— Тш-ш. Ни звука. Вот так, мой Маленький Воробышек. Я не хотел будить тебя, — шепчу я ей на ухо, прикрыв одной рукой её рот. Стоя на коленях над ней. Опираюсь другой рукой, стараясь не давить на неё своим весом... пока что.

Она тянется к своей шёлковой чёрной маске для глаз, но я хватаю её за запястье.

— Нет. Пусть остаётся, — я возвращаю её руку обратно на бок. — Вот так. Просто расслабься. Обещаю, я не причиню тебе боли, — вдыхаю аромат у её уха и смотрю, как мурашки бегут вниз по её шее.

Она лежит безмолвно.

Я сильнее прижимаю руку к её рту, а другая скользит по её майке. Сдвигаю бретельки, обнажая её прекрасную грудь. Любуясь ею, я замечаю, как она слегка вздрагивает. Её соски затвердевают от ветерка, врывающегося в комнату через открытое окно. Не теряя времени, я беру их в ладони, ласкаю. Хочу лизнуть, попробовать на вкус, пососать её идеальные загорелые бугорки. Но я жду. Вместо этого целую её шею сбоку, затем медленно провожу языком до уха, чувствуя каждую мурашку, что появилась на её коже из-за меня.

Блядь, ты пахнешь именно так, как я и представлял.

Мой напряжённый член твёрдо упирается в джинсы. Я расстёгиваю ширинку, убираю руку с её груди и беру свой член, высвобождая его из боксёров. Раздвигаю её ноги коленями и к своему удовольствию обнаруживаю, что на ней нет нижнего белья.

— Ты знала, что я приду? — шепчу и снова провожу языком по её шее.

Я знаю, что она не может ответить с моей рукой закрывающий её рот, но это, мать её, не имеет значения.

Я знаю, ты хочешь этого так же сильно, как и я, не так ли?

Провожу рукой между её ног и медленно, нежно вожу пальцами вверх и вниз. Я не хочу быть грубым, пока нет. Времени на это предостаточно.

Чтобы взять то, чего я так жаждал. То, что она поклялась никогда не отдавать так легко... не после её прошлого. Я, блядь, помнил это.

И я, блядь, открыл бы для неё совершенно новый мир. Мир, в котором я навещал бы её ночью, когда мне нахуй заблагорассудится, и брал бы её снова и снова.

И ты бы ждала меня, не так ли?

Ты бы наслаждалась украденными моментами так же сильно, как и я.

Она каждую ночь оставляла бы окно незапертым в надежде, что я приду. Три летних месяца каждого года, проведённые с ней, подарили мне лучшие воспоминания в моей жизни.

Я подмечал, как она стоит там, с раздвинутыми шторами, обнажённая, надеясь, что я смотрю, — и я, блядь, смотрел. Каждое лето я наблюдал.

Она поворачивалась ко мне спиной, дразня меня, прежде чем лечь в кровать и уснуть. Я ждал. Обычно требовалось тридцать минут, чтобы она полностью отключилась. Затем я взбирался на крышу и пробирался через её окно, пробуждая её лишь тогда, когда мой член был уже глубоко внутри её жаждущей киски.

Это была игра, в которую мы обожали играть. Игра, которая нравилась ей.

Я подсчитывал её противозачаточные таблетки и проверял, достаточно ли их ушло с моего последнего визита... и если вдруг оказывалась одна лишняя, я клал её на язык и всовывал ей в рот, смачивая её достаточно только своей слюной, чтобы она могла легко её проглотить.

Нам было всего по семнадцать, слишком молоды, чтобы рисковать и позволить ей забеременеть. Я не хотел, чтобы она беременела, пока всё ещё жила со своим отцом. Он был абьюзивным куском дерьма. А она была слишком напугана, чтобы уйти. Я знал, что таблетки она получала от своей старшей кузины. Я видел, как та привозила их ей. Я нашёл имя её кузины на рецепте, когда ночью рылся в её мусорных корзинах.

Я был ебать как одержим ею.

Кровавые тампоны говорили мне, что таблетки работают. Иногда я подносил их к лицу и вдыхал её запах.

Тампоны никогда не останавливали меня от того, чтобы пролезть через её окно и взять то, что принадлежало мне. Я заставлял её сосать мой член, а её стоны говорили мне, что ей нравилось, когда её таинственный незнакомец навещал её и показывал свою любовь каждую летнюю ночь. К тому времени, как нам исполнилось восемнадцать, кровь больше не удерживала меня от того, чтобы входить в неё. На самом деле, вид крови, размазанной по её бёдрам после того, как я трахал её так грубо, охуеть как заводило меня.

Она была моим освобождением. Моим побегом от реальности. Моим побегом от ебанутой жизни, которую я вёл. И вся красота этого была в том, что она никогда не останавливала меня. Она никогда не говорила «нет». Она никогда по-настоящему не сопротивлялась, потому что я был и её побегом тоже.

Так продолжалось каждое лето с семнадцати до двадцати одного года, пока однажды у меня не осталось выбора, кроме как уйти. Во время своего последнего визита я оставил ей кое-что на память.

Прощальный подарок.