Бок болит, но Наталья неплохо меня подлатала. Я знаю, что нам нужно избавиться от тела и бросить машину этого ублюдка. Я так хочу снова трахнуть её, но у нас куча дел, а впереди целая жизнь, чтобы трахаться и днём и ночью. Я сажусь в его тачку и подгоняю как можно ближе к лесу. Моя красотка, готовая на всё, сидит рядом в кресле пассажира.

— Вот же они. Я гадала, не оставила ли их здесь, — говорит она, пока копается в бардачке и достаёт оттуда целую кучу безделушек.

Мне не нравится, что ты это делаешь. Мне это категорически не нравится. Мысль о том, что ты сидела здесь раньше и обживала эту машину, делала её своей, вашей общей... Блядь. Готов поспорить, ты трахалась с ним на заднем сиденье…

Не сейчас, Дима.

Я отключаю свои навязчивые мысли и концентрируюсь на задаче.

— Мои браслеты. Он забрал их у меня. Он сказал, что буддистские чётки — это херня. Невежественный мудак. Я их обожаю. Я обожаю духовность, — она сияет от своей находки и накатывает браслеты на запястье. Каждая маленькая круглая коричневая бусина помечена письменами, которых я не понимаю. Но пока она счастлива, я счастлив. У меня нет причин ревновать к замёрзшему дохляку, особенно к тому, чей череп и внутренности были уничтожены дробовиком.

Я паркую машину и открываю багажник. Обхожу автомобиль и заглядываю внутрь.

— Да ты, блядь, должно быть, шутишь! — я запускаю руки в волосы.

— Что такое? — Наташа спрашивает с пассажирского сиденья, всё ещё любуясь обретёнными сокровищами.

— Иди сама посмотри, — отвечаю я.

— Скажи мне.

— Оставь, блядь, браслеты на пять минут и иди сюда взглянуть, — говорю я, начиная слегка беситься из-за того, что она игнорирует мою просьбу.

— Ладно, — она закатывает глаза.

— Я видел, как ты закатила глаза — хватаю её за запястья. — Смотри. Смотри, какой, блядь, бардак оставил нам твой бывший-мудак.

Она заглядывает в багажник. На нас смотрит бездыханное тело молодой девушки со связанными руками. Вся она в синяках. Ей вряд ли больше девятнадцати.

— Я знаю её, — задыхаясь, говорит Наташа, разворачивается и блюёт на снег.

Я подбрасываю на это немного свежего снега.

— Ты в порядке? — спрашиваю я и тру ей спину.

Она кивает.

— Кто она?

— Я знаю её только как Юпитер. Это сценический псевдоним. Она живёт в одном из общежитий. Ник как-то раз подвозил её домой, — рассказывает она.

— Она исчезнет вместе с Николаем. В багажнике ещё хватит места, чтобы бросить его сверху, — отвечаю я.

— Нет, мы отвезём её домой. Мы можем вернуть её семье. У неё есть дочь. Трёхлетняя. Девочка не может всю жизнь гадать, куда пропала её мама.

— О чём ты, блядь, говоришь, Наталья? Она мертва! Мы не можем просто подбросить её к дому! Так это не работает.

— Ты не станешь избавляться от неё, не так, как от Ника. Она не заслуживает этого. Она была хорошей девочкой. Она была хорошей девочкой... Пожалуйста, Дима. Я умоляю тебя.

Сука.

— Как я могу отказать, когда ты смотришь на меня так? Залезай обратно в машину, Воробушек. Но если нас поймают с трупом в багажнике, тебе лучше придумать хорошую историю, и быстро. Советую начать соображать прямо сейчас, на всякий случай, — я качаю головой и захлопываю багажник.

Я веду машину равномерно. Не слишком быстро, не слишком медленно. Эта тачка в розыске по всем базам. Николай — разыскиваемый всеми персонаж. Полиция — вероятно, наименьшая из наших проблем. Думаю, я бы лучше дал себя арестовать с трупом в багажнике, чем быть пойманным компашкой русской мафии, украинской мафии или даже, блядь, триадой — учитывая, насколько глубоко, по словам Натальи, он связан с криминальным миром. Или, вернее, был связан.

Нам повезло, снег всё ещё идёт, поэтому машин на дороге не слишком много. Я не видел ни одной полицейской машины, которая бы проехала мимо нас.

— Это слева, за этим поворотом. Там крошечный двор для всех, — направляет меня Наталья.

— Мы не будем, блядь, закапывать её в общем дворе.

— Там есть скамейка. Мы можем оставить её там. Может, они подумают, что она напилась по дороге домой, рухнула на скамейку и замёрзла в снегу.

— Она уже одеревенела. Но с какой, блядь, стати мы покрываем убийство ради этого отброса — ума не приложу.

— Не ради него. Ради неё. Ради её семьи. Они не знали, что она танцует у Саши. Она не хотела, чтобы они узнали. Хотела быть хорошим примером для своей дочки. Она говорила мне, что планировала танцевать всего год, а потом завязать и найти нормальную работу. Но в том месте всё устроено не так. Как только ты туда попадаешь — выбраться почти нереально. Тебя заманивают обещаниями лёгких денег, а потом, сам не понимая как, ты уже должен им, работаешь практически за бесплатно. Или же зарабатываешь так много, что обычная работа кажется современным рабством. Это замкнутый круг, — голос Натальи срывается.

Мой Воробушек такая отзывчивая — всегда была.

— Уверен, её дочь никогда не узнает. Но даже если бы узнала — я уверен, она гордилась бы своей мамой, которая делала всё возможное, чтобы платить по счетам и заботиться о семье, — отвечаю я. Для меня нехарактерно пытаться выдать дерьмо за конфетку, но я знаю, что моему Воробушку сейчас это нужно.

Я останавливаюсь у скамейки и достаю из бардачка шапку.

— Быстро надень.

Мы выходим из машины. Я открываю багажник, и мы бережно, учитывая её состояние, поднимаем одеревеневшее тело девушки. Это немного сложно, поскольку её суставы и конечности застыли в позе эмбриона. Мы укладываем её на скамейку, убеждаемся, что она лежит устойчиво, после чего захлопываем багажник, прыгаем обратно в машину и направляемся на ферму моих бабушки с дедушкой.

— Не могу поверить, что он сделал это с ней, — рыдает моя драгоценная девочка.

— Его ждёт участь похуже. Мы позаботились о том, чтобы он больше никому не мог навредить. Я точно знаю, что делать с такими чудовищами, как он.

Мы снова паркуемся как можно ближе к лесу и открываем багажник. Наши следы и кровавый след с прошлой ночи занесло свежим снегом, но его недостаточно, чтобы скрыть тело Николая. После нескольких минут ходьбы мы достигаем места, где он лежал, но его нет.

— Какого хуя?! Он был здесь. Я знаю, что он был здесь. Глянь на следы на деревьях, — я в растерянности оглядываюсь и пинаю снег на тот редкий шанс, что его выпало больше, чем я думал, и он укрыл тело.

Ничего.

— Он не мог пережить это, — моя девочка дрожит.

— Не волнуйся, Воробушек. Он мёртв. Он не выжил, даже робота бы на его месте разнесло в клочья. Думаю, звери устроили себе пир вчера ночью.

— Ты уверен? — спрашивает она.

— Ты что, мне не веришь? Я абсолютно уверен. Успокойся. Природа всё сделала за нас, — я обнимаю её и веду обратно к машине.

— Нам нужно срочно избавиться от тачки, — она кусает губу.

— Всегда можно скатить её в озеро. Оно достаточно глубокое, чтобы её не нашли. По крайней мере, лет следующие сто.

— Звучит как-то уж слишком просто.

— Иногда самый простой способ — и есть правильный. Цель оправдывает средства. Собери все свои побрякушки и кивни мне, когда будешь готова.

— Ты куда? — она смотрит с беспокойством, словно я собираюсь её оставить.

— Никуда. Мне нужно покурить. Я знаю, я обещал завязать. Я стараюсь. Одна сигарета в день, особенно когда я в стрессе, — это, блядь, рекорд. У меня хорошо получается, — оправдываюсь я, предвосхищая упрёки Наташи насчёт моего обещания бросить курить.

Я медленно и глубоко затягиваюсь, получая удовольствие — вероятно так же, как мой Воробушек любит вертеть браслеты на запястье и играть с маятником, который, по её словам, предсказывает ответы и определяет, говорит ли человек правду. Она, блядь, очаровательна.

Я делаю последнюю затяжку и бросаю окурок в снег. Хорошо, что деда нет рядом, чтобы видеть это. Он бы отчитал меня за мусор на его земле.

— Всё, что нужно, собрала? — спрашиваю я её. Её карманы полны её крошечными сокровищами.

Она кивает.

— Включи нейтралку, — говорю я ей.

— Готово, — отвечает она и хлопает дверью. — Теперь я могу хлопать этой дверью сколько влезет, да?

— Безусловно, — я улыбаюсь ей.

Она несколько раз открывает и закрывает дверь, каждый раз захлопывая её изо всех сил

— Пошёл ты, Ник, и твоя тачка тоже.

— Если честно, тачка ничего, — подкалываю я.

— Да пошла она нахуй, эта тачка. Топим её.

— Что прикажешь, то и сделаю, Воробушек, — я упираюсь в задний бампер и начинаю толкать машину вниз по спуску, который мой дед построил для своих байдарок, каноэ и рыбацкой лодки.

— Что ж, теперь у рыбок будет новый блестящий дом, — с удовлетворением говорит она.

Я смотрю на неё по-новому, понимая, что она — идеальная женщина для меня. Моя пара. Мой идеальный партнёр в преступлении.

Мыслями я возвращаюсь к Николаю. Я блядь надеюсь, что его утащили животные, а не кто-то другой. Но кому сдался труп мужика?

Я отмахиваюсь от этой мысли и сосредотачиваюсь на красоте передо мной, подавая ей руку, чтобы взяться под руку, и мы направляемся по тропинке обратно к ферме моих бабушки с дедушкой.

Когда мы прибываем, Павел и дед уже на улице, укладывают последние камни старой стены.

— Погоди здесь, пожалуйста, — я жестом предлагаю своему Воробушку присесть на скамейку, на то же место, где она сидела вчера.

Она делает, как я прошу, и садится.

Я знаю, что мать уже должна была проснуться. Павел никогда ничего не делает, пока мать не накормлена, когда он привозит её с визитом. Она его гордость и радость, так же как и он — её.

— Мама, — говорю я, глядя в её обычные бездушные глаза.

Она не реагирует. Даже малейшего намёка на движение век. Совсем ничего.

— Мама! — я со всей силы бью ладонью по столу перед ней.

Никакой реакции. Она могла бы быть мёртвой, и разницы бы не было.

— Скажи мне, почему. За что ты так, блядь, сильно меня ненавидела? Что я тебе такого сделал, чтобы ты меня так ненавидела? Как тогда. Как сейчас. Я знаю, ты всё ещё ненавидишь меня. Я вижу это в твоих глазах. Скажи, скажи мне, блядь, что ненавидишь меня, — я почти умоляю, как жалкий пёс.

На мгновение её взгляд встречается с моим. Она сейчас что-то скажет. Я уверен.

— Ты... — бормочет она.

— Я? Я что? Ты? Что, мама? Говори! — я настойчиво требую, в отчаянной попытке получить какой-то ответ от женщины, которая, я знаю, презирает меня больше, чем кто-либо на свете.

— Ты. Ты. Ты, — повторяет она.

— Я просто хочу знать, почему ты меня ненавидишь. Это не так сложно. Скажи. Давай же. Ты и так ломала меня достаточно раз в детстве. Уверен, ты найдёшь удовольствие где-то внутри себя, в том, что ещё осталось, и снова получишь удовольствие. Я хочу ответов, мать.

— Ты убил его... Руслана. Это должен был быть ты. Ты. Ты. ТЫ! — её голос повышается с каждым словом, и вот она уже заходится в рыданиях.

— Тш-ш, мама, — спокойно говорю я ей.

Блядь.

Я не хочу этого делать. Не хочу. Но я должен. Я обязан. Я не могу больше это сдерживать. Это слишком долго разъедало меня. Разъедало мою душу. Моя тьма не может... она больше не останется в тени.

— Прости! — я кричу.

Она смотрит на меня. Совершенно, блядь, непонимающе. Не понимает моей ярости. Регресс во всей красе.

— Мне, блядь, жаль! Скажи, что тебе, блядь, жаль, и, может быть, я смогу это остановить. Просто, блядь, ответь мне. Скажи это. Пожалуйста, — я падаю на колени и умоляю, дёргая её бледно-зелёную ночнушку.

— Просто скажи, что тебе жаль. Признай это. Признай, что ты со мной сделала. Скажи это сейчас. Павла здесь нет. Здесь только ты и я. Ты и я, мам. И никто тебя не спасёт. Так же, как ты никогда не спасала меня. Ты не спасла меня ни от него, ни от кулаков, что ты на меня обрушивала. Ты избивала меня каждый день. Почему? Зачем ты это делала? Я прятался. Но потом я слышал, как ты зовёшь моё имя. Никогда — Павла. Я следил, чтобы его никто никогда не тронул. Твоя драгоценная, блядь, ваза, которую ты выдавала за семейную реликвию из Москвы. Клялась, что она передавалась из поколения в поколение. А под ней — штамп «сделано в Китае». Ты лгала. Сумасшедшая, безумная сука. Ты избила меня до полусмерти из-за вазы, которую купила за несколько рублей на рынке. И не думай, что я не слышал, как ты хвасталась этим подругам. Я вижу твои глаза. Они, блядь, двигаются. Да, ты ведь помнишь, да? У меня до сих пор шрам внизу спины, где ты бросила в меня осколки и порезала. Никакой больницы. Просто, блядь, бинт, который ты заставила Павла помочь тебе прилепить мне на спину. Блядь. Мать. Я, блядь, НЕНАВИЖУ тебя. Ты так ничего и не признала. Ни в чём из этого. То, что ты со мной сделала, оставило шрамы, мать. Ты сломала меня. Ты создала меня. Это — отражение того, кем ты была. Нет. Я не ты. Я лучше тебя. Я бы никогда... никогда не обидел ребёнка, — я встаю и подхожу к раковине.

У меня трясутся руки, когда я сжимаю стакан. Открываю воду, собираясь просто напиться. Но, блядь, к чёрту! Я откупориваю водку и осушаю стопку за стопкой. Швыряю стакан в раковину и приставляю бутылку к губам. Глотая жгучую влагу, я смахиваю грехи тыльной стороной ладони и с размаху ставлю бутылку на столешницу.

Посмотри на себя, сидишь в своём кресле. Ни о чём не беспокоишься. Не слышишь моих обвинений. В то время как я... я сражаюсь с демоном внутри меня, которого ты, блядь, создала. Ты позаботилась о том, чтобы тьма была в моих корнях. Я удлиняю свою татуировку этих корней, что вьются от запястья, каждый раз, когда тьма поглощает меня. И если я решу зататуировать тьму, что ты во мне поселила, мать, мне скоро придётся покрыть чернилами всё своё тело.

Я делаю вдох и смотрю на беспомощную старушку, сидящую в кресле и уставившуюся на украшенную красно-зелёными шарами настоящую сосну деда.

Она даже не понимает, какой сегодня день.

Зачем Павел привёз её сюда из дома престарелых — я никогда не пойму.

Он же знает, что Рождество никогда не было для нас счастливым временем в детстве. Единственные весёлые моменты были, когда мы приезжали сюда к деду.

Она всегда была странной, а ведь это меня она называет уродом.

Словно прочитав мои мысли, она снова произносит свои полные ненависти слова.

— Урод.

— Давай, скажи ещё раз. Назови меня уродом. Рискни, сука. Это будут твои последние слова.

— Урод, — говорит она, смотрит сквозь меня и тихо хихикает.

— Заткнись, блядь! — я резко бросаюсь к ней и снова зажимаю ей рот ладонью. На этот раз сильнее, чем прежде. Я держу её так, пока старая злобная сука не начинает пытаться оторвать мои руки.

— Не настолько же ты отъехавшая, чтобы не бороться за свою жизнь, да? Я, блядь, ненавижу тебя! Лучше бы ты не была моей матерью! — я сильнее давлю на её лицо, не сразу осознавая, что мои большие ладони закрыли ей и ноздри, и рот.

— Ты грёбаная злобная сука. Желала, чтобы я умер вместо моего дерьмового отца. Мужика, который пытался, блядь, меня убить. Ты больная псина, а это о чём-то говорит, особенно если исходит от меня. Это, блядь, честь. За что я был так проклят, чтобы иметь тебя в своей жизни? Не говоря уж о том, чтобы ты была, блядь, моей матерью. Зло, порождённое злом, похоже. Ты... ты, блядь, создала меня. Ты создала этого монстра, причём не в одном лишь смысле. Ты не остановила Мужика, когда я рассказал тебе, что он со мной делает. О, нет, вместо этого ты сама пригласила его в ту дыру, которую нам не оставалось ничего, кроме как называть домом. Я, блядь, умолял тебя позволить мне жить здесь, с дедом. Ты отказала, но привозила меня сюда каждое грёбаное лето. В надежде, что меня заставят работать в полях под палящим солнцем и адской московской жарой. Но ты, блядь, не знала правды, да? Дед, дед был ко мне добр. Он не заставлял меня работать, как ты велела. Вместо этого он научил меня разделывать свиней и работать на мясорубке. Я обожал быть здесь. Я ненавидел возвращаться к тебе. Ты была настолько больной, что даже забрала конфеты, которые дед давал мне за усердную работу на ферме. Ты отняла у меня всё, но позаботилась оставить мой ящик с лезвиями. Что ж, знаешь что, сука, мои шрамы теперь — птицы.

Я отпускаю её лицо. Оно безвольно падает, а я протягиваю свою зататуированную руку.

— Ненавижу тебя. Ты мне не мать. Чтоб ты, блядь, никогда не была моей матерью. За что ты меня ненавидела? Ещё до того, как отец повесился. Ты меня ненавидела. Самое первое моё воспоминание о тебе — это как ты бьёшь меня по лицу за пролитый сок. Мне было года два. Ты ненавидела меня всю жизнь. Я заслужил, блядь, ответы.

Я начинаю трясти её, но её глаза не двигаются, а взгляд застыл в одной точке.

— Дима, что ты делаешь? — спрашивает дед, возвращая меня к реальности.

— Она не отвечает мне! Мне нужно знать, за что она меня так ненавидит. Моя родная, блядь, мать всю жизнь меня презирала. Что я сделал не так, дед? Родиться — это не преступление. Это был не мой выбор — родиться. Если она не хотела меня, всегда можно было сделать аборт, — я падаю на колени и хватаюсь за ноги деда. Я пытаюсь сдержаться, но слёзы сами вырываются из моих глаз.

Я клялся, что больше никогда не буду из-за неё плакать, и вот я тут, как младенец, вцепился в штаны деда, заливая их горем взрослого мужика.

— Дима, мальчик мой. Вставай. Встань на ноги, — дед протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.

Я хватаюсь за него и отталкиваюсь второй рукой от колена. Вытираю глаза тыльной стороной ладоней.

— Её нет, Дима, — говорит дед, но до меня не доходит.

— Я знаю, что её нет. Её нет уже годы. Деменция украла у меня все шансы на ответы, — отвечаю я.

— Нет. Дима. Её не стало. Она ушла на покой.

— Я, блядь, убил мать, и этим самым лишил себя возможности получить ответы. Теперь мне осталось прожить всю свою жалкую жизнь с не отвеченными вопросами, которые будут терзать меня день и ночь, как это и было всё моё существование.

Может, мне стоит покончить с этим жалким существованием.

— И даже не думай об этом, мальчик мой. Ты оказал этой старой суке услугу. Какая уж там качественная жизнь — всё, что она делала, это тупила в стену и несла бред. С этим покончено, — дед взъерошил мне волосы, как делал это всегда, с самого детства.

— Я так никогда и не узнаю, за что она меня ненавидела, так же как и не пойму, зачем отец пытался меня убить. Мать говорила, что всё из-за Мужика. Она сказала, что отец стыдился называть меня сыном после того, как меня абьюзили и насиловали. Она говорила, что отец считал, будто это сделало меня гомиком, а этих людей он презирал. Это правда, дед? Пожалуйста, избавь меня от этих мук, пока я не привязал те камни из твоей стены к своим лодыжкам и не опустился на дно озера, пока не превращусь в корм для рыб, — я говорю совершенно разбитым изнутри.

— Держи, выпей. Тебе это понадобится, — он протягивает мне стакан виски. Я делаю глоток и готовлюсь слушать.

— Говорить это непросто, поэтому я буду с тобой откровенен, мальчик мой. Не знаю, станет ли эта новость для тебя благословением или проклятием, но та мёртвая женщина на кухне, та, что звалась твоей матерью... она не твоя мать, сынок, — говорит дед и залпом допивает свой виски.

Его слова мозг отказывается понимать. Этого не может быть.

Он говорит это, чтобы мне стало легче. Наверняка это единственная причина, по которой он, блядь, мне это рассказывает. В этом не может быть правды.

— Что? Как? Я не понимаю, — я почти онемел.

— Её младшая сестра, Анна, была твоей биологической матерью. Она забеременела в пятнадцать.

— Что? Где она? Что с ней случилось? Почему я никогда её не знал? Почему я никогда не знал свою настоящую мать? Этого не может быть, — я отрицательно качаю головой, уверенный, что дед тоже страдает деменцией.

— Она умерла во время родов, Дима. Поэтому мы решили, что лучше сохранить это в тайне, чтобы ты рос с матерью и отцом.

— А я вырос с абьюзивной, злобной сукой. Твою мать. Значит, у меня могла быть нормальная мать? Нормальные родители? Но вместо этого меня отдали Сильвии и Руслану, чтобы они могли издеваться надо мной, избивая почти каждый день? Блядь, да это же готовый сценарий для кошмаров, дед. Ты это вообще понимаешь?

— Они издевались над тобой? — невозможно не заметить шок в голосе деда.

— Да. Каждый день. Когда отец пытался меня убить, я винил во всём себя. Погоди, если Сильвия не моя мать, значит и Руслан не был моим отцом?

— Мы думали, что он. И он сам так думал. Пока тебе не понадобился анализ крови для школьной медкарты. Твоя группа крови не сходилась, если отцом был Руслан. Он отказался в это верить и заказал дешёвый ДНК-тест. Он подтвердил его худшие опасения. Ты не был его сыном.

— И из-за этого он, блядь, попытался меня убить? Он всю жизнь скрывал от меня правду, а потом попытался меня убить из-за неё? Я рад, что этот ублюдок сдох. Я ненавидел Руслана почти так же сильно, как ненавижу мать... Сильвию. Чтоб её, блядь, чёрт побрал.

— Я больше никогда не стану называть её матерью, — с яростью выпаливаю я и осушаю остатки виски в стакане.

Дед берёт бутылку и доливает виски в оба наших бокала.

— И вот почему она позволила Мужику переехать к нам? Она велела мне не рассказывать тебе о нём, — говорю я и залпом выпиваю ещё один глоток виски.

— Я понятия не имел, что они были такими жестокими, и не знал, что твоя мать, эм... Сильвия, может быть настолько злой. Она говорила мне и твоей бабушке, что не знала, что эта свинья с тобой делала, пока ты не рассказал нам. Я помню тот разговор почти дословно. Я сказал ей, чем ты со мной поделился, а она всё отрицала. Утверждала, что ты никогда не рассказывал ей про Мужика.

— Она лгала, дед. Лгала, утверждая, что именно поэтому Руслан меня ненавидел... что я — причина его самоубийства, ведь я стал гомосексуалом, а отец ненавидел таких и не мог жить с мыслью, что я такой. Будь он спросил — я бы уверил, что до гомосексуала мне далеко, а будь я им — это не повод отнимать жизнь у собственного ребёнка. Всё это была одна сплошная, блядь, ложь, — я пытаюсь осмыслить всё это.

— Она лгала тебе, сынок. Так же, как лгала твоей бабушке и мне, — дед поднялся с места и подошёл к запертому шкафу.

— У меня есть для тебя подарок. Подожди минутку, — он достаёт ключ, отпирает шкаф, вынимает старый обшитый свинцом ящик и протягивает его мне.

Блядь. Какой же он тяжёлый. Что за хрень?

— Открой его, — дед передаёт мне ключ от ящика.

Я поворачиваю его, пока не слышу щелчок, затем медленно открываю крышку. Я смотрю на мрачный объект перед собой. Отверстие в центре, и трещина проходит посередине.

Это чуть больше, чем волосяная трещина.

Он настоящий? Если да, то чей он? Анны?

— Что это? — спрашиваю я.

— Достань его, — отвечает он и жестом показывает, чтобы я вынул его из ящика.

Череп — это просто череп, но зубы... вот что говорит мне всё, что нужно знать. Я узнаю эти зубы. Почерневшие от мета, серебряный зуб со времён его пиратских дней. Этот череп принадлежит Мужику.

Этот череп принадлежит моему насильнику. Насильнику Наташи. Нашему насильнику.

— Дед. Это Мужик. Тот грязный педофильный свин, который меня насиловал. Он насиловал и Наташу тоже.

Лицо деда омрачается печалью, прежде чем он улыбается.

— Позови её внутрь. Пусть разделит с тобой этот дар.

Я кладу череп обратно в ящик и выхожу позвать Наталью. Вижу, как она сидит, устремив взгляд вдаль, с крольчонком, устроившимся у неё на коленях.

— Мой Воробушек, заходи внутрь. Мой дед хочет тебе кое-что показать, — говорю я ей.

Я собирался позвать и Павла, но его нигде не было видно.

— Где Павел? — спрашиваю я её.

— Не знаю. Я отвлеклась на кролика, а когда снова посмотрела, его уже не было. Он ничего не сказал, — отвечает она и заходит вслед за мной. Она не заметила, что мать, эм... Сильвия, безвольно склонилась вперёд, потому что она — труп. Она всегда сидела в странных позах, уставившись в пустоту, так что теперь это кажется Наталье даже нормальным.

— Загляни внутрь, — говорю я и передаю ей обшитый свинцом ящик.

— Он настоящий? — её охватывает тот же мрачный интерес, что и меня.

Мы так, блядь, похожи, ты и я.

Я киваю.

Она охватывает череп ладонями с двух сторон и вынимает его из футляра. Поворачивает его челюстью ко мне, даже не рассмотрев как следует.

— Привет, морячок, — она пищит, пытаясь быть милой и смешной.

— Забавно, что ты это сказала... Поверни его. До конца, — я вращаю пальцем, показывая полный оборот, и она повторяет это движение с черепом.

— Узнаёшь? — спрашиваю я.

— Нет. Блядь, не может быть. Если это какая-то шутка, Дмитрий Рушлаков... — она восклицает в смеси возбуждения и шока.

Я, блядь, знал, что ей это понравится так же, как и мне. Если не больше. Я не сомневаюсь, что она страдала от его руки дольше и куда более жестоко, чем я.

— Он самый что ни на есть настоящий. Спроси у деда, — отвечаю я.

Она поворачивается к моему деду, но не говорит ни слова. Ухмылка на его лице говорит ей всё, что нужно знать.

— Как? Как он умер? Надеюсь, он мучился. Ради всего святого, скажите, что он мучился, — она ищет подтверждения его ужасной кончины.

— Он мучился. Не сомневайся в этом, моя девочка. Его ждала худшая из смертей. Быстрой и лёгкой ей не было и названия. Ты когда-нибудь слышала о Верёвках? — спрашивает дед.

Мы оба киваем.

— Скажем так, в мои годы я был знаком с парой-другой из их числа, и он принял ту же участь, что и те безумцы уготовили друг другу. Не ту, что они готовили для садистов-медбратьев... этого было бы маловато. Нет, нет. Этот свин с серебряным зубом принял смерть, достойную того, чтобы её приписали самим Верёвкам.

— Дед, ты был в той банде? В том безумном культе? В Верёвках? — моё любопытство берёт верх, и я не могу не спросить.

— Верёвка никогда не развязывает свой узел. Они никогда не рассказывают. Никогда. Но слухи в основном правдивы. Хотя они никогда не причиняли вреда невинным. Их главными мишенями были мужчины, причинявшие вред детям. Такие, как этот ублюдок, — он отвечает и указывает на череп.

— Я, блядь, так и знал. Ну же, дед, расскажи нам. Расскажи, что вы с ним сделали.

— Скажем так, всё уже подробно описано в книге, которую я пишу для тебя и твоего брата. Она содержит семейные тайны настолько мрачные… включая мою жизнь в Верёвках. Он получил смерть от Верёвок. Его пытали, избивали до тех пор, пока не добились признания. Затем снова пытали — уже ради забавы, и всё это время он был голым. Его останки пропустили через дробилку, и они стали частью питательной массы для соседних ферм. Я сохранил его череп в подарок тебе, Дима. Как трофей победы. Он мог думать, что победил, но проиграл. В тот момент, когда он тронул моего мальчика, он уже проиграл. Он заплатил своей никчёмной, жалкой жизнью.

— Ты так и не сказал мне, кто мой отец? Если не Руслан, то кто? Значит ли это, что я могу сменить фамилию, если захочу? — спрашиваю я деда.

— Тебе нужно снова присесть, мальчик мой, — говорит дед, и его тон смертельно серьёзен.

Он хлопает меня по спине и протягивает целую бутылку виски.

Конец.