СЕМЬ ЛЕТ СПУСТЯ.

Семь грёбаных лет этого дерьма. Постоянно мотаюсь по этим психушкам. Я точно выяснил, как легко отсюда выбраться, а ты... ты ведь веришь мне, да?

То, как я киваю и улыбаюсь в знак согласия, будто я твой двадцативосьмилетний питомец. Я знаю, как это работает. Я знаю, что мне нужно делать.

Медсестра в этой ёбаной психушке передаёт мне таблетки в бумажном стаканчике и воду в другом. Я подбрасываю их одну за другой в рот, наклонив голову набок, сжимаю зубы и глотаю воду.

— Открой, — говорит медсестра.

Я открываю рот и закидываю таблетки под язык, а затем перекатываю их обратно наверх, чтобы показать ей, что под языком пусто.

— Хороший мальчик, — говорит она, словно хвалит своего грёбаного питомца.

Я прикусываю язык и выдавливаю улыбку. Я играю по правилам. Я хочу убраться нахуй отсюда.

Ты тупее, чем я думал. Глупая сука. Я бы с удовольствием впихнул эти таблетки тебе в глотку.

Я заставляю свою тьму подчиниться, замолчать. Мы не можем позволить себе облажаться. Не можем позволить себе застрять здесь дольше. Я надену грёбаный костюм, если понадобится, когда предстану перед комиссией. Изображу полуулыбку, но не слишком широкую, я не хочу, чтобы они знали, что я всё ещё ебанутый. Я подарю им полуулыбку, мягкую улыбку, улыбку, которая говорит: «Эй, этот парень дружелюбен, доступен... заслуживает доверия». У него просто было сложное время, но теперь ему лучше. Он спокоен, собран, снова готов к внешнему миру. Он будет уважаемым членом общества...

Я бы сказал «снова», но кого я, нахуй блядь, обманываю, я никогда не был уважаемым, но кто на самом деле такой? Общество полно лицемеров. Таких людей, которые притворяются лучшими друзьями каждого. Те, кто лижет яйца своему боссу в понедельник утром, втайне приходя в себя после выходных под кокаином. Фальшивки. Не я.

Я тот, кто я есть. Ну, обычно. Я имею в виду, мы все в какой-то момент играем роль. Притворяемся стабильными. Я не верю, что существует хоть один человек, которого по-настоящему не выебала жизнь опытом... а если и существует, то это один счастливый ублюдок.

— Мистер Рушлаков, — её писк возвращает меня в комнату.

Сука, я отключился? Я выглядел так, будто не обращаю внимания? Дерьмо, это плохо. Надеюсь, я ненадолго выпал. Грёбаные провалы во внимании слишком часто подводят меня. Блядь. Блядь. Блядь. Возьми себя в руки.

— Да? — спрашиваю я, пытаясь сохранить самообладание.

— Можешь идти, — она улыбается.

Я смотрю на неё, хмыкаю и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Провожу пальцами по дверному косяку, холодная сталь напоминает мне, что этот сумасшедший дом — не что иное, как тюрьма. Я иду по белоснежным коридорам, считая двери по пути. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… моё любимое число. Я стучу костяшками пальцев по панели из небьющегося бутафорского стекла, давая своему психологу знать, что я здесь.

— Входи, — раздаётся её мягкий голос.

— Привет. Снова это время, — я облизываю губы.

— Да. Как ты, Дмитрий? — спрашивает она, кладя ручку на стол. Её длинные ногти, покрытые сиреневым лаком, проводят по блокноту.

— Лучше, теперь, когда вижу вас, — отвечаю я и подмигиваю.

— Ты знаешь, что я имела в виду.

— А вы знаете, что я.

— Как себя чувствуешь? Расскажи, — настаивает она.

Как грёбаный заключённый. Сука, хватит меня допрашивать.

— Хорошо. Спасибо. Я настроен оптимистично насчёт встречи с комиссией. Мне стало намного лучше. Я знаю, как справляться со своим гневом, мои вспышки больше не случаются, — говорю я то, что она хочет услышать. Я всегда говорю им то, что они хотят слышать.

— И как же ты справляешься со своей злостью?

Снова вопрос.

Я пиздец как ненавижу это место.

— Я использую техники из занятий по К.П.Т¹. Ну, знаете, дышать, считать, думать…

Скорее уж член, яйца и твой милый язычок. Вот это бы меня полечило, — мысленно усмехаюсь я, развлекаясь сначала своими мыслями, а потом и её видом. Нужно держать её на своей стороне.

— Рада это слышать. Должна признать, мне не поступало никаких сообщений о поведении, которое могло бы вызвать беспокойство. Ты кардинально улучшил свои показатели за последние шесть месяцев пребывания здесь, в Хайспринг-Холле. Записи из других учреждений словно описывают совершенно другого человека.

— Спасибо. Для меня это многое значит. И я полностью согласен. Это заведение совсем не похоже на другие. Это место просто потрясающее. Персонал исключительно хорош в том, что делает — во всех отделениях.

Ага, исключительные мудаки. Заставляют психически больных пациентов попадать в ситуации, которые они не могут контролировать; в ситуации, от которых они не могут отказаться. Да, ваш персонал — кучка ублюдков. Все до единого… ну, кроме тебя, с твоим большим сердцем, что стучит под этой пышной грудью. О да, я вижу её через блузку, что на тебе надета. Но ты ведь это знаешь, да? Ты всегда надеваешь что-то слегка просвечивающее, когда у нас проходят наши маленькие сеансы.

— Это очень мило с твоей стороны. Я рада знать, что наш тяжёлый труд не остаётся незамеченным, — она поднимает ручку и что-то быстро черкает в своём блокноте.

— Это правда, — снова лгу я.

— Можно задать тебе ещё один вопрос?

Ты задала мне вопрос, чтобы спросить, можно ли тебе задать мне вопрос. Это что, часть психологического теста? Чтобы посмотреть, как я среагирую. Все знают, что я ненавижу, когда меня допрашивают… но тебе я всегда отвечу… с уважением.

Как я могу отказать, когда вижу, как ты завиваешь свои прекрасные каштановые волосы вокруг пальцев и смотришь в мои тёмные, бездушные глаза своими, полными любви, океанскими синими. Я мог бы нырять в них тысячу раз и бродить там вечно, чувствуя себя счастливым. Не потерянным, а именно счастливым.

Возможно, ты и хреновый психолог, но ты именно то, что доктор прописал, чтобы вызволить меня отсюда к ёбаной матери. Я почти уверен, что ты получила свою работу благодаря красоте, а не уму. Но кому какое дело.

Опять я за своё. Я отключаюсь, мой разум блуждает. Вернись в комнату, Дмитрий.

— Конечно. Спрашивайте, что угодно. Я весь ваш, — провожу пальцами по волосам и слегка откидываюсь на стуле. Рукава сползли вверх, обнажая мои татуированные руки.

Ты задерживаешь дыхание. Не думай, что я это не заметил. Твоя грудь вздымается быстрее, чем раньше. Тебе нравится то, что ты видишь. Не так ли?

— Если комиссия решит, что ты здоров, что ты сделаешь в первую очередь, оказавшись за этими стенами?

Она хочет знать, не сорвусь ли я. Как я могу сорваться, если я всего лишь притворяюсь? Какой ответ она хочет от меня услышать?

— Я бы обязательно взял ваш номер перед уходом, а потом позвонил бы. Пригласил куда-нибудь… в хорошее место. Такое же утончённое, как и вы, — я наклоняюсь вперёд, ставлю локти на колени, которые уже широко расставлены. Опускаю голову, но смотрю на неё снизу вверх и улыбаюсь.

— Ах, перестань. Убирайся отсюда, ты! — она хихикает и отбрасывает волосы набок, её щёки розовеют, а губы алеют.

Тебе это пиздец нравится. Тебе нравится, когда тебя немного дразнят, не так ли? Губы краснеют от удовольствия, но мой член даже не коснулся тебя… пока.

— Ты прекрасно справляешься. Можешь идти, Дмитрий, — она улыбается, и я бросаю взгляд через плечо, видя, как она провожает глазами мою задницу. Приятно знать, что все эти часы в спортзале, потраченные на прокачку тела, не остались незамеченными.

Я шагаю по коридору в надежде отступить в свою комнату, но мне не так везёт, особенно в воскресенье. В воскресенье я всегда немного умираю внутри… не то чтобы я уже не был, блядь, мёртв внутри в любом случае.

— Ну же, господин Рушлаков, — медсестра Коннистон похлопывает меня по спине и направляет в сторону часовни.

— Для вас, что угодно, дорогуша, — я улыбаюсь и подмигиваю.

Тупая сука, ты думаешь, что ты мне нравишься, да?

Я лучше бы блеванул себе в рот и проглотил это обратно. Даже целой бутылки водки бы не хватило. Но я сделаю всё, что угодно, чтобы выбраться из этой долбаной психушки… Мне нужен лишь блестящий психологический отчёт.

Она ведёт меня в главную комнату для умалишённых в этой дурке — в грёбаную часовню.

Я чувствую себя долбаным идиотом, сидя на скамье лицом к хреновому изображению Иисуса. Грёбаный тип выглядит скорее как уличный музыкант из центра Москвы, а не как Господь и Спаситель, или как там его, блядь, называют.

Впереди стоит священник. По крайней мере, я думаю, что это он. Может, это капеллан. Да кому какое дело? Если бы бог был реален, я бы не был в таком дерьме. Что же это за Бог, который позволяет кому-то жить такой жизнью, как у меня... ну, если только он не такой же извращенец, как я. Или, может быть, я — творение дьявола. Его маленький проект.

Мои мысли уносятся прочь вместе со мной.

Я делаю, как говорят. Сижу смирно и стараюсь не дёргаться. Не хочу привлекать лишнего внимания к своей заднице.

Просто присоединяюсь к психам, которые уставились на священника.

— Добро пожаловать. Сегодня мы начнём с чтения молитвы «Отче наш», — обращается священник к часовне, полной лунатиков.

Парень справа от меня должен перестать дёргаться. Его рука постоянно задевает мою ногу, и это начинает меня бесить. Я б ему на воле все пальцы по одному переломал. В моём сознании разыгрывается картинка, как его пальцы хрустят и он кричит от боли, и это вызывает у меня усмешку.

— Помолимся же, — настаивает священник.

Сложив ладони для молитвы, я смотрю на корни, что расходятся спиралями от моих запястий и тянутся вверх по рукам. Мои татуировки — мои, блядь, спасители. Они напоминают мне, кто я такой. Я не просто очередной пациент в этой дыре.

— И не введи нас во искушение, но изба́ви нас от лука́вого, — монотонно тянет священник.

Я пытаюсь сдержать смех и, закрыв глаза, пялюсь в пол. Эта строчка всегда меня забавляет.

Держи себя в руках, Дима, — напоминаю я себе.

Дальше наступает время песни. Только не снова. Не эта долбаная хипповщина. Меня тошнит от этой грёбаной песни — «True Colours». Эти работники не видят наших «истинных лиц». Всё, что они видят, — это проекты, жертвы, игрушки и питомцев. Мне нужно продолжать играть роль, если я хочу выбраться отсюда.

— Дмитрий, ты не поёшь, — резко бросает медсестра Кэссиди, тыча мне в затылок сборником песен.

— Простите, я задумался. Думал о своём истинном лице. О том, как я продвинулся с тех пор, как попал сюда. Я действительно познаю себя, понимаете? — даю ответ, который заставляет меня звучать вменяемо, хотя всё, чего я хочу, — это взять этот сборник и запихать его ей в глотку. Тупая сука.

Блядь, несложно выглядеть и звучать вменяемо в этом месте по сравнению с остальными. Половине этих ребят нужна лоботомия. Возможно, у меня проблемы с психикой, но я совершенно вменяем. Наверное, мне повезло, что меня отправили сюда, а не в тюрьму. В конце концов, мать бы упекла меня за решётку, если бы могла, но, к счастью, она не дала показаний в суде. Яростный гнев взял надо мной верх, и я, блядь, более чем заплатил за это.

Я мычу и подпеваю бессмысленные слова, пока эти сумасшедшие вокруг меня улыбаются, таращатся, хрюкают — блядь, чего только нет, все эти выражения можно найти на их лицах. Это место полно слабоумных.

Пение вскоре прекращается, и нам возвращают нашу свободу. Если это можно так назвать. Я собираюсь с мыслями и выхожу во двор на перекур. Мне правда нужно бросить курить эту дрянь, но она же, знаете ли, вызывает привыкание. И помогает скоротать время.

В этом месте ты получаешь больше времени на улице, если куришь. Я усвоил это на собственном горьком опыте, когда впервые оказался здесь. Тогда я задержался здесь слишком надолго. Я не намерен засиживаться здесь и на этот раз. По сути, уже почти пришло время предстать перед комиссией уёбков, умолять и вымаливать, защищать своё дело, притворяться вменяемым и валить нахуй отсюда. На этот раз навсегда, потому что клянусь прахом моей покойной бабушки — я сюда больше не вернусь. Я сделаю всё, что, нахуй, угодно, лишь бы удержаться на воле. Терпеть не могу сумасшедших.