Навещать мать — всегда морока, и сегодня не исключение. Я бы лучше навестил Наталью, как вчера вечером, но я всё ещё работаю над своим психическим здоровьем, и это, к сожалению, необходимое зло.

Морщинистое лицо матери и её хрупкая фигура — это целый мир, отделённый от той матери, которую я знал ребёнком. Годы были неблагосклонны к ней. Может, будь передо мной другая уязвимая старушка, я бы почувствовал проблеск сочувствия, но как я могу испытывать что-либо к этой женщине, даже в её жалком состоянии? Злоупотребление выпивкой и наркотиками вместе с моим отцом несомненно ускорило её судьбу стать жертвой деменции. Я сказал «жертвой», но мать — это что угодно, но не жертва собственного психического состояния. Она — создательница тьмы, и теперь это я обнимаю её тюрьму. Я не мог выбрать более подходящей судьбы для этой суки. Единственный недостаток в том, что с её заточенным разумом она уносит с собой ответы, которые я ищу.

Всматриваясь в её глаза, я возвращаюсь в детство, в девять лет, когда сидел один в комнате и играл со спичками. Я бросал их в мусорную корзину, пытаясь поджечь смятые бумажки. Мне всегда хотелось сжечь весь мир, и это был мой способ. Я наблюдал, как бумага вспыхивает, а огонь лижет серые металлические стенки корзины.

В каждом бумажном шарике была память, тайна, стыд. Я хранил их так долго, что снова и снова решал сжечь, когда возникало желание резать вены бритвой и послать этот мир к хуям. Но я знал: я не хотел умирать, я хотел жить, а сжигание бумаг стало моим освобождением. Запах горящих демонов ударял в ноздри, посылая волну удовольствия по телу. Тепло огня согревало. Очарование танцующих языков пламени и переплетающихся цветов завораживало меня. От этого ощущения я зависел.

— Дмитрий! — мать резко крикнула, и тут же я почувствовал удар подошвой по затылку. — Павел, принеси воды. Немедленно! — она визгнула и ударила меня по лицу.

Я неотрывно смотрел на пламя, не отползая ни на дюйм, пока мать не схватила меня за волосы и не потащила назад. Я поднял руку, пытаясь схватить её за кисть и ослабить боль. Она отшлёпала меня по руке и дёрнула ещё сильнее. Я упал на спину и почувствовал, как рифлёная подошва её тапочек врезается мне в лицо, рассекая бровь.

— Ублюдок! — холодно произнесла она, глядя на меня так, будто я был тем, чего она стыдится. — Мне стоило сделать аборт. Урод.

Я не сказал ни слова. Не пошевелился, даже чтобы остановить кровь, стекавшую с брови по лицу. Она капала на ковёр и растекалась по бледно-бежевым ворсинкам паласа, на котором я сидел.

Павел вернулся с ведром воды и выплеснул её в мусорное ведро.

— Спасибо, мой хороший мальчик, — похвалила мать и провела пальцами по его волосам, пока огонь угасал.

— Ты, — она ткнула в меня пальцем. — убери это дерьмо, — она указала на пятна крови на ковре, — и вот это, — она опрокинула на меня мусорное ведро, и пепел забился в мои волосы, а хрупкая бумага рассыпалась, когда я попытался стряхнуть её с одежды. Крошечные угольки добавились к кровавым пятнам на ковре.

Как, нахуй, я должен это убрать?

Может, мне стоило просто вскрыть вены.

Возможно, это было бы менее болезненно, чем пульсирующая рана на брови и следы, которые она оставила на моём лице своими тапками. Я провёл пальцами по щеке и посчитал шишки — раз, два, три, четыре. Четыре. Как всегда. Я привык. Я знал, что завтра меня не пустят в школу. Не будет никакого побега после клейма тапком. Отмечен и заклеймён, как животное.

Мать всегда носила в доме одну и ту же обувь. И это были не тапочки. Это были, блядь, полноценные ботинки, предназначенные для улицы. Она знала, что если мы облажаемся... ну, точнее, если облажаюсь я, она сможет пнуть меня, наступить на меня или даже снять ботинок и отхлестать им меня. Она знала, что это причиняет боль, травмирует... и её это, блядь, заводило. Павел редко видел этот ботинок, нет, он был зарезервирован для Дмитрия. Не для Димочки, того мальчика, которого она притворно обожала, когда приходили гости.

— Димочка, золотце, подай мне то или это.

— О, Димочка, я так тобой горжусь.

— Посмотрите, чего достиг мой сын.

Она вешала эту лапшу, чтобы выглядеть хорошей матерью в их глазах. Но под одеждой моё тело было часто, не ежедневно, но часто, покрыто синяками от побоев. Моя одежда всегда была свежей и чистой, когда у нас были гости, конечно, блядь, так и было. И теперь Павел хочет, чтобы я убирал за этой сукой, когда она размазывает суп по своему подбородку. Почему? С какой, мать её, стати?

Обида. Ненависть. Они, блядь, съедают меня заживо. А теперь у старой суки деменция, или, по крайней мере, она хочет, чтобы мы в это верили. Даже сейчас, в её годы, я не доверяю ей. Ни капли.

Я смотрю на неё сверху вниз, сидящую в кресле.

— Мама, почему ты не любила меня так, как любила Павла? — спрашиваю я.

В ответ — пустой взгляд. Я уверен, что она, блядь, издевается надо мной. Смотрит в мои глаза и сквозь них. Это как смотреть в бездушную, пустую оболочку — в скорлупу, на призрака. Свет в окне есть, но дома — ни души.

Я понимаю, что никогда не смогу простить эту женщину. Я по-настоящему, сука, ненавижу её.

Она — причина, по которой я такой. Она — причина, по которой я ёбнутый. Причина, по которой я не нормальный парень, не нормальный человек, как все остальные. Она оставила на мне шрамы — физические, психические, эмоциональные. Сейчас я сильнее, но иногда я ловлю себя на желании плакать о том маленьком мальчике. О маленьком, блядь, Дмитрии. Маленьком Диме. Моя невинность была уничтожена столькими способами. Уничтожена теми, кто должен был, нахуй, защищать меня. Любить меня.

Я чувствую, как гнев нарастает. Выбиваю суповую миску из рук матери и делаю шаг к двери.

Ни единой реакции, ни всплеска эмоций, ни тихого всхлипа, ни просьбы вернуть еду... абсолютно нихуя.

Я до чёртиков её ненавижу.

С силой захлопываю дверь и выхожу на прохладный воздух. Вытаскиваю сигарету из пачки, прикуриваю. Подношу к губам, делаю глубокую затяжку, прежде чем с отвращением посмотреть на тлеющий раковый прутик в своей руке.

Блядь.

Я столько раз давал себе слово завязать. До ебучей одури. Но сейчас я предпочту быстрый никотиновый укол, чем встречу со своими демонами. Уж я-то знаю — вернись я в ту комнату, я не ручаюсь за то, что сделают мои руки.

Она мне не мать.

Теперь она просто грёбаная обуза.

Клянусь, я буду делать это ради моего брата. Он — единственная причина, по которой я здесь. Единственная причина, по которой я вообще остаюсь с ней в одной комнате и изо всех сил стараюсь притвориться, что мне не плевать. Притвориться, что люблю её. Я думаю, что даже Павел где-то в глубине души, в самой своей сути, понимает, что эта женщина — бессердечная тварь. Та, кого мы зовём матерью, была не более чем нарциссическим куском дерьма, которая завела детей, чтобы контролировать их. Чтобы иметь какую-то власть над чем-то в своей жизни, раз уж не имела ни образования, ни контроля над чем-либо ещё. Мать нас, блядь, с грехом пополам вырастила. Никогда не было счастливого дома. По крайней мере, для меня. Павлу она иногда проявляла привязанность, но я не припоминаю ни единого момента за всю свою жизнь, когда бы она показала мне любовь.

Никакой нежности. Никаких поцелуев. Даже простого, блядь, объятия или улыбки, когда я входил в комнату. Всегда — лишь презрительная усмешка. Вечное «и что тебе теперь нужно?».

Да пошла она нахуй.

Я отступаю от двери и устраиваюсь на низкой кирпичной стене. При моём росте в метр восемьдесят восемь сантиметров мои ступни всё ещё касаются земли, и я пинаю разбросанные вокруг камни.

— Привет, чувак, — парень, которого я вижу впервые, решает усесться рядом со мной.

Я вышел сюда ради покоя. Сука, готов поспорить, этот фальшивый уёбок хочет стрельнуть сигарету. Все что-то хотят.

Я смотрю на него и киваю.

— Не самое лучшее место, да? — спрашивает он с сочувствующим видом.

— Для неё — то самое, — отвечаю я, хмурясь.

— О, — выдавливает он, теребя молнию на куртке, смущённый и шокированный моим ответом.

— У моей матери деменция. Это как разговаривать с вот этой кирпичной стеной, — я с силой шлёпаю ладонью по стене между нами.

— Моя тётка такая же. Она была мне почти что родителем. Приютила меня.

Отлично. Очередная, блядь, жалостливая история. На заметку: я не ебучий психотерапевт.

Я делаю длинную затяжку и смотрю в пустоту. Наблюдаю, как облака плывут по серому небу, сталкиваются и образуют густую пелену, закрывая солнце. Порыв ветра проносится по двору, заставляя опавшие листья гоняться друг за другом.

— Здорово, что здесь столько цветов посадили. Моя тётя иногда любит тут сидеть, — он снова подаёт голос.

— Ага, — отвечаю я. Коротко и ясно. Я реально не в настроении для этого бессмысленного трёпа.

Он смотрит на меня с недоумением.

Я качаю головой. Мне на его чувства абсолютно поебать.

Возвращаюсь внутрь дома престарелых и смотрю на жестокую женщину передо мной. Медсёстры убирают беспорядок, который она устроила, разлив суп. Я не испытываю ничего. Я бы повторил это снова.

Улыбаюсь и вежливо киваю.

— Спасибо, что помогли ей, — говорю я медсёстрам.

Они краснеют, когда я подмигиваю им и сверкаю белизной зубов. Улыбка, от которой тает любая женщина. Я знаю, что щедро одарён внешностью. Раньше таким не был. Всегда был толстым, но не сейчас.

Блядь, за всё дерьмо, что мать со мной вытворяла, я бы сделал хуже, будь у меня возможность. Если бы никто не мог в любой момент войти, я бы заставил её страдать. Заставил бы вспомнить всё, что она со мной сделала. Я бы воспроизвёл это, если бы мог.

Даже будучи толстым ребёнком, у меня были худые запястья, которые она привязывала к кровати.

Как я был, блядь, таким толстым, если она морила меня голодом по нескольку дней подряд?

Всё просто.

Я воровал еду и прятал под кроватью, а дед давал мне ключ от своего потайного ящика в сарае. Он разрешал мне рыться в нём и брать любимые вкусняшки. Иногда я сидел в сарае и объедался шоколадками одну за другой, потому что знал, что стоит мне вернуться домой к матери, как меня снова будут морить голодом. Я засовывал их в карманы и даже в трусы, а потом, вернувшись домой, пробирался и прятал в свою коробку под кроватью. Я молился, чтобы провести у бабушки с дедом не только лето. Я мечтал жить там постоянно. Ненавидел тот момент, когда понимал, что пора возвращаться домой. Я умолял их позволить мне остаться и помогать по хозяйству ещё неделю-другую. Блядь, я бы согласился даже на несколько лишних дней, но знал, что в конце концов придётся вернуться домой к матери.

И она, мать её, это тоже знала.

Она нашла ту коробку — набитую конфетами, под моей кроватью — и эта сука решила привязать меня к кровати в наказание. Она продержала меня там целую неделю и сказала школе, что я болею на ферме у бабушки с дедушкой и не могу вернуться домой. Ни один, блядь, человек даже не проверил, правда ли это.

Она держала меня там, как дикое животное на цепи. Я спал на матрасе, заляпанном мочой. Павел был моим единственным спасителем. Он упрашивал мать разрешить ему отвести меня в ванную, помыть меня, потому что я превратил нашу общую комнату в вонючку, и поскольку она так чертовски любила его, она позволяла ему это — ради его удовольствия, а не моего.

Мне не полагались удовольствия. Единственная причина, по которой она вообще отпускала меня на ферму, была в том, что она верила, будто я всё время работал там рабом для моих деда и бабки, но ничто не могло быть дальше от правды. Мой дед был тогда моим лучшим другом. Бабка была во многом похожа на свою дочь, но дед всегда меня прикрывал.

Знай мать об этом, она бы ни за что не отпускала меня туда каждое лето.

Я, блядь, ненавижу эти воспоминания, но в то же время я люблю, что у меня остались эти воспоминания о деде. Единственные по-настоящему счастливые моменты моего детства были на ферме.

Тогда я впервые увидел её — Наталью Петрову.

Мне было шесть лет, когда она подошла к ферме. Она хотела купить яиц от бабушкиных кур — ну, не она. Ей тоже было всего шесть. Это мужчина, с которым она была, хотел их приобрести.

— Я возьму дюжину. Мы только переехали в наш новый дом в паре километров отсюда, а вы — ближайшая ферма, где можно купить свежие яйца. Милое такое местечко, — сказал её отец моей бабушке.

Он был ниже среднего роста, с ушами, которые торчали из головы, словно деформированный трофей. Его глаза-бусинки были черны, как сама ночь, а массивная челюсть уродливо выдавалась вперёд.

Я смотрел на Наталью в недоумении, размышляя, как нечто настолько идеальное, потрясающее, божественно прекрасное могло произойти от мужчины, который выглядел так. Полагаю, природа своеобразна, или её мать тоже была невероятно красивой женщиной.

Волосы Наталии были собраны в боковой хвост, перевязанный изящным розовым бантом. Её маленькие прелестные щёки залились румянцем, но не из-за меня. Она почти не смотрела на меня. На толстого малыша с пухлыми щеками и животом, нависавшим над джинсами. Нет, она покраснела в тот момент, когда увидела моего брата, Павла. Его яркие, почти белые светлые волосы всегда заставляли девочек пялиться, а пронзительные голубые глаза выделяли его из толпы. Он был старше нас обоих на четыре года. Я знал, что она влюбилась в него с момента их встречи, так же как я влюбился в неё.

— Дмитрий, вашу мать нужно искупать, — говорит медсестра Лола и возвращает меня в настоящий момент.

Я даже не заметил, как быстро пролетело время, пока мать уставилась в стену, а я размышлял о том, как жестоко она обращалась со мной всю мою жизнь. Так зачем я здесь? Почему я навещаю её? Почему мне вообще не плевать?

Правда в том, что мне на неё насрать... именно на мать. Я делаю это для себя, потому что надеюсь, что однажды у неё наступит момент ясности, и она признается в том, что сделала со мной. Подтвердит, что была конченой пиздой, и что я всего этого не выдумал. Когда я заговариваю об этом с Павлом, он отмахивается и говорит мне не поднимать эту тему, двигаться вперёд, просто взять и пережить это нахуй.

Может, он прав, может, мне и впрямь стоит. Я взрослый мужик с проблемами из-за мамаши. Чувствую себя жалким. Но это также противоположно тому, что говорил мой терапевт. Полагаю, у каждого есть травмы, которые терапия исправить не в силах, а у меня, блядь, их было столько, что меня ни черта не исправить.

Я не хотел и не хочу быть «исправленным».

Я — это я. Я хочу получить от матери ответы для самого себя. Но так или иначе, я всегда останусь тьмой. Я сделал слишком много, чтобы когда-либо суметь раскаяться и искупить свои грехи и всё то дерьмо, о котором толковали в часовне Хайспринг-Холла.

Внутренняя тьма вырывается из меня почти постоянно, и я борюсь с ней — иногда.

Я пытаюсь подавить эти чувства гнева, боли, желания причинить страдания — и себе, и другим. Это мой способ сбежать.

Пиздец, я опять за своё. Ухожу в себя, теряясь в собственном сознании.

— Без проблем, — отвечаю я Лоле и беру свою куртку.

— Можете попрощаться, если хотите. Я вернусь через несколько минут с креслом, чтобы отвезти её в ванную.

Я улыбаюсь, когда Лола снова оставляет меня наедине с матерью.

Пытаюсь заглянуть в тёмные глаза матери, но не вижу ничего. Не чувствую ничего. Вместо стены она уставилась в пол и перебирает пальцы, снова и снова переплетая их. Она отказывается даже признавать моё присутствие.

— Мама, — говорю я.

В ответ — ничего. Я наклоняю голову и приседаю, пытаясь поймать её взгляд. Она отворачивается.

Ёбаная сука.

Я хватаю её за лицо и заставляю смотреть мне в глаза.

— Я ухожу, — говорю я.

Её лицо осталось безучастным.

Холодный мёртвый взгляд, проходящий сквозь меня, бросает дрожь по спине. Это тот самый взгляд, что она дарила мне в детстве, прямо перед тем, как избить отцовским ремнём.

Я отпускаю её лицо, перекидываю куртку через плечо и ухожу. Вскоре я уже еду назад, в свою квартиру. Это не более чем в двадцати минутах езды. Скинув ботинки у кровати, я падаю на неё спиной, решительно отгоняя любые мысли о матери. Я закрываю глаза, запускаю руку в джинсы и, сжимая свой член, думаю о ней — о моей милой Наталии, моём прекрасном и идеальном Воробушке. Я обязательно увижу её снова, и очень скоро.