Я ухожу в свою комнату и засыпаю. Рассвета долго ждать не приходится, и вскоре он будит меня на новый ёбаный день в этой дыре.

Моя постоянная гостья выходит меня поприветствовать. Она подпрыгивает вперёд, не сбиваясь с ритма. Я смотрю, как она взмахивает своими крошечными чёрными крылышками и делает свой выбор. Подобно солдату, отступающему после дня в карауле. Она решает оставить меня одного в моей выбеленной комнате. Единственном месте во всём этом заведении, где я могу остаться наедине со своими мыслями, без того чтобы меня кто-то тревожил. Сомневаюсь, что она вернётся. В конце концов, у меня не осталось хлеба, чтобы её кормить. Вчера во время ужина хлеб не подавали. Может быть, подадут сегодня, и тогда, возможно, завтра я увижу её снова. Может быть, завтра она вернётся проверить, не нашлось ли у меня ещё еды.

И вот наступило завтра и пролетело. Вообще-то, прошло три дня, что удивляет меня, ибо дни в этом месте приходят и уходят мучительно медленно.

Я вижу её каждое утро сразу после рассвета. Она появляется у моего окна. Её лапки цепляются за перекладины. Часто она слишком напугана, чтобы залететь внутрь. Я кормлю её крошками, которые припрятал от вчерашнего ужина, точно так же, как и всегда. Другие пациенты — да хуй с ним, я буду называть вещи своими именами, — заключённые, всегда смотрят на меня странно, когда я собираю крошки и заворачиваю их в салфетку, чтобы унести в свою комнату.

Я хмуро смотрю на них. Пошли они. Им не нужно знать все тонкости и детали моих дел. Это был мой ужин, и я делал с ним что хотел. У меня есть маленький друг. Я наблюдаю за ней каждый день, и со временем её уверенность растёт. Она смотрит на меня и впрыгивает в комнату, усаживаясь на подоконник. Я заманиваю её ближе. Она решается и устраивается на тумбочке у моей кровати, склёвывая крошки, которые я уже приготовил для неё. Она слушает, как я говорю.

— Я лишь притворяюсь, чтобы выбраться отсюда, — признаюсь я.

Её грудка поднимается и опускается, а её бусинки-глазки смотрят на меня. Клюв наклоняется, намекая на ещё крошек. Я насыпаю немного из пальцев и смотрю, как они сыплются на стол, словно крошечный слой рая. Хлеб в этом месте всегда свежий. По крайней мере, это единственное, что меня здесь, по правде, устраивает. Я бывал и в таких местах, где хлеб был чёрствый, а еда — дерьмо.

Москва временами могла быть пиздец какой дырой. Психушки не содержатся. Они для лузеров общества. Для отбросов. Для тех, кто настолько ёбнутый, что редко когда снова видят белый свет. Но не я. Я выберусь из этого места.

Они думают, раз у нас психические расстройства, значит, и вкусовые рецепторы у нас тоже не существуют. У нас у всех могут быть свои тараканы, но мы всё ещё можем оценить хорошую еду.

Я снова отвлёкся.

О чём это я?.. Птица. Мой маленький воробушек.

Да, мой маленький друг. Я назвал её Нэт, в честь Натали, конечно же. В честь моей чертовски прекрасной Натали. Крошечная птичка — это прекрасный воробей, прямо как моя девочка, так что это логично. Моя птичка составляет мне компанию, но я жажду снова увидеть моего настоящего Воробушка. Семь лет — это охуеть как долго. Семь лет, проведённых в психушках, переезжая из одной в другую.

Короткие ножки маленького воробья забавляют меня. То, как она скачет тут. В отличие от моей прекрасной Натали, этот воробушек — крепкий малыш. Как этот маленький толстый уёбок летает, я никогда не пойму.

Опять это время — скоро она должна быть здесь. Уже почти рассвет. Я накормлю её крошками и расскажу ещё секретов. Кажется, обычно проходит несколько мгновений после рассвета, прежде чем она появляется. Я считал минуты раньше, секунды... это никогда не точно. Ей нужны новые часы.

Ха!

Я сам себя развлекаю. Мои плоские шутки несмешные, но мне они уморительны. Скоротать время помогает умение угорать над любым случайным дерьмом.

Предаваться фантазиям.

Эти блёклые стены до пизды как надоели.

Сам ад показался бы весёлым для такого, как я, но только не это место. Оно, кажется, высасывает из человека всю жизнь. Любая крупица здравомыслия, что у кого-то была, давно испаряется после пары месяцев в этом месте.

Вот дерьмо, ты здесь, мой маленький друг.

— Как дела, красавица?

Почему ты так на меня смотришь?

— Вот твоя еда. Ешь. У тебя есть тридцать секунд.

Почему она не ест? Что за хуйня? Ты что, неблагодарная?

— Я сказал, ты что, неблагодарная?

Я смахиваю крошки со стола. Она меня взбесила. Уёбыш. Взмах крыльев — и она уже рвётся к щели в окну. Я преграждаю путь. Никакого побега.

Ты меня не покинешь. Я тебя напугал. Я знаю, что ты не вернёшься. Если я сейчас тебя отпущу, ты больше никогда не придёшь.

Так они и делают.

— Ты, блядь, не вернёшься! — кричу я.

Дерьмо, мне нужно быть потише. Мне нужно вести себя нормально. Изображать здравомыслие, иначе меня никогда не выпустят.

— Это твоя, блядь, вина. Маленькая ёбаная сучка, — я не могу с собой совладать.

Не могу это остановить.

Моя рука протягивается и вжимает птицу в стену.

— Дерьмо. Нет. Мой маленький друг. Что же я наделал? — я наклоняюсь и беру её на ладони.

— Прошу. Только не это. Нэт? — моё сердце бешено стучит.

Неужели я только что... убил своего единственного друга?

Я чувствую незнакомую эмоцию. Не уверен, что это. Я знаю грусть... но это ощущается как нечто большее... одиночество вернулось в моё сердце. Без моей маленькой спутницы я снова один в этом месте, и винить могу только себя. Моя ярость, она всё пиздец как портит.

Я ненавижу себя. Ненавижу эту часть себя, но именно благодаря этой части я выжил — и за это благодарен. Даже признателен. Блядь, я так разрываюсь. Тьма поглощает меня, но это единственная причина, по которой я всё ещё живу, всё ещё дышу. Единственная причина, по которой моё сердце всё ещё бьётся.

Стоп.

Её крошечные глазки смотрят на меня.

Моё дыхание становится прерывистым. Облегчение затопляет мою душу. Она жива.

Я притягиваю её ближе и осматриваю, пропуская её шелковистые перья сквозь пальцы, и понимаю, что я, нахуй, повредил её крыло. Я сломал его.

— Медсестра Коннистон, — зову я в коридор, по-прежнему держа моего воробушка на ладонях.

— Что случилось, Дмитрий? — она подбегает к моей двери.

Они всегда так делают, стоит кому-то из нас позвать. Обычно это потому, что псих может крикнуть, когда собирается сделать какую-то ебанутую хрень. Часто это предвестник суицида. Но я не из таких. Я не ёбаный псих.

— Вы не могли бы войти? — спрашиваю я.

— Ты знаешь, нам не положено, — отвечает она.

— Я не псих, вы в безопасности, — улыбаюсь ей.

— Ладно, но только на минутку, — она улыбается в ответ и заходит в мою комнату.

— Мне нужна ваша помощь, — я показываю ей моего маленького раненого друга.

— Это та птичка, что к тебе прилетает?

Я киваю и раскрываю ладони, чтобы показать ей травму птицы.

— Она влетела внутрь слишком быстро и ударилась о стену. Мне нужна небольшая коробка, чтобы держать её там, пока она не поправится.

— Ты знаешь, что вам нельзя заводить питомцев.

— Это дикая птица. Не питомец. Если я выпущу её обратно, она станет добычей для птиц покрупнее. Пожалуйста, сестра Коннистон, я больше ни о чём не попрошу, — я опускаю голову и смотрю на неё снизу вверх, только глазами, переводя взгляд с её губ снова на глаза. Мне приходится повторить этот приём лишь дважды, прежде чем она сдаётся.

— Хорошо. Я сейчас вернусь.

— Спасибо вам.

Сажусь на край кровати и жду, когда медсестра вернётся с коробкой. Не могу поверить, что позволил себе так разозлиться. Я так хорошо держался, оставался таким спокойным. Я даже месяцами не выходил из себя с другими пациентами. Нельзя допустить повторения этих вспышек гнева, иначе я застряну здесь ещё на полгода.

Я пристально смотрю на картонную коробку перед собой в своей слабо освещённой комнате. Шторы задёрнуты, создавая атмосферу уединения и тишины. Здесь только я и мои мысли, сплетённые в хрупком танце, что зеркалит хрупкость крошечного существа в её импровизированном убежище.

Мой разум — лабиринт спутанных эмоций и хрупкого здравомыслия, что скрещивают мечи в битве с моей легко пробуждаемой безумностью. Биполярность — лишь одна из моих многих проблем с психикой. Мой разум — это ежедневная зона боевых действий, битва правильного с неправильным.

Я нахожу утешение в присутствии моей маленькой птицы. Её сломанное крыло — отражение моей собственной израненной души. Я наблюдаю, как она борется за выживание, и искра надежды вспыхивает во мне, когда я осторожно протягиваю руку и открываю створки коробки.

Зрелище, которое разбивает и одновременно исцеляет моё сердце. Птица лежит беззащитная и беспомощная, её перья взъерошены, а глаза затуманены болью. Я бережно протягиваю дрожащую руку и глажу её мягкое оперение, моё прикосновение — жест утешения и сочувствия.

Не могу поверить, что позволил своим ёбаным демонам причинить вред такому хрупкому созданию.

Мир за пределами этих четырёх стен кажется далёким и незначительным, словно он существует лишь для того, чтобы терзать мой больной разум. Но в этом ограниченном пространстве, в этом царстве безмолвия, я обретаю цель. Я — хранитель этой раненой души, на меня возложена задача вернуть её к здоровью, так же как я пытаюсь исцелить свой собственный надломленный дух — и свой собственный блядский рассудок.

Дни тают в ночах, а время теряет всякий смысл, пока я хлопочу о нуждах моей маленькой птицы. Я тщательно смешиваю питательные смеси из зёрен, которые сестра Коннистон всегда приносила с собой, чтобы заключённые могли кормить диких птиц и ухаживать за садом. Я прихватил пригоршню — большую. Мне хватит на целую неделю. Сестра Коннистон заходит проверить, всё ли с ней в порядке. Похоже, она не так уж плоха, в конце концов.

Мне удаётся пропитать воду крошечным комочком салфетки и бережно приподнять её клюв, чтобы предложить питьё. Я убираю коробку, удаляя любые следы помёта, создавая среду чистоты и комфорта. Если бы я только мог сделать то же самое для себя в своём родном доме.

В эти мгновения нежности мои собственные тревоги отступают, затмеваемые чувством ответственности и преданности. Хрупкость птицы становится зеркалом, отражающим мою собственную уязвимость, и, врачуя её физические раны, я нахожу проблеск утешения для невидимых шрамов, обезобразивших мой разум. Я смотрю вниз на татуировки птиц, скрывающие мои собственные физические шрамы.

Я вижу, что мой маленький друг спит. Сон влечёт и меня, и вместе мы оба погружаемся в покой.

Солнце просачивается в мою комнату, как это бывает всегда. Я сползаю с кровати, как всегда, и иду в туалет напротив моей комнаты. Это не совсем личный санузел, но это лучше, чем пиздовать в конец коридора, как приходится многим другим. Возвращаюсь в комнату и хватаю своё мыло. Я никогда не забываю взять мыло с собой, но сегодня я более заторможенный, чем обычно. Забота о моём маленьком друге — дело нелёгкое, и частые пробуждения, чтобы проверить, всё ли с ней в порядке, пока она спит, не дают мне как следует отдохнуть.

Я снова иду в туалет. На этот раз с мылом в руке. Я открываю оба крана и жду, когда вода смешается до комфортной температуры, и смачиваю лицо. Вожу по нему круги мылом, а затем снова смываю водой. Я встряхиваю головой, разбрызгивая немного холодной воды на волосы, и собираюсь идти за завтраком.

Я понимаю, что был так одержим желанием отлить, что забыл проверить, как там моя птичка.

Быстрыми шаркающими шагами я возвращаюсь в свою комнату и направляюсь прямиком к домику моего маленького друга — её картонной коробке.

Её нет. Её, сука, нет. Я готов взреветь так, что вся эта долбаная психушка содрогнётся.

Я слышу шум из дальнего конца коридора. Кучка психов чему-то обрадовалась — нутром чую, это они забрали мою, блядь, птицу. Если они ей навредили, клянусь, нахуй, Богом, я их прикончу.

Я врываюсь в комнату и вижу одного из них, которого знаю только как Алексея. Он сжимает её в своих руках.

— Отдай её мне! — требую я.

— Что тебе от такой птички? Ты же её не выебешь, — он насмехается надо мной, и все они хохочут.

— Нет, но я могу тебя самого перегнуть и выебать, если захочу. Тебе ведь этого не хочется, да? А теперь отдай мне мою, блядь, птицу.

Я вцепляюсь ему в глотку и с силой вдавливаю кадык.

— Расслабься, чувак. Забирай свою ёбаную птицу, — он швыряет её в сторону двери.

Я предвидел его действия — разворачиваюсь и ловлю её, прежде чем она ударится о пол. Ярость накатывает, и всё, что я вижу — это яростный красный туман.

Я засовываю свою девочку в карман брюк, чтобы обезопасить её. Она иногда любит спать там — там тепло и уютно. Затем я снова поворачиваюсь к нему, хватаю за голову и вжимаю в стену. Его нос разрывается с лёгкостью. Не удовлетворившись, я повторяю действие и впечатываю его лицо в стену во второй раз.

— А вы все, завалите ебальники, или я приду за всеми вами. Вы меня слышите? — я угрожаю троим, которые трясутся, наблюдая, как их дружок, Алексей, получает пиздюлей. Они знают, что ничем не смогут ему помочь. Они все слишком хрупкие телом и разумом.

Остальные психованные смываются и бегут, спасая свои жизни. Я разворачиваюсь и ухожу из комнаты Алексея. Вынимаю свою маленькую подругу из кармана и несу её обратно в свою комнату. Я возвращаю её в безопасность её маленького картонного дома.

С течением дней я слежу, затаив дыхание, за признаками улучшения. Постепенно крыло птицы заживает, и её глаза вновь обретают прежний блеск. Её дух, некогда подавленный болью, теперь проявляется вновь, наполняя комнату энергией, что преодолевает границы нашего общего пространства.

Мой маленький крылатый друг, возможно, чувствуя мои противоречивые эмоции, на мгновение замирает, глядя на меня своими крошечными тёмными глазами, полными благодарности и понимания. И в этом мимолётном обмене взглядами я обретаю чувство связи, которое исцеляет осколки моей собственной разбитой психики.

И вот, когда она клюёт крошки, что я принёс ей с ужина, меня охватывает чувство глубокого удовлетворения. Я стал кормильцем, питающим не только её тело, но и её дух.

Но пока она ест, меня пронзает внезапное осознание. Её крыло зажило, силы возвращаются к ней. Я понимаю, что пришло время отпустить, вернуть её в дикую природу, где ей и место. Эта мысль сжимает мне сердце. Я так привязался к этому хрупкому созданию, найдя утешение в его присутствии.

Я смотрю на Нэт, наблюдая за её изящными движениями и проблеском жизни в её глазах. Коробка, когда-то бывшая убежищем, стала временной клеткой. Теперь мне ясно: моё желание защитить её перешагнуло границы её собственных потребностей. Она заслуживает свободы, открытого неба и возможности жить полной жизнью в своей естественной среде, воссоединившись со своей семьёй. Прямо как животные на дедушкиной ферме — им нужно быть среди себе подобных, чтобы процветать, иначе, прямо как мы, люди, они легко могут впасть в тоску.

Моя одержимость птицей должна закончиться. Мне нужно уйти. Так же, как я ушёл от моего настоящего Воробушка. Но это другое. Семь лет прошло, и мне нужно снова увидеть её, больше всего на свете.

Я делаю глубокий вдох — пришло время проститься, сказать до свидания моей пернатой спутнице. Она давала мне цель в эти трудные времена. Без неё последние месяцы были бы такими одинокими. Медленно я протягиваю руку к коробке, мои ладони дрожат, и бережно заключаю её в пригоршню.

Мы делим мимолётное мгновение связи, наши взгляды встречаются на краткий миг. Я шепчу слова благодарности и поддержки, передавая свою признательность за утешение, что она мне принесла. Я целую её в пернатую головку и несу к окну, позволяя лучу солнечного света ласкать её оперение, как это только что делали мои губы.

Она заслуживает счастья.

Стоя на пороге между неволей и свободой, я раскрываю ладони, предлагая ей вновь обрести мир за окном. Моя маленькая Нэт в облике птицы колеблется, словно ощущая всю значимость этого мгновения, но наконец вспархивает, расправляет крылья и устремляется в необъятную высь.

Я слежу за ней с горьковатой улыбкой, видя, как она присоединяется к сородичам в танце свободы. В это мгновение я понимаю: мой поступок — не просто дарование воли ей, но и освобождение той части меня, что вечно боялась отпускать. Не только птицу, не только людей, но и свою травму. Может, однажды я научусь отпускать. Я знаю — это случится не в скором времени. Я не настолько, блядь, наивен.

Когда птичка исчезает из виду, во мне воцаряется глубокая тишина. Я вспоминаю, что, подобно птице, тоже обладаю силой преодолевать преграды, исцелять свою израненную душу и открывать бесконечные возможности, что ждут впереди.

Закрыв окно, я отворачиваюсь от пустой коробки — теперь это уже не символ заточения, а напоминание о преображающей силе сострадания и стойкости. Заботясь о крошечном существе, я взрастил и осколок собственной разбитой души, обретя силы начать собственный путь исцеления. Чувствую, будто сам себе, блядь, психотерапевт. Прямо сейчас. Прямо здесь.

Я делаю глубокий вдох, наполняя лёгкие новорождённой надеждой, и с обновившейся решимостью понимаю: если встреча с комиссией пройдёт хорошо, то мир ждёт моего возвращения. Завтра у меня заседание комиссии. Я просто надеюсь, что смогу сохранить этот внутренний покой и пронести его через всё заседание, и даже — наружу. В настоящий, ёбаный мир. Я хочу стать лучше — по крайней мере, в этот момент, кажется, я действительно этого хочу.