозь эти ворота. Даже то, что повелевает самой смертью.

Я сорвала маленький фиолетовый цветок с лозы и встретилась взглядом с Зевсом. Демонстративно раздавила лепестки пальцами, выпуская в воздух аромат меда и цитруса.

Харон медлил на краю платформы, откладывая возвращение к делам. Безмолвный свидетель истории, которую я творила прямо сейчас.

Отказ Зевсу перевернет основы миров. Это посеет раздор и хаос в Этерионе, и последствия неминуемо коснутся всех трех царств.

Но я была тверда.

Брови Харона поползли вверх, когда он увидел мою дьявольскую ухмылку. Я оскалилась.

— Тебе сюда нельзя, «ваше величество», — отрезала я.

Зевс поджал губы, лицо его стало еще белее, но он хранил молчание.

Не так-то просто его пронять.

— Если ты хоть на секунду подумал, что я дарую тебе вечный покой, значит, ты еще более самовлюбленный, чем я считала.

Он сверкнул глазами, но не ответил.

Я проследовала к средней арке, тоже высеченной из гладкого черного камня. Всё в этом мире было из обсидиана. Он процветал во тьме, как и всё здесь.

На этой арке не было глицинии, только пучки белых цветов у подножия колонн. Поля Асфоделя. Место для душ, которые не были ни злодеями, ни святыми, а представляли собой нечто среднее. Край бескрайних серых равнин и белых цветов. Где души обречены на бесцельные скитания целую вечность.

Я щелкнула языком, целиком поглощенная жаждой мести.

Держись, Хар. Сейчас начнется дерьмо.

— И не Асфодель, Ваше Величество, — ухмыльнулась я.

В этот момент брови моего друга взлетели так высоко к золотистой линии волос, что я не была уверена, вернутся ли они когда-нибудь на место.

Зевс наконец сорвался, то ли от гнева, то ли от страха. Его радужки вспыхнули, как молнии, в них затрещали остатки угасающей силы.

— Стой! — прогремел он, вскидывая руки в мольбе. — Я не хотел убивать твою мать! Смерть Персефоны — трагедия. Чудовищная случайность!

Он запнулся, захлебываясь воспоминаниями. Призрачные отблески молний заплясали на кончиках его пальцев.

— Я пытался пощадить ее... я бы проявил милосердие, если бы она не вцепилась в тебя! — выплюнул он.

Я замерла, приросшая к камню перед арками. Дыхание застряло в легких. Где-то в глубине души я всегда это подозревала, но прямое признание вины едва не пробило брешь в моей броне.

Персефона оборвала свою бессмертную жизнь, чтобы защитить дитя, которое держала на руках всего несколько часов.

Почему?

Руки задрожали от горя и ярости, столь глубокой, что она смела остатки самообладания. Тьма хлынула из моих ладоней, мягко опадая на землю и черными змеями устремляясь к ногам Зевса.

— Я пытался спасти нас всех! — взмолился он. — Ты, дитя, станешь предвестницей хаоса и разрушения. Куда бы ты ни пошла, за тобой последует смерть. Так было предсказано!

— Звучит излишне, — прошипела я, — учитывая, чья кровь течет в моих жилах. — Мои слова сочились ядом, взгляд был острее клинка.

— Аид знал, что произойдет, если у него появятся дети! Он не должен был этого допускать! Ты должна была остаться лишь пятном на простынях своей матери! — прорычал он.

Зевс поднял подбородок, закрыл глаза и начал декламировать слова с таким чувством, будто они были выжжены в самой его сути:

«Под взором спящего Титана, Там, где Селена не рискнет пройти, Наследник смерти явится нежданно, И жизнь должна от крови изойти

Падут короны, рухнут королевства, Когда орел свой совершит исход, К венцу потянется немало рук безвестных, Но смерть в короне завершит поход

Древняя мощь ото сна восстает, Когда разразится гроза, И хаос на земли незримый падет, Коль Смерть не откроет глаза».

Слова развеялись, как дым на ветру. Оказалось, мне плевать на «почему». Важно только «кто». И важно, чтобы он страдал.

— Тартар, — выдохнула я, плевав на последствия.

Третья, последняя арка загудела. В расширенных глазах Харона отразились тени, закружившиеся в центре врат. Разверзлась бездна — бесконечно черная, полная такого острого отчаяния, что его можно было почувствовать на запах. Воздух вонял паленой шерстью и ледяным дыханием. Кожу на затылке покалывало: я кожей чувствовала, что за мной наблюдают.

Выслеживают.

Если прищуриться, казалось, что из темноты на меня смотрят два красных глаза.

Я повернулась к Зевсу. Пора заканчивать. С нескрываемой яростью я смотрела, как его зыбкую форму затягивает в пустоту. Сначала медленно, а потом рывком. Он исчез в мгновение ока; лицо застыло в немом ужасе, а над водами Стикса еще долго разносился его отчаянный вопль.

В тот миг, когда он исчез, само царство будто содрогнулось. Земля под ногами дрогнула, словно мир судорожно вздохнул. Затем из самого сердца арки вырвался импульс холодной, яростной энергии. Он прошел сквозь все обсидиановые постройки, словно раскат грома.

Вверх, выше и выше, в мир смертных и за его пределы.

Я костями чувствовала: даже на вершине Олимпа ощутят тяжесть моего вердикта. Ни один бог не останется слеп к тому, что я совершила.

Я и сама ощущала это, давящий груз содеянного. Но я оттолкнула вину, заменяя её острым, удовлетворяющим жжением мести. Проклятые последствия скоро постучат в мою дверь. Но, к своему удивлению, я поняла, что мне всё равно.

Пусть приходят.

Я выпрямилась, подняла подбородок и глубоко вдохнула.

Пусть Фурии заберут его и не знают жалости к его душе.