Нисса

Всю следующую неделю я тренировалась так, словно от этого зависела жизнь — и, вполне возможно, так оно и было. Тренировки с оружием, уроки танцев, отработка движений и каждая свободная секунда в дворцовой библиотеке за исследованиями. Мне нужно было понять противников, а для этого — изучить их богов-покровителей. Чтобы надеяться на успех в остальных испытаниях, следовало выяснить, кто они такие, как стали теми, кто они есть, и как их разум воспринимает свое место в этом мире.

К примеру, Арес — первородный бог войны и насилия — склонен к ярости и полагается на грубую силу. Его испытание наверняка будет физическим, я в этом не сомневалась.

В оставшиеся часы меня вызывали выносить приговоры душам на Острове Суда. Там проходила пестрая толпа: младшие олимпийцы и полубоги, застрявшие между смертностью и бессмертием. Осуждать кого-то всегда непросто. Но мой долг требовал гарантировать им загробную жизнь, достойную того пути, который они прошли, каким бы коротким он ни был.

Возможности поговорить с Хароном почти не выпадало: божественные обязанности разбрасывали нас в разные стороны. Поэтому, когда пришло время готовиться ко второму испытанию, меня захлестнули сомнения и тревога перед грядущим днем.

Зачем я вообще это делаю? Ради короны? Она мне не нужна. Ради блага миров? Я и так твердо решила их не разрушать. Чтобы доказать им всем, что они ошибались? Что дочь Аида может возвыситься над ними? Определенно. Отец будет в восторге, когда узнает, что я обставила всех этих лощеных олимпийцев.

Рука полностью зажила благодаря божественным силам и тому златоглазому богу, который шептал загадочные предостережения в мои мысли: «Что-то живет внутри тебя. Пока оно спит, ты держишься. Когда оно проснется, проснется и всё остальное».

Туманно и совершенно бесполезно. Я отпихнула его слова в самый дальний угол сознания и начала собираться. До появления в Парфеноне оставался час, и я намеревалась использовать каждую минуту с умом.

Черный каменный потолок надо мной был украшен резьбой в виде созвездий, сияющих в небе Подземного мира. Я часами смотрела на них, не в силах уснуть, и пересчитывала каждую звезду. Всю одну тысячу девятьсот девяносто четыре.

Сердце всю ночь неслось галопом, как табун пегасов, и к началу дня я чувствовала себя измотанной и взвинченной.

Пальцы сжали шелковые простыни. Ненавижу это. Ненавижу тяжесть в груди и покалывание в пальцах. Ненавижу беспокойство, когтями скребущее под кожей, и то, как мысли скачут с одного паршивого сценария на другой, не давая сосредоточиться.

Нужно было как-то успокоиться.

Я прижала кончики пальцев к вискам, мягко массируя их в надежде унять подступающую головную боль. Холод рук помог прийти в себя, и ладони почти сами собой скользнули ниже.

Ледяные пальцы правой руки погладили шею и ключицы, вычерчивая успокаивающие линии. Левая рука опустилась ниже, коснулась напряженного соска, вырвав из моих губ резкий вдох.

Да. Именно это и нужно, чтобы унять тревогу.

Я сжала грудь через тонкий лен сорочки, ведя одним пальцем по животу, едва касаясь невидимой границы в самом низу. Сдавив сосок пальцами левой руки, я позволила правой скользнуть еще ниже. Она ласкала чувствительную кожу внутренней стороны бедра; предвкушение нарастало, заставляя пальцы ног поджиматься. Дыхание перехватило, когда палец задел сплетение нервов. Я дразнила себя, двигаясь по кругу, изучая складки и возвращаясь обратно. Изводила себя, подбираясь всё ближе к эйфории разрядки.

Я ввела средний палец внутрь, крепко прижимая ладонь к ноющему центру. Трение было божественным. Тело молило об этом, и я больше не могла ни о чем думать. Движения становились всё быстрее, я выгибалась навстречу руке.

И в тот момент, когда я уже была готова сорваться в сладкую бездну, перед глазами вспыхнул образ.

К черту фурий.

Пара глаз. Серебряные глаза. Его зрачки вращались, как жидкая ртуть.

Я попыталась отогнать это видение, но оно впечаталось в обратную сторону век. Казалось, Келис здесь, наблюдает за мной — смотрит, как бледные пальцы трут нежную плоть всё быстрее, несясь к краю метафорического обрыва.

Из горла вырвался стон. Я ненавидела себя за то, что позволила ему осквернить это необходимое удовольствие. Ненавидела его за то, что он был здесь, хотя на самом деле его не было.

И всё же я не остановилась. Не смогла. Было уже поздно. Я сделала этот шаг с обрыва, кувыркаясь в волнах восхитительного освобождения.

Спина выгнулась над матрасом, я вскрикнула в темноту. Всё тело дрожало, дыхание сбилось.

Резкий стук в дверь заставил кровь в жилах заледенеть.

— Нисса? Ты опоздаешь! — крикнул Харон через толстую обсидиановую дверь.

— Блядь, — выдохнула я, сползая с кровати на ватных ногах.

— Я иду! — крикнула я в ответ.

— Оно и слышно— отозвался он с явным смешком в голосе.

— Ой, кто бы говорил!

Его смех эхом раскатился по лестнице. Я заметалась по комнате, спешно натягивая кожаный костюм и заплетая волосы в небрежную косу.

Тени соткали в воздухе проход, ведущий прямиком в Парфенон — навстречу тому, что уготовило сегодняшнее испытание. Я замерла на секунду, чтобы прийти в себя, дотягиваясь до той холодной тьмы внутри, где жила моя маска безразличия.

Глубоко вдохнув, я шагнула в портал — навстречу неизвестности второго испытания.

* * *

Как и ожидалось, я явилась последней. Зато в голове наконец-то воцарился покой.

Гермес тяжело вздохнул, нетерпеливо постукивая носком сандалии по безупречному мрамору.

— Какая жалость. А я-то надеялся, что одним претендентом станет меньше, — процедил он.

Я вздернула подбородок, не поддаваясь на провокацию, и тут же заметила отсутствие одной важной фигуры.

— Похоже, ряды уже поредели, — заметила я, вскинув бровь в ожидании объяснений, которые, очевидно, уже успели раздать остальным олимпийцам.

Гермес лишь поджал губы, не желая снисходить до ответа. Вместо него пояснение пришло слева.

— Гера выбыла. Ей не удалось пройти через пустыню Аполлона, — глубокий, рокочущий голос Келиса звучал ровно, не выдавая ни капли его чувств по этому поводу.

Когда наши взгляды встретились, я почувствовала, как к щекам приливает жар — мысли предательски швырнули меня назад, в ту минуту, когда я была одна в постели. Стоило мне об этом подумать, как его ноздри дрогнули. Серебристые глаза чуть расширились: он глубоко вдохнул, буквально учуяв запах моего недавнего возбуждения и вины.

Блядь.

Я оборвала контакт, заставив себя сосредоточиться на Гермесе и Деметре, которая теперь стояла в центре зала.

— Сегодняшнее испытание потребует от вас в равной мере остроты ума и стойкости духа, — начала Деметра. — Вы окажетесь в саду, который я создала — признаться, невольно. На Костяном Поле.

Звучит зловеще.

Будто услышав мою мысль, богиня плодородия посмотрела прямо на меня. Ее золотистые брови едва заметно сдвинулись, прорезав складку на безупречном лице. Я невольно задумалась: сколько ее черт когда-то отражалось в моей матери, а сколько теперь проглядывает во мне?

— Когда нить моей дочери была перерезана, — сказала Деметра, мельком взглянув на Келиса, — горе мое было так велико, что едва не убило меня и тех, кто был под моей опекой. Посевы смертных гибли, скот падал, целые земли сковал вечный лед. Но они продолжали молиться. Их просьбы были полны муки и отчаяния. Они умоляли меня вернуть времена года, пока всё живое не погибло.

Она повернулась к балкону, глядя на розовое небо и погружаясь в память тридцатилетней давности.

— Только когда начали умирать их дети, я осознала, что моя боль не может длиться вечно. Я заставляла тех матерей чувствовать то же самое горе, которое разрушало меня. И всё же… как можно просто перестать чувствовать такую невыносимую скорбь? Побочный эффект того, что любил кого-то слишком сильно. Как? Персефона так прочно засела в моем изнывающем сердце, что я едва не перехватила руку самой смерти.

Она снова повернулась к безмолвной аудитории. Ее взгляд на мгновение задержался на мне, признавая ту пустоту, которую мы обе ощущали. Ту дыру, что оставила после себя богиня весны.

— Моя дочь вросла в мое сердце так глубоко, что я не могла избавиться ни от нее, ни от боли утраты, не удалив сам орган. И именно это я и сделала.

По атриуму пронесся приглушенный гул. Об этом никто не знал. Скорбь Деметры была тайной, не рассказанной до этого момента.

— Я прошла босиком через весь Олимп, — продолжала она. — Мои ступни были изрезаны в кровь, и везде, где я ступала, оставались золотые следы ихора. Я шла, пока поля не встретились с морем, и там, глядя на спокойную синюю гладь, я вырезала сердце из собственной груди. Прямо посреди бесплодного поля я голыми руками вырыла глубокую яму и похоронила еще бьющийся орган.

Ужас ледяной волной накрыл меня. Я никогда не слышала, чтобы бог добровольно причинял себе такую агонию.

— Новое сердце, конечно, выросло — уже без имени Персефоны на нем. А там, где я зарыла первое, за одну ночь выросло дерево, становясь выше с каждым часом. Будто мое сердце было семенем, ждавшим своего часа. Ваша задача на сегодня: отыскать Древо Треноса в самом сердце Костяного Поля. Сорвите плод с его ветвей и съешьте его.

— И это всё? Звучит довольно просто, — хмыкнул кто-то из претендентов в углу. Кажется это был, Леандр.

Деметра резко повернула голову к наглецу, ее карие глаза сузились.

— Да благословят тебя Мойры, чтобы тебе никогда не пришлось понять ту боль, которую вынесла я.

С этими словами богиня подошла к арке портала, положила руку на мраморную колонну и призвала место своего испытания.

* * *

В отличие от первого испытания, сегодня всех претендентов высадили в одном и том же месте: на окраине темного, пугающего леса. Туман льнул к бесплодным деревьям, словно ласка любовника; их бледные гладкие стволы были испещрены серым лишайником. Хрупкие, голые ветви не знали ни плодов, ни птичьего пения.

Лишь когда я замерла, чтобы рассмотреть эти скелетообразные деревья — подошла ближе и коснулась странной коры — я поняла, насколько точной была моя первая оценка. Коры не было. Только твердая, ровная поверхность.

Каждое дерево в этом лесу было целиком соткано из костей. Настоящих, иссушенных временем, крошащихся костей.

Одни стволы торчали, как гигантские пальцы, тянущиеся к небу. Другие низко склонялись к пепельной земле. Были и такие, что росли в форме грудных клеток, выгибаясь над тропами бледными клетками.

— Пожалуйста, скажи, что это не то, о чем я думаю? — прошептала Афродита слева от меня.

— Она не может, потому что это именно оно и есть, — мрачно отозвался Арос. Его тон был непривычно серьезным.

Я коротко кивнула: — Кости.

Шаги мягким эхом разносились по лесу: претенденты расходились, каждый искал свой путь к Древу Треноса. Лес не давал подсказок — тропы ветвились во всех направлениях, и оставалось только гадать, какая из них приведет к цели и как вообще выглядит это дерево.

Я снова столкнулась взглядом с парой серебристых глаз. Выражение лица Келиса было нечитаемым, но он сделал шаг вперед, явно намереваясь подойти.

Ну уж нет. Только этого ходячего искушения мне сейчас не хватало.

Я резко отвернулась и выбрала случайную тропу. Мои сапоги бесшумно ступали по серой земле. К несчастью, я была не одна. Затылок покалывало от чужого присутствия; я надеялась, что повелитель бурь поймет намек.

Я резко остановилась и ухмыльнулась, услышав сдавленное ругательство бога, который едва не впечатался мне в спину. Арос повалился вправо с тихим «уф... блядь», приземлившись на покрытую сажей землю. Я поджала губы, пытаясь сдержать смех. К счастью, Келиса нигде не было видно.

— Уже падаешь к моим ногам, Арос? — поддразнила я его, пока он поднимался, отряхиваясь.

Бог выпрямился. К сожалению, это означало, что он стал на добрую голову выше меня. Его янтарные глаза вспыхнули внутренним светом, когда он наклонился так близко, что я почувствовала жар его дыхания у своего уха.

— Хмм, — промурлыкал он. — Я бы сказал, что это не «падение», а скорее «капитуляция перед тобой, как и подобает доброму солдату».

Прежде чем я успела ответить, в воздухе зазвенел легкий, мелодичный смешок. Он сорвался не с моих губ, а с уст той, для кого флирт был родной стихией.

Афродита.

Она прикрыла рот изящной ладонью, переводя взгляд синих глаз с меня на Ароса. Она подошла к нам непринужденной походкой, но я слишком хорошо ее знала, чтобы не заметить дрожь в ее пальцах. Она была напугана. И она была одна — два состояния, в которых богиня любви оказывалась крайне редко.

— Идем с нами, — предложила я.

На ее лице мелькнуло облегчение, прежде чем маска соблазнительницы снова вернулась на место. — Только если этот «капитулировавший солдат» увяжется следом, — она широко улыбнулась.

К моему удивлению, Арос разделил ее веселье и пожал плечами. — Если леди позволит. — Он отвесил шутливый поклон и отступил, пропуская нас.

— До тех пор, пока он молчит, — вздохнула я, понимая, что сегодня эти двое от меня не отстанут.

Он изобразил, будто застегивает рот на замок, к полному восторгу Афродиты. Она многозначительно поиграла бровями. — Леса — не единственное место, где кляп может пригодиться, — подмигнула она.

Я пошла впереди по нехоженой тропе между костяными деревьями. Арос замыкал шествие, зажав Афродиту между нами. Некоторое время мы двигались медленно, но чувство надвигающейся беды тяжким грузом легло мне на плечи — казалось, в любой момент из-за деревьев на нас может кто-то выскочить. Я озиралась, и пульс подскакивал каждый раз, когда мне мерещилось движение в тенях.

Когда Афродита нарушила тишину, я вздрогнула и резко развернулась к ней, выхватив теневой кинжал.

— Тут так тихо, — сказала она, округлив глаза при виде лезвия в паре сантиметров от своего лица.

Я поморщилась и тут же убрала оружие, беззвучно шепнув «извини». Щеки горели, а сердце колотилось так сильно, что я слышала его в ушах.

— Я бы сказал... мертвая тишина? — сострил Арос, разряжая обстановку и сияя от гордости за свою плоскую шутку.

Афродита застонала, я закатила глаза. — Что? И никакой награды за такой каламбур? — воскликнул он. Мое сердце продолжало глухо стучать, хотя ритм и замедлился. — Хорошо же было! — попытался он снова.

Погодите-ка секунду, клянусь фуриями.

— Тш-ш! — шикнула я.

Ритм, который я слышала, был слишком медленным для моего сердца. Я прижала пальцы к запястью. Мой пульс был частым и прерывистым — и совершенно бесшумным.

Так что же тогда издавало этот звук?

Очередной слабый удар эхом отозвался в лесу, затем еще один, спустя пять секунд.

Тук-тук. Тук-тук.

Я попыталась определить источник, но стук отражался от каждой бледной поверхности. Афродита открыла рот, чтобы что-то сказать...

Тук-тук.

— Тихо! — повторила я, рыская взглядом по лесу.

Арос прокрался вперед, тоже осматривая чащу. Я бросила на него взгляд, который, надеюсь, означал: «Ты тоже это слышишь?» Он коротко кивнул.

С оружием наготове мы двинулись по тропе, готовые к нападению. Но в Костяном Поле ничего не шевелилось. Это было место почти безмолвной смерти. Здесь ничто не могло жить. Ничто — кроме источника этого усталого сердцебиения.

Костяные деревья расступились, открывая сумрачную поляну. И она была далеко не пуста. Прямо в центре возвышалось огромное черное дерево. Его ствол и ветви были сплетены из искривленных костей — чудовищная, жуткая имитация дуба.

Древо Треноса.

Золотая смола стекала с его ветвей, струясь по желобкам между костями, словно крошечные реки сияющей крови. На нем зрели золоченые плоды в ужасающей форме анатомических сердец. Каждое — размером с дыню, и каждое билось в такт пульсу дерева.

️

На одной из высоких ветвей сидел сын Деметры, Талло. Почему-то казалось правильным, что именно он первым нашел дерево матери.

Мы замерли на краю поляны и наблюдали, как Талло тянется загорелыми пальцами к плоду-сердцу. Резким рывком он сорвал его с костяной ветки и издал победный клич, хотя тут же опасно покачнулся. Не замечая нас, он осторожно отполз назад к стволу и устроился поудобнее, свесив ноги по обе стороны ветви.

Он поднес плод к губам и откусил крошечный кусочек.

Сначала ничего не происходило. Затем его лицо исказилось от отвращения, будто вкус причинял ему физическую боль. А потом он закричал, потерял равновесие и рухнул вниз, на покрытое пеплом поле.

Арос и Афродита бросились к нему. Талло лежал на земле, его тело билось в конвульсиях, он продолжал кричать, хотя видимых травм не было. Я осталась на месте, опасаясь и дерева, и того, что с него упало. Движение на другом краю поляны привлекло мое внимание. Блеск стали: к месту суматохи бежал крупный бог.

Архимед. А за ним по пятам — Аполлон.

Сын Гефеста замахнулся мечом на беззащитного Ароса, но траекторию удара сбил мой черный кинжал, брошенный со всей божественной силой. Архимед резко повернул голову в мою сторону. Я стояла на поляне в оборонительной стойке. Мне не было дела до безопасности бога, которого я едва знала, но я не могла позволить Архимеду случайно разрубить Афродиту пополам из-за недоразумения.

— Это плод! — крикнула я. — Они его не трогали. Он съел плод!

Я указала на всё еще бьющееся сердце, лежавшее в пепле в паре шагов от Талло — его бок был разорван укусом.

Арос вскочил на ноги в ту же секунду, как мой кинжал столкнулся с мечом Архимеда. Теперь он сделал угрожающий шаг вперед, из его горла вырвалось низкое рычание. Архимед замер, а затем убрал меч в ножны и поднял руки в знак мира.

— Прости. Это выглядело как... — начал он.

— Я знаю, как это выглядело. И это единственная причина, по которой ты еще стоишь, малец, — прорычал Арос, оборачиваясь, чтобы помочь Афродите подняться.

Тихие рыдания Талло нарушили напряжение. Он корчился в пепле, его лицо, залитое слезами, исказилось от муки. — Нет, нет, нет, — заклинал он. — Она не может быть мертвой!

Аполлон подошел ближе и осторожно положил руку на плечо Талло, закрыв свои золотые глаза. Спустя мгновение он открыл их и жестом обратился к нам: «Это не то, что я могу исцелить. Он должен пройти через это сам. То, что он чувствует — лишь в его разуме. Его тело цело».

Знакомое чувство ужаса подняло голову, внутри всё похолодело. Я поняла, что имел в виду Аполлон: эта боль, эти видения — часть испытания. Тест. И мы все должны пройти через это, когда съедим плод. Либо мы выбываем из Обряда. Для меня это не было вариантом.

Талло вдруг начал колотить кулаками по земле, словно избивая невидимого врага. — Я не позволю тебе забрать ее, Зевс!

Мои глаза инстинктивно рыскали по поляне в поисках серебристых радужек. Но Келиса нигде не было.

— Пожалуйста, Аид, — простонал Талло, поднявшись на колени. Он смотрел в бесцветное небо, моля того, кто, я знала, не соизволит ответить. — Пожалуйста, верни ее мне. Я сделаю что угодно. Всё, что попросишь!

Скорбь Деметры привела ее к моему отцу тридцать лет назад; она умоляла повелителя смерти о милости. Неужели она не знала, что он отдал бы что угодно, лишь бы оставить Персефону себе? Что даже Король Подземного мира был бессилен помешать смерти забрать избранные души? Это Персефона обладала редким даром возрождения, а не Аид. И она не смогла вернуть собственную душу, верно?

Талло замолчал. Он сидел так неподвижно, что я засомневалась, дышит ли он вообще.

Наконец Талло выпрямился и моргнул, будто проснувшись после долгого сна. Он склонил голову, что-то тихо шепча. Я не разобрала слов, но снова уловила имя матери. Нахмурившись, я смотрела, как он встает и медленно идет к лесу. Никто не пытался его остановить.

С резким щелчком перед Талло появился Гермес. Бог путешествий оглядел поляну, скривился от отвращения, схватил Талло за руку и исчез вместе с ним.

Я тяжело вздохнула. Значит: плод, боль, печаль. И тогда я смогу вернуться домой. Покончим с этим дерьмом.

— Временное перемирие? — предложил Архимед.

Арос нехотя согласился, и Архимед полез на огромное костяное дерево. Добравшись до ветки в пятидесяти футах над землей, усыпанной плодами, он сорвал золотое сердце. — Эй, Арос, как у тебя с ловкостью рук? — крикнул он. — Зависит от того, как у тебя с меткостью! — ухмыльнулся Арос.

Архимед бросил золотой плод прямо в руки Аросу. Тот поймал его неуклюже, пошатнувшись под весом сердца. Сверху раздался хохот, Арос покраснел от досады. Он осторожно передал плод Афродите, которая смотрела на пульсирующее сердце с ужасом.

Следующий снаряд приземлился в его руки секундой позже. На этот раз бог войны был готов к весу. Он бросил плод Аполлону, затем мне. Архимед скинул еще два сердца, прежде чем спрыгнуть с дерева, подняв облако пепла.

Золотой плод был теплым, он мягко пульсировал и слабо светился. Я поморщилась. Афродита всё еще держала его на расстоянии, словно бездомную кошку, которая может укусить. Но сегодня кусать будем мы — эти сердцевидные уродства в наших руках.

Я встретилась взглядом с каждым из претендентов; на всех лицах было одинаковое выражение брезгливого опасения. Решив, что это похоже на стопку противного лекарства, я поняла: лучше сделать это быстро.

И всё же я замерла на мгновение, прежде чем вонзить зубы в мягкую плоть. Вкус был резким и горьким, на языке мгновенно возникла кислинка. Сначала ничего не происходило. А потом мир раскололся, как костяные деревья за моей спиной.

Лес растворился в сером тумане. Претенденты исчезли. Мои колени с силой ударились оземь. Пепел кружился в воздухе, лип к коже, проникал в легкие и жег глаза. Небо над головой пылало багровым, будто солнце Гелиоса испепелило небеса.

Я попыталась встать, но на плечи легла тяжесть, словно на меня набросили свинцовое одеяло. Женский крик разорвал тишину, острый, как боевой клич. Когда я прижала ладони к ушам, звук не прекратился. Потому что он рождался где-то внутри меня.

Это была скорбь, чистая и сокрушительная. Вечная и удушающая. Скорбь Деметры.

Это была та самая боль, которую она похоронила, вырвав истерзанное сердце из груди. Это то, что она несла в себе каждое мгновение между смертью дочери и своим отчаянным поступком.

Я чувствовала, как скорбь рвет меня на части, вонзая ледяные когти в каждую вену. Перед глазами замелькали видения. Пустые колыбели, оборвавшийся детский смех... девушка с волосами цвета пшеницы. Моя мать. Дочь Деметры.

Картины хлынули потоком: увядающие в трауре посевы, пересыхающие реки, снег, который не тает, и бури, смывающие целые деревни. Смертные заплатили цену за горе богини, и я чувствовала, как это тоже выжигало ее сердце.

По щекам потекли слезы. Сердце начало замедляться, подстраиваясь под сломленный ритм мертвого сада. Такой темп несовместим с жизнью. Это убивало меня.

И тут я поняла то, на осознание чего у Деметры ушли месяцы. Я не могла бороться с ее горем, и она не могла. Я не могла исцелить ее разбитое сердце, и Аид не мог. Я не могла отменить то, что привело нас всех к этому моменту, и Зевс не мог.

Я могла лишь выдержать тяжесть ее скорби и предложить нести ее вместе. И я склонила голову, впервые в своей бессмертной жизни обращаясь с молитвой к богине урожая.

«Я вижу тебя, Деметра. Я чувствую то, что ты вынесла. Я вижу то, что ты посеяла. Я видела, как сильно ты любила ее — так сильно, что земли смертных раскололись вместе с твоим сердцем. Но я также вижу, как ты растерзала себя, чтобы исправить это для них. Ты сама сказала: скорбь — это цена, которую платишь, открывая сердце любви. И ты любила мою мать неистово, не так ли?»

Прошло три мучительно долгих удара сердца, прежде чем ветер донес шепот: «И до сих пор люблю».

И в одно мгновение мука прекратилась. Ее слова запечатлелись в моей очерствевшей душе.

Ее боль была эхом моей собственной, хотя, пожалуй, ее рана была глубже. Она выносила ее. Вырастила. Знала ее. Она теряла ее дважды. А я никогда не видела мать — по крайней мере, я этого не помнила. Всё, что я знала — это ее отсутствие и вечную тень отцовской печали.

Я открыла глаза. Другие претенденты были в разных стадиях боли и горя, неуверенно поднимаясь на ноги. Я не могла заставить себя встретиться с ними взглядом, а уж тем более — смотреть на злорадствующего бога воров. Не сейчас, когда они все думали о той, о ком я почти не могла говорить. И особенно не после того, как узнала правду о ее жертве от того, кто лишил её жизни.

Сдерживая рыдания, я бросилась в наспех созданную арку тени и рухнула прямо в радужную гостиную — комнату моей матери — в ожидающие объятия Харона.

Он ничего не сказал, просто крепче сжал меня и ждал, пока печаль пройдет.

Похоже, я уже усвоила урок, который Деметра уготовила будущему правителю Олимпа: Скорбь — это тоже время года. И все времена года в конце концов должны закончиться, чтобы уступить место тому, что придет следом. В какой бы форме оно ни явилось.