Я храню её телефон в своей дорожной сумке с кодовым замком. Я позаботился отключить те дерьмовые приложения для отслеживания, которые её бывший парень заставил её установить. Каждые несколько дней я включаю телефон, чтобы она могла убедить друзей, что с ней всё в порядке и она живёт своей собственной жизнью.
В момент, когда я включаю телефон, он вибрирует от дюжины сообщений, затопивших экран.
Все они от одного человека — её подлого бывшего парня, Николая.
Ник: Ты, мелкая сука, отвечай, когда я пишу тебе.
Ник: Что, блядь, происходит? От тебя нет вестей неделями.
Ник: Наталья!
Ник: Детка, пожалуйста, ответь.
Ник: Думаешь, ты хитрая, да? Я выпущу из тебя кишки, как из рыбы, когда ты попадёшься мне в руки.
Ник: У тебя есть двадцать четыре часа, после чего я пойду тебя искать.
Ублюдок не сдаётся. За последние недели он отправил сотни сообщений на её телефон. Это должно прекратиться. Это необходимо прекратить.
Я смотрю на его фото в профиле. На нём он с косяком в одной руке и стопкой водки в другой. Ничего особенного. Он — типичный русский мужик. Думает, что он альфа. Думает, что особенный. Думает, что владеет МОЕЙ девочкой.
— Как ты вообще связалась с таким куском дерьма, как он? — спрашиваю я свою прекрасную девочку, пока она отпивает глоток мангового сока из стакана, что я ей налил.
— Не знаю. Я была молодой. Наивной. Ты же знаешь, через что я прошла. Он появился, как рыцарь на ебучем белом коне в сияющих доспехах. Он убедил меня, что он другой, и я повелась на это.
— Он заставлял тебя работать у шеста в «Саша»? — я истязаю себя этим вопросом.
— Конечно, заставлял. Я не хотела этого. Я хотела жить той жизнью, которую выбрала сама. Я никогда не выбирала это. Я хотела вернуться в университет и учиться. Хотела писать. Путешествовать, — она смотрит на меня с тоской в глазах.
— Кусок ёбаного дерьма. Он не заслуживает того образа жизни, который имеет. Принуждать молодых девочек танцевать для старых извращенцев. Мужиков, которые трогают, хватают и не принимают «нет» за ответ.
— Их заставляют оказывать «дополнительные услуги». Многих.
— Тебя тоже? — я сглатываю, готовясь к её ответу.
Она кивает.
— Один из деловых партнёров Ника сделал предложение, от которого тот не смог отказаться. Он продавал меня ему несколько раз прошлым летом, — она одним глотком допивает остаток мангового сока.
Моя кровь закипает, и ярость внутри заставляет меня выплеснуть её, ударив кулаком в стену. Лето — это, блядь, наше время года. Лето всегда было нашим. Этот кусок дерьма продал нечто драгоценное. И за это ему придётся заплатить.
Я начинаю набирать ответ ему с её телефона.
Наталия: Я в домике у озера на мысе Ксавьера. Прости. Мне нужно было собраться с мыслями. Приезжай один, пожалуйста...
— У тебя есть... ласковое прозвище для него? Как ты подписываешь сообщения? — я ненавижу задавать эти, блядь, вопросы. Это делает её отношения с ним слишком реальными.
— Я просто подписываюсь «Нэт». Ты можешь посмотреть мои старые сообщения. Они все одинаковы, — отвечает она.
Я не знаю, радоваться мне за неё или быть совершенно разбитым. В ней нет ничего особенного для этого куска дерьма. Она просто Нэт.
Нахуй его.
Для меня она особенная.
Она мой Воробушек.
Я завершаю сообщение и жму «отправить». Статус «Доставлено» скрепляет первую часть моего плана по избавлению Наталии от этого отвратительного создания раз и навсегда.
Наталия нервничает, пока мы сидим и ждём стука в дверь. Её беспокойные руки и то, как она постоянно меняет позу, говорят достаточно.
Это меня бесит.
Это вызывает во мне ярость такую свирепую, что я с нетерпением жду его прибытия.
Его нужно наказать.
— Не нервничай, мой Воробушек, — я провожу пальцами вдоль её линии подбородка.
— Он опасный человек.
— Настолько опасный, что его друг пытался тебя изнасиловать?
— Его друзьям прощают их преступления. Вряд ли ему вообще было бы достаточно важно, чтобы поверить мне, — отвечает она.
— Прости. Я не должен был так говорить. Мне важно. Я бы поверил тебе. Я, блядь, видел его своими глазами. Никто не заслуживает такого. Боюсь спросить, но... с тобой такое случалось раньше? Кроме, ну знаешь... Того Мужика, — желчь подступает к горлу, и я не понимаю, зачем задал ещё один вопрос, ответа на который боюсь.
— Сам Ник.
Этого достаточно, чтобы мой разум заполонили мерзкие картины того, как он берёт её силой. Его отвратительный член входит в мою драгоценную девочку снова и снова, пока её болезненные крики «хватит» остаются без ответа. Она ни разу не попросила меня остановиться, а я бы остановился. Это заставляет меня задуматься — почему? Было ли это потому, что она настолько привыкла, что мужчины пользуются ею, что знала: слово «нет», слово «хватит» на самом деле не значат ничего для большинства из них?
— Блядь, Воробушек. Пожалуйста, скажи, что ты не видишь меня в том же тёмном свете, что и его?
— Нет. Не вижу.
— Обещаешь?
Она кивает.
— Пообещай мне, поклянись, что ты не воспринимаешь меня как его. Что все те летние ночи, когда я любил тебя... когда мы занимались любовью... ты хотела этого. Я всегда думал, что ты хотела. Ты никогда не говорила «нет». Ты никогда не просила остановиться. Ты знала, что это не твой монстр. Ты знала, что тебя любил мужчина, навещавший тебя во сне. Прошу, Воробушек. Прошу, поклянись, что тебе те ночи нравились так же сильно, как и мне, — я умоляю, как слабый человек.
— Обещаю тебе, Дима. Те летние ночи, когда ты приходил ко мне, заставляли меня чувствовать себя любимой. Они помогали мне сбежать от реальности. Когда я лежала с закрытыми глазами и повязкой на лице, не зная, кто ты, я могла представлять, что мужчина, занимающийся со мной любовью, — мой идеальный принц. Возможно, ты контролировал ситуацию, но я тоже чувствовала контроль. Осознание, что именно моё тело возбуждало тебя. Что это я делала тебя счастливым, настолько счастливым, что ты приходил каждую ночь на протяжении трёх месяцев — каждое лето. Сначала я беспокоилась, пока не поняла, насколько ты был нежен. Ты тоже был моим спасением, Дима. Иногда я изо всех сил старалась не заснуть, чтобы подглядеть в щель под повязкой твоё лицо, и однажды мне удалось разглядеть тебя, когда ты проникал через окно, но на тебе была маска. Я знала, что это не Тот Мужик. Я знала, что это был мужчина, которого я хотела. Моя таинственная летняя любовь. Я благодарна тебе за те ночи. В моих глазах ты был прекрасным принцем, — её голос выдаёт эмоции, переливаясь от высоких нот к низким, от ровного к срывающемуся.
— Скажи, ты была разочарована, когда узнала, что я — твоя таинственная летняя любовь? — я сглатываю, запихивая поглубже свою гордость, задавая этот убогий вопрос в жалкой попытке утешить своё эго, но также и из настоящего страха разочаровать тебя.
— О боже, нет, ты был всем, о чём я когда-либо мечтала, и даже больше. Тёмные волосы, глаза, татуировки, высокий, мускулистый, но без торчащих во все стороны вен. Звучит банально, но, когда я смотрю на тебя, я вижу перед собой мужчину своей мечты.
— Значит, я всё ещё твой принц? — спрашиваю я.
— Мх-м, — отвечает она, улыбаясь своими мягкими, идеальными губами.
— Тогда ты — моя принцесса, и чтобы ты знала, ты была и всегда будешь девушкой моей мечты. Женщиной моей мечты. Всем, о чём я мечтал, — говорю я ей, и каждое слово — правда.
Она позволяет моей руке опуститься на колени, и я сжимаю её.
Ты инициируешь близость?
Это застаёт меня врасплох, и мой член мгновенно твердеет.
Она наклоняется ко мне и прикасается своими мягкими нежными губами к моим. Её аромат ударяет в меня и напоминает о всех тех летних ночах.
— На тебе твои духи, — шепчу я.
— Чужие что ли мне носить? — она смеётся.
— Нет, глупышка. Те самые духи. Которые ты наносила теми летними ночами.
— Они до сих пор мои любимые.
— Как называются? Может, куплю тебе ещё.
— «Sapphire Stone Blue».
— Ты единственная девушка, на которой я чувствовал этот аромат. Знаешь, что это значит? — глажу её волосы, позволяю пальцам скользнуть по плечам и коснуться правой груди.
Она качает головой.
— Это значит, что ты уникальна. Большинство женщин носят одни и те же духи. Это не оставляет простора для фантазии, когда все пахнут одинаково. Но ты... твой аромат всегда сражал меня наповал, перехватывал дыхание, даже без духов. У тебя такой сладкий, природный запах. Он чувственный. Он возбуждает меня, — говорю, держа её волосы, вдыхая её, затем прижимаюсь ноздрями к её шее, снова и снова впитывая её запах.
Какого хуя?
Стук заставляет меня вздрогнуть.
Он добрался быстрее, чем я ожидал.
Сука.
Я перепроверяю окна — шторы всё ещё задёрнуты. Я был так поглощён своей драгоценной пташкой, что забыл, что вообще писал ему. Время пролетело гораздо быстрее, чем я осознавал.
— Ты откроешь дверь. Я буду прямо здесь, как тогда, когда мы навещали пациента медсестры, — шепчу я Наталии, прижимаясь спиной к стене и хватая монтировку, что припрятал за вешалкой.
Я задерживаю дыхание, пока она открывает дверь. Я не уверен, на чьей она стороне на самом деле. На его или на моей. Но после всех наших разговоров, всех наших занятий любовью и той ужасной истории, что связывает её с ним, в сравнении с нашей сладкой историей любви, несомненно, она никогда не выберет его — особенно после того, как мы доверили друг другу свои самые тёмные секреты и совершили вместе самые мрачные поступки. Нет ничего, что создавало бы более нерушимую связь, чем совместное убийство.
Дверь отворяется, и я вижу лишь тяжёлые ботинки, пересекающие порог.
— Нэт, ты возвращаешься домой со мной, — хриплый грубый голос с русским акцентом обращается к моей девочке.
— Не хочешь ли просто войти, пожалуйста, Николай? — тихо и несколько соблазнительно говорит она.
— Что ты тут делаешь, Наталья? Твоё место дома, со мной. Двадцатиминутная поездка заняла у меня почти час в этот, блядь, снегопад. Хватит, нахрен, дурака валять, бери свою сумку и тащи свою задницу на улицу в мою машину сию же минуту, пока я не поволок тебя за волосы силой! — требует он.
— Ник, пожалуйста, послушай. Нам нужно поговорить. Тут горит камин и овчинный коврик, будто специально для тебя приготовлен, — Наталия пытается его уговорить, но слушать, как она для этого использует флирт, вырывает моё грёбаное сердце прямо из груди.
— Какого чёрта ты сделала со своими волосами? Ты похожа на одно из тех жалких животных. На долбанного осла. Жалкого осла с убогой фермы, вроде той, к которой принадлежит этот домик у озера. Я думал, ты лучше этого. Ты моя девочка, или теперь ты, блядь, ослица, Наталья Петрова? — спрашивает он и затем громко смеётся.
С меня хватит. Нахуй этого типа.
Я хватаю монтировку и выползаю из домика через маленький проём, который дед построил для подачи дров, чтобы не таскать щепки по всему полу. Он выводит меня к задней части домика. Я крадусь бесшумно. Я слышу их голоса. Наталия не знает, что я снаружи, и продолжает пытаться затащить этого мерзкого зверя внутрь. Но всё нормально — ей больше не нужно заманивать его в дом. Он встретит своего создателя снаружи.
Я замечаю его машину. Этот тупой уёбок и вправду приехал один.
Я продвигаюсь медленно, тихо, шикая на собственные ноги, пока ступаю по свежему снегу. Он отказывается быть тихим и настойчиво хрустит под моими ботинками.
На заключительном этапе моего приближения он оборачивается и видит, как монтировка в моей руке взмывает вверх и обрушивается на его лысый череп. Кровь тут же хлещет потоком. Он разворачивается, чтобы бежать к своей машине, но я преграждаю путь и бью снова. Внезапная острая боль пронзает мой бок.
Я заношу руку и снова бью его по голове. Он бежит в лес. Я вижу это — блестящее лезвие в его руке отражает лунный свет. Боль в боку — от лезвия. С него капает кровь. Уёбок пырнул меня.
Теперь пора доставать тяжёлую артиллерию, в прямом смысле. Я шагаю обратно к задней стене дедова домика у озера и пытаюсь ввести код на кодовом замке, прикреплённом к стене. Свирепая зима заморозила цифры намертво.
Только не сейчас, сука. Твою мать.
Я вспоминаю трюк, которому научил меня дед, и прикрываю цифры ладонями. Делаю несколько глубоких вдохов, от которых рёбра болят, а кожа жжётся, как сволочь, но выбора нет. После нескольких выдохов горячего воздуха на цифры, я ввожу код, и ящик на стене открывается. Меня встречает вид ружья и патронов, которых хватит, чтобы уложить целую стаю волков, — пора на охоту.
Я бросаюсь в лес на поиски Николая. Выследить его нетрудно — дорожка крови с его головы выдаёт его местоположение. Хотя я уверен, что первые капли крови на снегу были моими. Должно быть, они капали с его лезвия.
— Беги, зайка, беги, беги, беги. А вот и охотник с, блядь, дедовым ружьём5, — я слишком громко смеюсь, и холодный зимний воздух врывается в открытую рану, посылая ударную волну боли по всему боку, но я продолжаю двигаться вперёд, прижимая рубашку к ране.
Рука на моём плече заставляет меня вздрогнуть, я разворачиваюсь, направляя ружьё на свою следующую жертву.
— Блядь, Воробушек. Какого хуя ты здесь делаешь? О чём ты, нахрен, думала? Я чуть не застрелил тебя нахуй, — я задыхаюсь, а во рту пересыхает при одной мысли, что мог причинить вред моему Воробушку.
— Ты истекаешь кровью. Дай мне помочь, — она задирает мою футболку, промокает ножевое ранение, надавливает и накладывает толстую хлопковую повязку. Закрепляет её медицинским пластырем.
— Спасибо. Я знал, что ты мой спаситель, — говорю я ей.
— Твой дед предусмотрел всё в том ящике на стене. Там сто бинтов рядом со сотней патронов.
— Ещё бы я не знал, — усмехаюсь я.
— Вот только Нику ничего не поможет, — говорит она, игриво подняв брови с дьявольской улыбкой.
— Осторожнее, — шепчу я.
— Буду, — она целует меня в щёку и убегает в лес впереди меня, следуя по кровавому следу Николая. Из-за раны на боку я не могу угнаться за ней. Я чувствую лёгкое головокружение, но не остановлюсь, пока не найду его — живым из этого леса он не уйдёт.
— Ник, ты в порядке? — я слышу, как она говорит это громко и чётко.
Ах ты, ёбаная грязная сучка, Наталья Петрова. Мой Воробушек.
— Тш-ш! Этот псих где-то рядом, — слышу, как Николай говорит своим хриплым басом, безуспешно пытаясь шептать ей.
— Да, он — грёбаный псих, — Наталья выходит из-за дерева, позволяя мне определить местонахождение Ника.
Я подкрадываюсь ближе, и он выскакивает, чтобы схватить её.
— Наталья! — я кричу, когда его рука тянется к ней.
Наши взгляды встречаются, я смотрю на землю и киваю, подняв три пальца. Мы оба знаем, что это значит. Я поднимаю палец на левой руке, одновременно прицеливаясь. Затем второй палец, и наконец — третий.
Наталья падает на землю, как будто в обмороке. Ник выскакивает из своего укрытия за деревом.
Хм, похоже, этому куску дерьма всё-таки было не плевать на неё.
Пошёл он нахуй.
Сейчас уже поздно.
Я разряжаю оба ствола ему в грудь.
Наталья достаточно умна, чтобы откатиться в противоположную сторону, пока я палю снова и снова.
Она просто, бля, умница.
— Теперь нам нужно оттащить его задницу обратно к домику у озера, — говорит мне Наталия.
— Посмотри-ка на себя, — я смеюсь.
— Он этого заслужил. Он был опасным, никчёмным, задиристым куском дерьма и насильником, — резко говорит она и плюёт на его окровавленное мёртвое лицо.
— Я верю тебе. Ты знаешь, я всегда буду верить тебе и всегда буду защищать тебя, — отвечаю я.
— Он ударил меня по лицу, потому что я отказалась уходить с ним. Я сама хотела пристрелить его.
— Он, блядь, ударил тебя? Кусок ёбаного дерьма. Если бы я мог убить его снова, я бы сделал это, — говорю это сквозь стиснутые зубы и бью по его голове, как по мячу, перезаряжая ружьё.
— Держи, — я протягиваю ружьё Наталии. — Осторожнее с отдачей. Не хочу, чтобы ты поранилась.
— Ты можешь помочь мне его удержать?
Ты растопила моё холодное, мёртвое сердце, блядь. Ты хочешь, чтобы я помог тебе его держать. Ты хочешь, чтобы я защищал тебя и оберегал. Ты заставляешь меня чувствовать себя настоящим, блядь, мужчиной. Таким, каким мужчина и должен себя чувствовать.
Я держу ружьё так, чтобы отдачу принял на себя я, а не Наталия, пока она получает удовольствие, разряжая стволы и всаживая пули в уже замёрзший труп Николая. Это быстрый процесс, но облегчение и удовлетворение на лице Наталии заставляют меня так ею гордиться.
— Ты сделала это, — хвалю я её.
— С твоей помощью, — отвечает она.
— Я бы не поймал его без тебя. Нет, я бы не поймал его без тебя.
— Вместе. Мы сделали это вместе.
— Вместе, — повторяем мы хором и затем оба смеёмся.
— Мы, блядь, ебанутые. Ты же знаешь это, да? — спрашиваю я, наполовину шутя, наполовину серьёзно.
— Знаю, — улыбается она и берёт меня за руку.
— Ты дрожишь, — я притягиваю её к себе.
— Это зима в Москве, Дима.
— Полагаю, да, — я снимаю свою толстовку и накидываю Наталии на голову.
— А как же ты? Твоя рана. Ты замёрзнешь здесь.
— Со мной всё будет в порядке. Мы перенесём тело завтра. Это частная территория, вход воспрещён. Зимой в эти леса никто не забредает, — говорю я и обнимаю её за плечи, стараясь согреть, пока мы возвращаемся к домику у озера.
— Его никто не хватится. Вернее, хватиться могут многие. Его ненавидят больше, чем любят. У него были враги по всей России, не только в Москве. Украинские банды тоже мечтали содрать с него кожу заживо, — она улыбается, рассказывая, насколько всё-таки ненавидели Николая.
— Чёрт. Содрать с него кожу заживо было бы куда веселее для нас и больнее для него. Полагаю, мы оказали ему услугу, — я смеюсь чуть громче, чем нужно, и затем вздрагиваю, вспомнив о ране на боку.
— Дай-ка мне как следует её обработать.
Я киваю.
Наталия распаковывает медицинскую сумку моего деда, собранную на уровне военных стандартов или для апокалипсиса — со стариком можно ожидать чего угодно. Она выкладывает всё необходимое, очищает мою рану, накладывает швы и закрывает её свежими бинтами, которые обматывает вокруг моей талии.
— Ты уверена, что всё это необходимо? — спрашиваю я.
— Ты не любишь, когда твои решения подвергают сомнению, так что не подвергай сомнению и мои, — она хихикает.
— Довольна собой, да?
— Чем именно?
— Во-первых, тем, что обработала мою рану. Во-вторых, тем, что развернула ситуацию против меня. Теперь никаких вопросов, иначе Воробушек станет свирепым, прямо как я. Я вижу тебя, Наталия. Я развращаю тебя.
— Возможно, мне нравится быть развращённой.
— Хорошо, в таком случае, однажды я могу дать своё разрешение тебе стать Наталией Рушлаковой... когда-нибудь.
— О-о. Когда-нибудь. Не сейчас? Ты заставляешь меня ждать? — она дразнит меня с той же силой, с какой дразню её.
Наша перепалка продолжается, даже когда мы забираемся в постель. Мы обнимаемся. Я чувствую, как подъёмы и спады её груди замедляются, когда она погружается в сон. Я убираю её руку и ненадолго выхожу на улицу. Я смотрю на луну в небе и размышляю, как же я оказался одновременно таким везучим и таким, чёрт побери, отброшенным судьбой.
Я клялся, что тёмные дни позади, однако за последние месяцы совершил больше мрачных дел, чем за весь прошлый год — правда, большую часть того времени я провёл в заточении, вдали от общества, в Хайспринг-Холл, распевая одни и те же песни снова и снова. Главным событием того периода стало спасение моего маленького друга — моей птицы, моего второго Воробушка. А сегодня я освободил своего единственного и неповторимого Воробушка от большого злого волка в её жизни. Спас её от кошмаров, что он ей принёс.
Я возвращаюсь в домик у озера и медленно, бесшумно открываю дверь, чтобы не разбудить её.
Рана болит, как сволочь. Кровь проступает на поверхности повязки, но это меня не остановит — я стягиваю с неё трусики, пока она спит, и ввожу свой член в её киску, как делал это сотни раз прежде.
— Тебе больно? — она шевелится и тут же спрашивает о моей ране.
— Не настолько, чтобы я перестал делать тебя своей.