Мы просыпаемся на рассвете, когда утреннее солнце поднимается и заливает мою квартиру лучами солнца. Правду говорят — грешным покоя нет. Я усмехаюсь своей же глупости. Тому, насколько я всегда был и останусь придурком.
Да и хуй с ним, я приму своего внутреннего задрота.
Я смотрю на свою девочку и понимаю, что мы пережили нашу сумасшедшую рождественскую ночь. Теперь предстоит пережить Рождество с семьёй Рушлаковых.
Пиздец, это будет весело. Я не могу оставить моего Воробушка здесь совсем одну.
Она поедет со мной.
— Ты видишься с семьёй на Рождество? — спрашиваю я свою драгоценную Наташу.
Она качает головой.
— Больше нет. С тех пор как моя мама умерла, а отчим... исчез из моей жизни, к счастью.
Я уже знал ответ, пролистав годы её постов в соцсетях. Каждое её рождество было проведено с друзьями, и никогда с семьёй.
— Теперь ты часть моей семьи. Ты проведёшь Рождество с нами на ферме моего деда, — улыбаюсь я ей.
Меня накрывает волна удовлетворения от осознания, что самая красивая девушка России — со мной. Не у Павла, а у меня. Я знаю, он охуеет, блядь, да любой бы охуел. Толстый, дьявольский ребёнок. У урода есть собственная девушка.
— Надень это, — протягиваю ей пару брюк и толстый худи. Московской зимой пренебрегать тёплой одеждой — глупо.
Она делает, как сказано, и быстро одевается. Тянется за своей косметичкой.
— Тебе не нужно наносить эту дрянь, — говорю я ей.
— Я люблю краситься, особенно на Рождество. В детстве мне не разрешали краситься. Мой отчим всегда говорил, что это делает меня похожей на шлюху и даёт мужчинам неправильное представление обо мне, — доверительно рассказывает она мне.
— Ты можешь пользоваться косметикой. Можешь краситься как угодно, но тебе это не нужно. Ты идеальна именно такая, какая есть.
Я смотрю, как она достаёт ярко-красную помаду. Она откручивает колпачок и начинает поворачивать стержень. Он становится длиннее, кажется ещё алее при свете — прямо как мой член, но в отличие от моего члена, когда она собирается прижать её к губам, я останавливаю её.
— Нет, не этот цвет. Он мне не нравится, — говорю я ей.
Она смотрит на меня с недоумением, ведь я только что сказал, что она может краситься как угодно. Но красная помада всегда напоминала мне о моей матери. И сегодня видеть её снова после нашей последней встречи было и так достаточно. Чёрт меня побери, если я буду вынужден вспоминать эту женщину каждый раз, когда смотрю на свою прекрасную девочку.
— Попробуй эту, — я протягиваю ей прозрачный блеск для губ, лежащий наверху её косметички.
Обычно я не позволил бы и без того идеальной красотке наносить косметику на её фарфоровую кожу, но сегодня Рождественский день, так что я позволю ей почувствовать себя привлекательной. Хотя моё самолюбие немного уязвлено, что одних моих слов для этого оказалось недостаточно.
Дед открыл дверь и встретил меня объятиями.
— Дима, мальчик мой, — сказал он и похлопал меня по спине.
— Рад, что ты смог приехать, Дима, — сказал Павел и одобрительно кивнул. Он был слишком занят, вытирая слюни с подбородка нашей матери, чтобы обнять меня.
Сука, как обычно, даже в Рождество она должна быть в центре внимания.
— Познакомься, это Наталия, — сказал я деду и Павлу.
— Святое дерьмо, Наталия. Та самая Наталия Петрова? Ты же долгое время жила по соседству с нами, — восхищённо проговорил Павел, глядя на мою девочку.
— Я всё ещё там живу, — сообщила она ему.
С какой, блядь, стати ты ему это говоришь? Это личное, и его это, нахуй, не касается.
По моей груди поползло жгучее ощущение.
Ебать, неужели я сейчас сорвусь. Дыши, Дима. Что там было за дерьмо из КПТ? Я, блядь, не могу вспомнить. Считай. Считай, как это делает мать. Раз, два, три, четыре, пять...
Моё дыхание выровнялось, и жжение утихло.
— Пойдём, — я беру моего Воробушка за руку и веду в гостиную, подальше от Павла. Он переключает внимание обратно на свою драгоценную мать, которая сидит, сгорбившись на стуле в столовой.
Планировка фермы довольно странная. Когда входишь в переднюю дверь, ты почти сразу оказываешься на кухне.
— Она так спроектирована, чтобы мы могли затаскивать свежую добычу прямо на кухню, не размазывая кровь повсюду, — вспоминаю слова деда, когда я спросил его об этом. Мне было всего семь или восемь, когда я наблюдал, как он швыряет туши мёртвых кроликов и пару кур в раковину, готовясь снимать с них шкуру и мыть. Я помню, как дед заставлял меня помогать, а бабка вручала мне нож, чтобы отрубить им головы. С курицей было ещё терпимо, но отрубать голову кролику казалось неправильным, даже для меня.
— Дима, мне не помешала бы твоя помощь поднять несколько камней на стену снаружи. Несколько недель назад стадо коров повалило их, когда что-то напугало их в лесу.
— Конечно, я помогу, — ответил я.
— Я тоже помогу, дед, — появился Павел и предложил свои услуги.
Удивлён, что ты оставляешь нашу драгоценную мать совсем одну.
Я следую за дедом, всё время держа моего Воробушка за руку. Не хочу, чтобы она споткнулась и упала здесь — сельская местность может быть опасной.
Я использую рукав толстовки, чтобы очистить снег с маленькой деревянной зелёной скамейки в нескольких метрах от стены, которую нужно восстановить.
— Сиди здесь, любовь моя, — говорю я моему Воробушку.
— Спасибо, — она улыбается и жестом руки подзывает меня ближе.
Я наклоняюсь, и она проводит пальцами по моей щеке, нежно целуя меня.
Это лишает меня дара речи, но заставляет улыбаться. С бешено колотящимся сердцем я подхожу к деду и Павлу, и втроём мы поднимаем камни и укладываем их на стену. Дед научил нас обоих выполнять любую работу на ферме. Фермерская жизнь стала нашей второй натурой.
Я оглядываюсь на свою девочку и вижу её улыбку. Но её взгляд устремлён не на меня.
Какого хуя? Кому ты улыбаешься?
Я слежу за направлением её взгляда и смотрю рядом с собой на Павла. Он улыбается прямо моей, блядь, девочке.
— Какого хуя, братан? — я бросаю камень на землю и толкаю его.
— В чём, блядь, проблема, Дима? — Павел кряхтит и толкает меня в ответ.
— Почему ты ухмыляешься моей девочке? Уёбище.
— Ёбаный урод. Мать была права — ты чёртов, блядь, урод. Я не смотрю на твою, блядь, девчонку, — Павел знает, как ударить больнее всего. Его слова ранят глубже, чем я предполагал. Настолько глубоко, что в мыслях я уже размозжил его блядскую голову огромным камнем и расколол череп надвое. Ему повезло, что он мой грёбаный брат — пока что. Но это может в любую секунду измениться.
— Пошёл ты, Павел, — я разворачиваюсь и возвращаюсь к моему Воробушку.
Она была слишком далеко, чтобы расслышать слова, но по моему виду поняла, что что-то не так, когда я приблизился.
— Что случилось? — спрашивает она, кажется, искренне беспокоясь.
— Чему ты улыбалась? И не вздумай, блядь, лгать мне, Воробушек.
— Маленьким цыплятам у стены. Они такие милые и пушистые, смотри, — без колебаний отвечает она и указывает на птенцов.
Пиздец. Я облажался.
Слишком смущённый, чтобы извиниться или проглотить свою гордость, я беру её за руку. Мы возвращаемся на ферму и оставляем Павла с дедом за их строительным проектом. Закончить за один день всё равно нереально, так что я помогу им снова завтра — как получится.
Вскоре они оба возвращаются, и рождественский ужин готов к подаче. Это настоящий пир. Я не ел так хорошо с прошлого Рождества, хотя, возможно, это было тем Рождеством, что я провёл здесь, на ферме. Не могу точно вспомнить. Время в моей жизни всегда словно смазывается в одно гигантское полотно.
— Дима, вы с Наталией можете переночевать в домике у озера. Именно там я провёл немало ночей, лаская твою бабушку, — он сообщил мне куда больше, чем мне требовалось знать.
— Дед! — я усмехаюсь своему любимому старику.
— Прекрасное место. Прямо у озера. Идеально для купания голышом. Но не в такую погоду. Отморозите свои причиндалы нахрен, в прямом смысле, — дед продолжает смущать меня дальше.
— Спокойной ночи, дед, — я обнимаю его и пешком отправляюсь к озеру со своей драгоценной Наташей.
Она сидит у окна и смотрит на снег, который становится всё выше на земле.
— А что, если нас занесёт снегом? — интересуется она.
— Всё будет в порядке. Дед и Павел вызволили бы нас, — отвечаю я и улыбаюсь, глядя на то, как милы бывают её вопросы.
Меня не раздражает, когда ты задаёшь такие невинные, милые вопросы — я злюсь, когда ты начинаешь копать слишком глубоко. Хотя я заметил, что рядом с тобой стал гораздо спокойнее. Ты даришь мне внутренний покой, Воробушек. Мой Воробушек. А ты даже не понятия не имеешь...
— А что случилось с твоим отцом? — она задаёт мне один из самых сложных вопросов, которые кто-либо, блядь, мог бы мне задать.
— Это долгая история. Мрачна история. Но я расскажу, если хочешь? — отвечаю я, хотя и не уверен, что смогу подобрать слова, чтобы дать ей настоящий ответ.
— Если ты уверен, то да. Я хочу знать. Я хочу узнать о тебе больше, Дима. Ты интригуешь меня, так же, как и я, знаю, интриговала тебя. Думаю, мы с тобой одного поля ягоды, — отвечает она с присущей ей грацией и улыбкой.
— Я не рассказывал об отце и о том, что случилось, с тех пор, как это лишило меня дара речи на целый год. Целый год я не мог говорить. Но я расскажу тебе... — я начинаю и допиваю остаток водки в стакане.
Она встаёт со своего места у окна и садится на ковёр перед камином.
— Садись ко мне, — она похлопывает по пушистому белому ковру, и я сажусь рядом с ней.
Я устремляю взгляд на пламя и начинаю рассказывать ей свою историю.
— Помнишь Того Мужика? Всё началось с него. После целого года, когда он принуждал меня. Заставлял делать те вещи. Заставлял нас делать это вместе, я сломался и рассказал... матери. Моей матери, хотя мне ненавистно называть её так. Слышишь, как я говорю «мать». Я часто отказываюсь добавлять «моя», если только не приходится, но это уже совсем другая история. После моего рассказа она, должно быть, передала это моему отцу. Они уже расстались, но через несколько дней он появился, требуя меня видеть. Я был, блядь, в ужасе, потому что боялся, что сделал что-то не так. Боялся, что он мне не поверит. Я гадал, не был ли Тот Мужик его другом. Я видел, как он покупал кур и яйца на этой ферме несколько раз до того, как совершил с нами то, что совершил, и даже после. Наш дом был рядом с вашим. Тот Мужик, наверное, жил неподалёку. Чтобы навещать нас так часто, как он это делал. Я был так напуган, что какое-то время перестал играть в нашем дворе. Казалось, будто он следил. Стоило мне выйти поиграть и он тут как тут. Короче, не в этом, блядь, суть. Вернёмся к моему отцу...
— Тот Мужик... это был… мой отец. Отчим, но единственный отец, которого я знала.
— Почему ты не сказала мне, когда мы трахались на днях? Когда мы во второй раз прожили наш грязный маленький секрет? — спрашиваю я её.
— Не знаю, — она качает головой.
— Ничего... не переживай. На чём я остановился... мой отец вломился в дверь нашего дома в приступе ярости и потребовал меня видеть. Не Павла — только меня. Мать открыла дверь и сказала ему уйти, потому что он был пьян. Он отказался и начал орать всякую хрень. Одну вещь я точно помню, то что он чуть не разбил стекло в гостиной, когда кричал в щель: «Верни моего сына. Хочу своего маленького ублюдка. Нашего маленького урода». Его слова вогнали меня в панику, и я побежал наверх, подальше от него. Мать, должно быть, достало его дерьмо, потому что я услышал, как дверь открывают и распахивают так, что она ударилась о стену. Я был так напуган, что чуть не обоссался, блядь. Не было ничего страшнее драки между отцом и матерью. Ничего ужаснее этого я в жизни не испытывал, если не считать Того Мужика.
— Мне жаль, Дим. Не нужно продолжать, если тебе слишком больно, — Наталия кладёт свою руку на мою и крепко сжимает пальцы.
— Всё нормально. Я хочу тебе рассказать, — успокоил я её.
Она улыбнулась мне в ответ, подняла мою руку к своим губам и нежно поцеловала.
— Моя мать ворвалась в мою комнату совершенно голая. Она швырнула в меня дорожную сумку: «Урод, собирай свои вещи, ты на время поедешь к отцу», прошипела она. Я отвернулся так быстро, как только мог, но успел разглядеть свежие порезы и красные следы по всему её голому телу. Я понял, что он избил её. Я знал, что должен был захотеть защитить её, но из-за того, какой матерью она была для меня, я почувствовал удовлетворение, что на этот раз он избил её, а не меня. Оба моих родителя были абьюзивными кусками дерьма — вербально, эмоционально, физически, ментально. Неудивительно, что я, блядь, не в себе. Никогда — с Павлом, но всегда — со мной. Короче, я собрал свои вещи так быстро, как только мог. Я знал, что, если замешкаюсь, они оба потеряют терпение, и их руки тут же найдут способ «воспитать» меня за медлительность. В тот вечер отец отвёз меня в отель. Он всё ещё пил, но был спокоен, что удивило меня. Он заказал нам китайскую еду на вынос, и её доставили в номер. Он разрешил мне выпить стопку водки — чего раньше никогда не позволял. Раскурил косяк и сказал: «Будь мужчиной, затягивайся как следует». Это была одна из лучших ночей, что я провёл с отцом. Я задавался вопросом, не был ли он жесток со мной только чтобы угодить матери. Чтобы та была довольна и не донимала его. Мы оба знали, что мать не выносила меня. Мы посмотрели фильм и оба отрубились. Это последнее, что я помню из той ночи. К утру я проснулся от неистовой рвоты. Это была боль, которую я никогда раньше не испытывал. Конечно, я болел и раньше, но так — никогда. Потом я понял, что лежу уже не на кровати. Я был на полу, а рядом — свёрток обрезанной верёвки. Я едва дышал, едва был жив. Когда я встал на колени, инстинктивно схватился за шею. На горле были вдавленные следы от удавки. Поэтому у меня вот эта татуировка, — я указываю на тату на своей шее.
— «Immortality defined4», — вслух читает мой Воробушек. — Мне нравится. И мне жаль, что твой отец так с тобой поступил, — она смотрит на меня с сочувствием в глазах. Я вижу, что её сердце болит за меня, за того мальчика, которым я был.
— Пока я стоял на коленях, я увидел ботинки, а за ними ноги, тело, руки, плечи и голову с петлёй на шее. Мой отец повесился. Я вскочил на ноги и попытался приподнять его, но у меня никогда бы не получилось. Даже если бы я не корчился от боли, я не смог бы поднять мужчину ростом под два метра и весом за сто килограммов. И вот, сидя там, сжимая свою шею, не в силах позвать на помощь, почти теряя сознание, это ударило по мне как поезд, несущийся со скоростью в полторы тысячи километров в час в ёбаную кирпичную стену. Это не было несчастным случаем — мой отец забрал меня из дома с одной целью: покончить со своей и моей жизнями. Мой собственный отец. Тот, кто должен был защищать меня. Тот, кто всегда защищал меня, когда ярость матери заходила слишком далеко. Конечно, он и сам меня бил, но никогда до таких крайностей, как она. Я не мог поверить, что это реально. Он попытался покончить с моей жизнью. Я не знаю, с какой, блядь, стати я не умер. И знаешь, что мать сказала мне, когда узнала? — я открываю душу своему Воробушку, она более чем заслужила моё доверие.
Она качает головой.
Я снова устремляю взгляд на пламя. Это единственный способ сосредоточиться и пережить свой рассказ.
— Мать сказала, что это моя собственная вина, и сказала, что хотела бы, чтобы это я умер вместо него, — мой голос срывается, и я признаю поражение.
Блядь, я никогда никому не показываю, что слова матери ранят меня. Я никогда никому не рассказываю об отце. Я даже Павлу не рассказывал в подробностях. Всё, что он знает — это то, что отец, блядь, пытался отравить меня, а когда это не сработало, решил поиграть в палача, но, видимо, в последний момент не смог довести дело до конца и перерезал верёвку. Хотя я гадаю, перерезал ли он её сам, или же какой-то работник стал свидетелем этой сцены, освободил меня и затем сбежал, опасаясь, что его уличат в нелегальной работе. Многие работники отелей — бедные мигранты. Мне жаль того бедолагу, что снял меня с петли, потому что я сомневаюсь, что мой отец стал бы прилагать все эти усилия, чтобы в последний момент просто сдаться.
— Дим, со мной ты в безопасности, — говорит мой Воробушек и притягивает меня к себе в объятия.
Я целую её в лоб, беру стопку одеял, аккуратно сложенных на стуле у камина, и накрываю нас обоих парой. Сегодня мы уснём у огня.