Ранние птицы за окном поют свои сладкие песни, и я гадаю, не среди ли них мой маленький друг из психушки. Она всегда любила рассвет. Надеюсь, однажды она снова навестит меня.

Я поворачиваюсь, чтобы полюбоваться обнажённым телом моего прекрасного Воробушка, тихо спящего рядом. На её запястьях уже проступили синяки — точь-в-точь повторяющие отпечатки моих пальцев. Капельки засохшей крови отметили места, где её тело залечило следы моего буйства.

В памяти звучат её стоны, я вновь прокручиваю вчерашнюю сцену. Её губы, сомкнувшиеся вокруг моего члена, вновь зажгли мою душу. Она заставляет меня хотеть заботиться о ней. Владеть ею. Любить её. Защищать её. Я, блядь, одержим этим неземным существом, потому что она именно такова. Она — ёбаная богиня. Я вознесу её на пьедестал, и она останется там, пока не сделаю свой последний вздох в этом земном воплощении моего духа или души. Или как они это, блядь, называют в сумасшедшей часовне.

Я буду поклоняться ей во всём, что придёт после этой жизни, и после следующей, и далее. Она никогда не познает существования, в котором не принадлежит мне. Теперь, когда я вернул её, она будет моей навсегда. Ни один другой мужчина не познает удовольствия её запаха, её вкуса, её прикосновения. Ни один другой мужчина не обнимет её, не поцелует её губы, не прижмёт к себе, даже, блядь, не проведёт рукой по её руке и не приблизится к ней ни на миллиметр. Я буду рядом днём и ночью, защищая её. Слишком много, блядь, стрёмных уродов вокруг, чтобы кто-то столь драгоценный оставался без присмотра. Ей больше никогда не придётся заботиться о себе в одиночку.

Моя. Навсегда.

Её тело пахнет грехом. Её грехом. Нашим грехом. Моим грехом. Воссозданием наших старых грехов. Мы грешим вместе, снова. Прямо как тогда. Те самые действия, что терзали мою душу, теперь исцеляют её. Осознание того, что она хотела этого так же сильно, как и я. Понимание, что она нуждалась в этом так же, как и я.

— Ты идеальная, Воробушек, — шепчу я ей на ухо, пока она спит.

Я замечаю, что смотрю на её обнажённую грудь. Она так спокойно поднимается и опускается.

Я протягиваю руку и берусь за свой член. Он уже твёрд от вида пробуждения рядом с ней. Я надеялся проснуться, всё ещё покоясь головой между её ног, но наши тела во сне ведут себя как хотят.

Я бужу её нежно, пока мой член находится внутри её киски. Вхожу без усилий — она уже влажная и пахнет нашей вчерашней близостью.

Она шевелится и пытается открыть глаза.

— Стой. Держи глаза закрытыми, — я беру её повязку для сна с прикроватной тумбочки и надеваю на неё.

— Теперь можно открыть глаза, — шепчу я.

— Прямо как все те годы назад, — отвечает она шёпотом.

— Я хочу заняться с тобой любовью прямо сейчас, — шепчу я и дышу на её шею. Притворяясь, что не хочу, чтобы кто-то другой услышал.

— Я тоже этого хочу, — шепчет она в ответ.

— Тш-ш. Не двигайся. Не издавай ни звука. Лежи смирно и наслаждайся моим прикосновением. Сегодня утром я пришёл, чтобы поклоняться твоему божественному телу. Мой идеальный маленький ангел.

Я провожу пальцами вниз по её телу, оставляя след из поцелуев. Останавливаюсь, чтобы лизать и сосать её шею. Вдыхая её аромат. Я опускаюсь ниже, к её груди, слегка покусываю, прежде чем полностью погрузиться, принимая её соски одну за другой в рот. Я работаю языком, пока они не затвердеют, чередуя ласку пальцев и рта. Уделяя обеим её прекрасным сиськам внимание одновременно.

Она пытается схватить меня за волосы, но я прижимаю её руки к бокам, удерживая их у бёдер, пока пробираюсь к её киске и начинаю медленно водить языком вверх и вниз, прижимая его к клитору.

Я думал, что продержусь дольше, но не могу, и я поднимаю тело, вводя свой член в неё. От влажности её киски пробегает холодок по спине, а по коже бегут мурашки.

— Это лучшая киска, что у меня когда-либо была. Не сравнимая, — стону я и начинаю трахать её жёстче.

Возможно, уже слишком жёстко и грубо, чтобы это ещё можно было назвать любовью. Но к чёрту. Я возбуждён, блядь, до предела.

Моя рука опускается на её шею, и я держу её неподвижно. Входя в неё снова и снова, мои яйца шлёпаются о её зад. Я чувствую, как она опускает руку и ласкает мой член, создавая кольцо пальцами, пока я вхожу и выхожу.

Это слишком, блядь, и когда её ноги дрожат, и она стонет от оргазма, я кончаю внутри неё.

— Тебе нравилось, когда тебя трахали во сне, мой Воробушек?

— Да. Да, нравилось, Дима, — отвечает она, задыхаясь.

Она поднимает руку, чтобы снять повязку с глаз, но та запутывается в её волосах.

— Дай я помогу, — я снимаю её и кладу на прикроватную тумбочку. Искушение засунуть её ей в рот и снова трахнуть её сильно, но я знаю, что сегодня утром меня должна посетить медсестра из Хайспринг-Холла.

Поднимаю Наталию с кровати и несу её в ванную.

— Я приберу за собой беспорядок, — целую её в шею и включаю душ.

Смотрю, как цифры показывают комфортную температуру, а затем поднимаю её в душ. Пока вода из потолочной лейки струится по нам обоим, я снова восхищаюсь её обнажённым телом. Её соски поблёскивают, когда солнечный свет попадает на капли воды на её груди.

— Ты, блядь, произведение искусства. Я уже говорил тебе это? — спрашиваю я.

Она краснеет и отворачивается от меня.

— И не смей отворачиваться от меня. Ты моя. Ты принадлежишь мне. Если я говорю, что ты произведение искусства, значит ты, блядь, произведение искусства. Поняла?

Она кивает и дарит мне одну из своих мягких улыбок.

Я выдавливаю шампунь на её тёмные прекрасные пряди. Я использую шампунь с лимонным ароматом, тот, что, я знаю, ей нравится. Я купил его специально к её приходу. И я знал, что она окажется здесь, в этом душе, со мной.

Провожу пальцами по её волосам, распутывая пряди. Когда шампунь смыт, я наношу её любимый кондиционер и даю волосам пропитаться им. Я знаю её ритуал. Я знаю, сколько времени она выдерживает каждое средство. Я наблюдал за её уходом за волосами сотни раз через узкую щель в окне её ванной.

Пока кондиционер творит своё волшебство, я провожу пальцами вверх и вниз по её позвоночнику. Я складываю ладони лодочкой и ловлю воду, стекающую с её задницы, и выпиваю её. Я чувствую её вкус.

Блядь, если бы я разлил эту воду по бутылкам, я бы стал миллионером за одну ночь. Я знаю, что мужчины сохнут по моей девочке. Я слишком много раз видел это своими глазами, и моё сердце едва выдерживает. Я потрясён, что оно всё ещё бьётся.

Я смываю кондиционер ровно через пять минут.

Она стонет, когда я снова провожу пальцами по её волосам, распутывая пряди.

— Приятно, детка?

— Да. Мне никто не мыл волосы с самого детства, — признаётся она.

— Что ж, лучше привыкай.

Я беру гель для душа и свежую мочалку, вспениваю их. Омываю тело моего Воробушка, уделяя особое внимание всем её интимным зонам.

Я быстро мою свои собственные волосы и тело, хотя и не уделяю себе столько внимания, сколько своей драгоценной Наташе.

— Вот, принцесса, — заворачиваю её в полотенце и поднимаю из душа.

Я усаживаю её на кровать и помогаю вытереть её прекрасную фарфоровую кожу и тёмные локоны.

— Я хочу, чтобы ты надела это, — протягиваю ей водолазку, шерстяную мини-юбку и длинные шерстяные носки.

— У тебя хороший вкус, — делает она комплимент.

— У тебя есть сексуальные зимние наряды. Ты уверена, что будет нормально в юбке в такую погоду?

— Я родилась и выросла в Москве. Для меня эта погода — ерунда, — она пожимает плечами и хихикает, позволяя мне натянуть на неё свитер.

— Ненавижу это делать, но теперь, когда ты одета, мне нужно, чтобы ты протянула мне руки.

— Я не уйду, — пытается она меня успокоить.

— Я просто побреюсь. А ты оставайся здесь и будь моим хорошим Воробушком, — я игнорирую её слова и приковываю её руки к изголовью кровати.

Пока я сбриваю щетину, я слышу шаги у двери ванной. Я знаю, что это не Наталия. Значит, какой-то уёбок осмелился войти в мой дом без приглашения.

Я выжидаю момент, пока шаги не перемещаются в гостиную, и выхожу с голым торсом, в одних тёмно-синих джинсах. Не хотел, чтобы волоски попали на мою свежую белую рубашку.

Меня встречает напряжённый взгляд моей девочки и затылок незнакомки, чьи руки роются в моём ящике. Я знаю, они ищут ключ или инструмент, чтобы открыть замки, скрепляющие запястья моей девочки с кроватью.

— Ищете вот это? — улыбаюсь я и выталкиваю ключ от замка изо рта. Я покачиваю им между губ, затем вкладываю и вывожу его языком, дразня их обоих.

Когда наша загадочная гостья поворачивается, я узнаю её лицо — медсестра Кэссиди, та самая пизда из Хайспринг-Холла.

Из всех медсестёр в том заведении выбрали именно тебя — с твоим раздутым, блядь, самомнением и жаждой власти. Грёбаная садистка.

Она здесь для своей якобы ежемесячной проверки, хотя они часто затягивают с этими визитами — что мне только на руку. Её глаза выдают следующий шаг, когда она бросает взгляд на дверь квартиры — её единственный реальный выход. Я выхожу из ванной и встаю посреди коридора.

— Тс-к, тс-к. И куда это ты собралась? — я выплёвываю ключ в ладонь и расставляю руки, упираясь в стены, создавая барьер.

— Ты же знаешь, я обязана доложить об этом, — говорит она, выпячивая грудь в явной попытке казаться уверенной.

— Это, может, и сработает в психушке, но не в моём доме. А теперь возвращайся в гостиную и припаркуй свою ёбаную задницу на диване, — я понижаю голос, подаюсь корпусом вперёд и делаю несколько угрожающих шагов в её сторону, пока она не отступает в гостиную. — Теперь садись, — приказываю.

Она шарит в кармане и достаёт телефон.

— Как же ты глупо себя ведёшь. Мы же не хотим проблем, правда? — я вырываю телефон из её руки.

Я поворачиваюсь к Наташе.

— Я думал, после прошлой ночи между нами возникло понимание. Более глубокая связь. Не только физическая, но и эмоциональная. Я очень разочарован тобой сейчас, Воробушек, — качаю я головой.

— Она ничего не делала. Наоборот, сказала мне уйти. Не вини девушку, — вмешивается медсестра.

— Не перебивай меня, когда я говорю. Особенно когда я говорю со своей девочкой, — я в приступе ярости сжимаю лицо медсестры Кэссиди.

— Я сказала ей, что у нас всё хорошо. Что я в порядке. Это недоразумение, — щебечет мой Воробушек, пытаясь быть моим спасителем.

— Мы любим оставлять остроту в отношениях, не так ли, детка? — отвечаю я с усмешкой.

— Так и есть.

— В таком случае, я пойду, — медсестра Кэссиди поднимается на ноги, словно покидает дружескую встречу.

— Сядь. Нахуй. Назад. Ты никуда не уходишь! — злясь, я толкаю её обратно на диван.

— С моей стороны это было недоразумение. Я запишу в отчёт, что у тебя всё хорошо и даже появились отношения.

— Что это за удивлённый тон? Я что, недостаточно, блядь, хорош для отношений? Это что, намёк? — резко говорю я, выхватываю у неё из рук отчётную тетрадь и швыряю обратно в её сумку.

— Я не это имела в виду. Пожалуйста, господин Рушлаков, отпусти меня, — умоляет она.

— Ну что, выглядишь не такой уж крутой, теперь, когда мы в реальном мире, а? Не думай, что я, блядь, забыл, как ты ткнула меня в затылок своим дерьмовым сборником песен в часовне Хайспринг-Холла, мразь, — я нависаю над ней.

— Дмитрий, пожалуйста, просто отпусти меня. Прости, — голос медсестры Кэссиди дрожит.

— Это твоя, блядь, вина, Воробушек. Ты облажалась. И теперь у меня нет выбора, — говорю я с раздражением, как капризный ребёнок. Я не могу контролировать свою реакцию в таких ситуациях. Это не я. Не совсем. Я хороший человек. Но иногда хорошие люди делают плохие вещи. И я собираюсь сделать нечто плохое.

Я хватаю медсестру Кэссиди за руку и тащу к стойке у окна.

— Пожалуйста... — она смотрит на меня снизу вверх.

— Тш-ш, — шепчу я, прикладывая палец к её губам.

Я знаю, что в этой тумбе лежат наручники — резиновые. Я не хочу оставлять следы на её запястьях — не на ней. Она не моя девушка. Знаки доминирования — только для моей девочки.

— Протяни руки, — требую я.

— Господин Рушлаков, прошу. Тебе не нужно этого делать. Я ничего не сообщу, — её голос срывается на плач, когда она осознаёт, в какой пиздец попала.

— Лгунья. У всех действий есть последствия. Это будет твоим последствием, а если я отпущу тебя, то возвращение в Хайспринг-Холл станет моим последствием. Мне не нравится такая сделка. Ты остаёшься и будешь делать то, что я скажу. А теперь протяни мне, сука, руки. Будет гораздо больнее, если мне придётся взять их силой.

Моя угроза срабатывает, и она протягивает руки перед собой. Я смотрю в её бледно-голубые глаза — они напоминают мне глаза Павла. Я хватаю её за руки, заламываю за спину и фиксирую наручниками. Её тело дрожит.

— Ты ожидала, что я скреплю твои руки спереди? Или, может, думала, что я разверну тебя? Это трюк, которому я научился давно. Скреплять руки за спиной, пока мой пленник всё ещё лицом ко мне. Хороший трюк, не так ли? Тебе от этого стало чуть-чуть влажно? — я дразню её, облизываю губы, прежде чем оттащить её к кровати. Я заставляю её сесть на ковёр на полу.

— Не двигайся. Не пытайся бежать. Сиди, — приказываю я.

Я смотрю на моего прекрасного Воробушка и улавливаю нотку ревности к моему флирту с медсестрой. В этом, конечно же, и был, блядь, весь смысл. Я хотел, чтобы она немного поревновала. Чтобы она почувствовала лишь крупицу того, что ощущал я, когда видел, как она в клубе танцует в объятиях другого мужчины.

— Я хочу, чтобы ты покончила с ней, — я поворачиваю ключ в замке, освобождая её и одновременно подстрекая.

— Ч-что? — заикается она.

Я убираю руку за спину и вытаскиваю нож, заткнутый за пояс на пояснице. Если я чему и научился, проводя каждое лето на ферме у бабушки с дедушкой, так это всегда иметь при себе нож. Даже в помещении. Слишком много воров пытались обчистить ферму. Слишком много диких животных пытались сожрать нашу скотину, особенно кур. Нужно быть готовым убить в любой момент. Я позаботился о том, чтобы в каждом углу каждой комнаты моей маленькой квартиры было оружие. Гостиная и спальня могут быть совмещены, но это всё равно приличная площадь, а моё пространство нуждается в защите.

Я имею в виду, что эта, блядь, тупая сука-медсестра, вломившаяся без приглашения, лишь доказывает мою правоту. Моя паранойя не иррациональна, в отличие от того, что пытался внушить мне терапевт в той ёбаной психушке. Мне приходилось подыгрывать, словно марионетке на верёвочках. Посещать занятия КПТ, терапию, кивать и соглашаться, что я слабый человек, признавать, что мои демоны контролируют меня — это сработало. Я получил свободу, но мне больше не нужно играть в их игры. Я могу принять своего внутреннего психопата и позволить настоящему себе расцвести. Со мной всё в порядке. У каждого человека есть тёмная сторона, некоторые просто скрывают её лучше других.

— Возьми нож... — я верчу его между большим пальцем правой руки и указательным левой. Оставляя небольшой след на последнем. — Как красиво, не так ли? Такой блестящий. Ты знаешь, как легко этим ножом перерезать ей горло? — дразню я.

Лицо моего Воробушка бледнеет, даже сквозь искусственный загар, что полу перманентно напылён на её кожу. Она не знает, серьёзен ли я. О, но ей следовало бы, блядь, знать... если она уже хоть немного меня узнала, ей следует понять, что я смертельно серьёзен.

Я издаю короткий смешок.

Её серьёзность забавляет меня.

— Я... не могу. То есть... я... пожалуйста, не заставляй меня. Прости, — она давится собственными словами.

— За что именно ты извиняешься, Воробушек?

— За то, что не послушала тебя. Мне следовало сразу сказать ей, что мы просто увлекаемся бондажом. Тогда воображение не заставило бы её предположить, что ты сделал что-то плохое.

— Но ты не сделала этого. Теперь для извинений слишком поздно. Теперь она видела твоё лицо, а ты — её. Теперь только одна из вас сможет остаться со мной. Я могу держать при себе только одну женщину за раз. Ты знаешь, кого я хочу. Ты знаешь, кто для меня драгоценен, а кто — расходный материал. Но... вопрос в том... кто из вас хочет меня сильнее? — я протягиваю своему Воробушку нож.

Она могла бы ударить меня, если бы захотела. Нет, нет, не смогла бы, но могла бы попытаться. Я вижу замешательство на лице медсестры, когда она опускается на колени на ковёр у кровати. Её глаза мечутся туда-сюда, туда-сюда, между мной и моим Воробушком.

Обе знают себе цену. Обе понимают, кого я выберу. Но я хочу знать, выберет ли меня моя девочка так же безоговорочно.

— Прими свою тьму. Я хочу, чтобы ты познала боль такой, какая она есть. Это, блядь, наслаждение. Она может переносить нас в иные миры. Помогает сбежать и стать тем, кем мы предназначены быть. Мы с тобой созданы друг для друга, Воробушек. Разве прошлая ночь не доказала тебе это? Мы, блядь, рождены друг для друга, — говорю я ей и облизываю губы.

Её руки дрожат, когда она берёт нож. Её взгляд поднимается на меня, затем опускается на медсестру, стоящую на коленях рядом.

— Знаешь, я уже трахал её прежде, — лгу я низким соблазнительным шёпотом и провожу рукой по джинсам, лаская свой член.

Мне нужна, блядь, реакция. Дай мне что-нибудь, Наталия.

Эта медсестра и правда строила мне глазки в Хайспринг-Холле. Она не сможет отрицать это, если её спросить. Но я никогда не трахал её, однако ты этого не знаешь, а она слишком напугана, чтобы высказаться и назвать меня лжецом.

— Иди к чёрту, Дима, — резко бросает Наталия и замахивается ножом в мою сторону в жалкой, слабой попытке остановить меня, но я слишком быстр и уворачиваюсь, отскакивая в противоположную сторону.

Я, блядь, знал, что выведу тебя из себя. Я до сих пор читаю тебя как открытую книгу. Я знаю тебя, о, чертовски хорошо.

— Ты что, и вправду попыталась меня пырнуть? — спрашиваю я, отчаянно пытаясь сдержать смех.

Она смотрит на меня и понимает: она даже не собиралась задеть мою кожу. Ведь будь у неё хоть капля настоящего намерения — она хотя бы поцарапала меня.

Я хватаю её свободную руку, притягивая ближе к себе.

— Ты облажалась, малышка. Теперь мне придётся тебя наказать, — ухмыляюсь я.

Медсестра Кэссиди видит нашу небольшую потасовку и решает, что я отвлёкся. Она поднимается на ноги. Как же она глупа.

Я сжимаю руку моего Воробушка, что держит нож, и плотно прижимаю её пальцы к рукоятке. Она держала его слишком слабо. Она не может сопротивляться моей хватке, когда я вонзаю нож в живот медсестры Кэссиди снова и снова, заставляя её рухнуть на ковёр.

— Хорошо, блядь, что я усадил её на ковёр, не так ли? Иначе пришлось бы отмывать всю комнату, — безразлично говорю я Наталии, пока на ковре растекается лужа крови.

— Видишь, это не так уж сложно, да? — спрашиваю я, затем провожу языком по щеке Наталии, сливая её пролитые слёзы.

— Мне нравился этот ковёр, но, полагаю, пришло время заменить его.

— Это то, чего ты хочешь? Чтобы я стала такой же, как ты? — река слёз течёт быстрее, оставляя мокрые пятна на её голубой блузке.

— Раз уж начала работу, должна и закончить её.

Она смотрит на меня в ответ. Моя рука всё ещё сжимает её, плотно прижимая её руку к ножу.

— Это сделал ты, а не я, — смело заявляет она.

Возможно, она не так уж хрупка.

— Мы сделали это, Воробушек. Вместе, ты и я, — шепчу я и притягиваю её тело к себе. Вдыхаю запах её волос. Аромат мёда и лимона напоминает мне, насколько она сладка. Желание трахнуть её захлёстывает меня. Я ослабляю хватку, и нож легко выскальзывает из её руки в мою. Я швыряю его в сторону кухни — он оставляет кровавый след на плитке, скользя по полу.

Я задираю юбку Наталии, стягиваю её трусики и вожу пальцами по ней. Мой член неудобно упирается в джинсы. Мне нужно освободить его. Я беру её руку и засовываю в свои джинсы, поправляя себя ею.

— Расстегни, — приказываю я.

Она выполняет сказанное, и облегчение от освобождения моего члена пронзает всё моё тело.

— Ты ревновала, когда я флиртовал с ней. Ты хотела, чтобы всё моё внимание принадлежало только тебе, ведь так? Теперь ты будешь делать то, что я скажу. На колени, милая.

Она опускается на колени на пропитанный кровью ковёр, а я крепко, но не слишком больно, хватаю её за волосы.

— Тебе не сбежать. Сегодня ночью мой член побывает у тебя во рту, а затем в каждой твоей дырочке. Ты так идеально обхватываешь меня. Словно твоя рука создана для моего члена, а мой член — для твоего рта, для твоей киски, для твоих сисек. Я трахну твою задницу, и подколенные сгибы, и пальцы ног, и твои, блядь, подмышки. Я хочу, чтобы мой член покорил и исследовал каждый сантиметр твоего тела, так же как мой язык уже вылизал каждую складочку.

Она стонет, пока я с силой ввожу свой член в её рот снова и снова, доставая до самого горла. Подавляя её рвотный рефлекс. Схватив её идеальные тёмные волосы у самых корней и дёрнув ещё жёстче, я запрокидываю её голову и глубже трахаю её глотку, пока мой член не растягивает её так, словно она пытается проглотить целый пир.

Я отрываю её от своего члена и перегибаю через кровать. Держа её за бёдра, я любуюсь тем, как сексуально она выглядит в тёплой мини-юбке, в которую я её только что одел. Я стаскиваю её до щиколоток. На ней уже повсюду брызги крови, так что её придётся выбросить. Её киска влажна от возбуждения, так же как её колени — от крови медсестры Кэссиди. Это великолепное зрелище, ведь медсестра Кэссиди наблюдает за тем, как мы трахаемся, в свои последние мгновения.

Везучей суке повезло увидеть величайшее ебучее шоу перед смертью. Какая, блядь, честь — для неё, разумеется, не для нас.

Я перегибаю Наталию через кровать и раздвигаю ей ноги. Её розовая киска влажно блестит. Я ввожу в неё свой член, сначала медленно, но вид крови снова пробуждает моего внутреннего психопата, и я начинаю трахать её жёстко.

Я громко стону.

Наталия вцепляется в простыню и стаскивает её на пол.

Медсестра Кэссиди хватается за простыню и пытается накрыть свои раны. Её хриплые вздохи и кряхтение в борьбе за жизнь лишь подливают масла в безумное, ядовитое сексуальное напряжение.

— Блядь, я сейчас кончу, Воробушек. Остановись, блядь! — требую я.

Наталия замирает, гадая, что, нахуй, случилось.

Я ухмыляюсь и нависаю над медсестрой Кэссиди. Моя сперма заливает всё её лицо. Я сжимаю её челюсть и втискиваю в неё своё семя. Она давится, почти не в силах дышать, пока моя сперма смешивается с кровью в её дыхательных путях.

— Пожалуйста, нет... — у неё получается только пробулькать.

— Будь хорошей девочкой и принеси нож, — говорю я Наташе.

Самое забавное, что я знаю — ты, блядь, это сделаешь. Я вижу ревность в твоих глазах. Тебе не нравится, что это медсестра получила мою сперму, да?

Я наблюдаю, как Наталия поднимает нож с кафельного пола на кухне и направляется ко мне.

— О, мне, блядь, нравится эта твоя сторона. Моя ревнивая Воробушка, — говорю я и забираю нож из её руки.

— Она всё равно умирает, и я знаю, что ты не позволишь мне помочь ей, — язвительно бросаешь ты, боясь признать собственную ревность.

— Просто, блядь, признай это. Ты ревнуешь. Ты хотела, чтобы моя сперма была только твоей.

Она смотрит на залитое спермой лицо медсестры.

— Блядь, скажи это, — требую я.

— Я ревную.

— Слижи её с неё.

— Что?

— Слижи мою сперму с её лица. Сперму, что стекает у неё изо рта по подбородку. Забери назад то, что по праву твоё, так же, как забрала прошлой ночью.

Медсестра смотрит на меня, будто я сумасшедший.

— Ты урод, — её слова больно ранят.

— Как ты, блядь, меня назвала? — моя ярость взрывается, и я вонзаю нож в грудь медсестры снова и снова. Я не считаю, но подозреваю, что не меньше тридцати раз.

Наталия понимает, что бежать некуда. Ей пришлось бы попытаться прорваться мимо меня к выходу.

— Слижи мою, блядь, сперму с её лица. На щеке есть чистое место, если ты не хочешь на этот раз смешивать жидкости, — я указываю лезвием.

Она опускается на колени и слизывает мою сперму.

Я, блядь, знал, что ты всё это время этого хотела. Ты обожаешь играть в игры. Твоё притворство, что ты не ревнуешь, никогда бы меня не обмануло.

— Хорошая девочка. А теперь принеси отбеливатель из ванной и ничего не пытайся предпринять. Окно открывается только ключом. К тому же, мы на втором этаже, и я не хотел бы, чтобы ты поранилась.

Моя хорошая девочка выполняет, что я сказал, и возвращается с отбеливателем и тряпкой в руках.

— Сотри с неё остатки моей спермы, — я достаю влажные салфетки из пачки на прикроватной тумбочке и вытираю руки.

Она принимается за работу, аккуратно стирая коктейль из спермы и крови с лица медсестры.

Громкий предсмертный хрип вырывается из груди медсестры, заставляя моего Воробушка нервно отпрянуть.

— Всё в порядке. Это просто её последний вздох. Продолжай убирать. Вообще, можешь вылить на неё всю бутылку. Всё равно теперь придётся покупать новый ковёр, — я улыбаюсь и отодвигаю волосы с её лица — я бы не хотел, чтобы на её прекрасные тёмные пряди попала кровь.

Когда с медсестры смыты следы моей спермы, я достаю из шкафа старый чемодан и запихиваю туда труп. Я правда думал, что покончил со всем этим. И вот я снова здесь, избавляюсь от тела.

Блядь, почему ты не сказала ей, что мы просто играем в наши извращённые игры, Воробушек? Мы могли бы сейчас сидеть, пить холодное пиво и есть пиццу. Вместо этого мы зачищаем место преступления. Место преступления в моей, блядь, квартире. Меня сразу упекут обратно в психушку, если выяснят, что последним местом, куда направилась медсестра, был мой дом.

Пиздец.

— Иди сюда, наклони голову над раковиной, — я беру моего драгоценного Воробушка и веду её в ванную.

— Зачем?

— Я не люблю, когда меня расспрашивают, Воробушек. Ты уже должна это знать, — я сжимаю её затылок и пригибаю голову к раковине.

Одной рукой я откручиваю крышку новой бутылки с отбеливателем и выливаю его на её тёмные волнистые волосы. Я наблюдаю, как её почти чёрные пряди приобретают уродливый рыжий оттенок. Я выливаю ещё отбеливателя и жду.

Я видел, как женщины делают это сотни раз... ну, не совсем так, но я уверен, что знаю, как это работает. Вскоре её волосы станут того же оттенка, что и волосы мёртвой медсестры.

Я оборачиваю её голову полотенцем и оставляю, чтобы они полностью пропитались. Я знаю, что у нас не так много времени до её следующего визита. Психи живут по распорядку. Если она не придёт вовремя, он может уйти или отказаться открывать дверь, что усложнит мой план больше, чем следовало бы.

— Вот, возьми это, — я бросаю Наталии запасную форму, которую нашёл в сумке медсестры. — Надень.

Я знал, что у неё с собой будет запасная форма на случай всяких происшествий при визитах к психованным. В этом есть смысл, и, к моей и Воробушка удаче, сегодня она её принесла. Значит ли это, что она считала меня ненормальным? Не может быть, иначе зачем приходить ко мне одной? Она была одна, верно? Неужели снаружи в машине её ждёт кто-то ещё? Я знаю, по правилам обычно двое сотрудников должны посещать пациентов на дому вместе.

Возможно, я слишком много думаю.

Она никого не звала. Прошли часы, и никто не постучал в дверь, чтобы узнать, где она.

Всё нормально, хватит переживать, Дима. Это дерьмо до добра не доведёт.

— Ну, посмотри на себя. Чёрт побери. У меня прям внезапное желание лечь в больницу самостоятельно, — я свищу, а затем почти безумно хохочу над своей же тупостью.

Мой сексуальный Воробушек улыбается мне в ответ, пока сушит свои новые светлые волосы и застёгивает форму медсестры.

— Почему я оделась как она? — спрашивает она.

— Увидишь.

Я вспоминаю про журнал для записей, который швырнул обратно в сумку медсестры раньше, и провожу пальцем по списку пациентов, которых она планировала навестить.

— Дмитрий Рушлаков. Давай не будем навещать его сегодня, — громко говорю я и усмехаюсь, так аккуратно отрывая страницу, что никто и не заметит, будто её там и не было.

— Алексей Киркавич, — читаю я следующее имя после моего. Оно звучит знакомо. Я знаю это ебучее имя. До меня доходит. Охуеть, не может быть.

Сегодня мой счастливый, блядь, день.

— Обувайся, мы идём в гости, — ухмыляюсь я Наташе.

— Хочешь, я переоденусь?

— Если бы я хотел, чтобы ты переоделась, я бы, блядь, сказал тебе об этом, мой Воробушек. Ты уже должна была понять — я всегда говорю прямо, чего хочу. Без игр. Мы уже не дети.

Я хватаю чемодан с трупом, туго завёрнутым в мой овчинный коврик, которому нет и полугода.

Бля, мёртвое тело тяжелее, чем я помнил.

Мой Воробушек выглядит, блядь, устрашающе в форме медсестры. Хотя я предпочитаю её натуральные тёмные волосы этому уродливому блонду, которым я её наградил. Всё же, уверен, она сможет перекрасить это дерьмо обратно — но пока это было необходимо.

— Куда мы едем? — спрашивает она.

Я сжимаю руль и бросаю взгляд на её руки, привязанные к металлическим направляющим сиденья. Никаких шансов, что она попытается сбежать на светофоре. Я заблокировал двери, но я всегда принимаю дополнительные меры предосторожности с драгоценными вещами, что принадлежат мне.

— К следующему пациенту, — отвечаю я.

— Ты не заставишь меня... что-то делать, да? — она смотрит на меня и глубоко вздыхает.

Какого хуя, Воробушек, ты действительно так низкого обо мне мнения? Это дерьмо меня бесит.

Я вдавливаю педаль газа в пол, и машина набирает скорость, несясь по узкой улице к задней части переулка. Она ждёт ответа. Но такой вопрос только выводит меня из себя. Он не стоит ебучего ответа.

— Просто делай, как сказано, и всё будет хорошо, — огрызаюсь я.

Я резко торможу, чемодан в багажнике с силой бьётся о спинку заднего сиденья. Надеюсь, это дерьмо не течёт по всей моей машине. Я не так давно вернул её себе. Она была на хранении, пока я сидел в психушке. Дед подарил её мне на восемнадцатилетие. Это одна из моих самых ценных вещей. Мой чёрный GT Mustang раньше принадлежал ему, так что я стараюсь хорошо о нём заботиться.

— Когда он откроет дверь, скажи ему, что ты из Хайспринг-Холл, — инструктирую я Наталию.

— Хайспринг-Холл, — кивает она.

Я стучу в дверь и отхожу из виду, прижимаясь спиной к стене. Когда он открывает, всё, что он видит — милое лицо, наполовину скрытое длинными обесцвеченными волосами. Я позаботился, чтобы её личность была защищена от камер в здании. Что до меня — я в толстовке с застёжкой до носа, видны только глаза.

— Ну, здравствуйте. Кто это у нас тут?

— Я из... Хайспринг-Холл, — выдавливает она, сохраняя самообладание.

Хорошая девочка, ты охуенно справляешься, мой милый Воробушек.

— Не припоминаю вашего прелестного личика. Проходите, — расплывается он.

Бьюсь об заклад, у этого уёбка встаёт, глядя на мою девочку. Как он, нахуй, смеет сексуализировать её таким образом? Позволять себе грязные мысли о моей девочке, когда её грудь слегка раздвигает пуговицы халата.

Когда он поворачивается спиной, а Наташа заходит в его квартиру, я следую за ней.

— Я так рад, что ты симпатичная и молодая, а не одна из тех старых толстух, которых иногда присылают. Ты же знаешь, о ком я, да? — он задаёт дурацкие вопросы, проходя в гостиную.

— Это не очень вежливо, — говорит она ему, не зная, как поддерживать разговор с кем-то из психушки.

Я пробираюсь внутрь и прячусь за диваном, указывая Наталии встать перед его телевизором.

— Что входит в сегодняшний визит?

Тихо разворачиваю полиэтиленовый пакет в руке и настораживаюсь, приподнимаясь на коленях. Снова показываю Наталии, жестом приказывая заставить его немного наклониться вперёд.

— Не мог бы ты немного… наклониться, пожалуйста? — её сладкий тон невозможно игнорировать.

Он делает, как она говорит.

Блядь, она такая горячая. У меня встаёт.

Не сейчас, нахуй.

Всё, что она делает, заводит меня.

Я выжидаю паузу в его бессвязном бормотании и набрасываюсь. Натягиваю пакет ему на голову, откидываясь всем весом назад. Он хватается за мои руки, царапая их, пытаясь остановить неизбежное.

— Ёбаный мудак! Смотри, что ты наделал! Исцарапал мне, блядь, руку. Порезал. Что ж, я собирался сделать это по-хорошему. Полегче. Но ты сам, блядь, напросился.

Я отпускаю пакет, и он тут же срывается вперёд, снимая его с головы. Он встаёт. Его двухметровое тело возвышается над моим Воробушком, он замахивается и бьёт её по лицу.

— Руки прочь от моей девочки, блядь! — кричу я.

Наталия отскакивает и роняет телевизор с тумбы. Перепрыгивает в сторону через стопку порножурналов.

— Тебе пиздец, — огрызается он и снова пытается ударить Наталия.

— А ты мёртв, — уверяю я его, доставая нож, что был у меня в заднем кармане. — Я не собирался сегодня проливать кровь, но ты, блядь, сделал это неизбежным.

— Я знаю твоё лицо, — он узнаёт меня.

— А я твоё. Это будет куда приятнее, чем я представлял, — рычу, как ёбаный бешеный пёс, и бросаюсь к его горлу с ножом, но наношу лишь небольшую царапину. — Ты тот сосунок, что пытался спиздить мою птицу.

— Хайспринг-Холл. Ты тот урод с птицей. Урод, что крошил хлеб той падали, — парирует он.

— Падаль здесь ты, а я, блядь, дезинфектор, — я снова бросаюсь на него с лезвием, на этот раз вонзая его глубоко в шею.

Он хватается за свою рану, давая мне достаточно времени наносить удар за ударом. Я знаю, что нужно целиться в левую сторону. Я видел, как он ходил и держал пульт от телевизора в левой руке. Это мне только на руку. Так это будет больше похоже на убийство-самоубийство. Я бью в его сонную артерию. Он больше не может держаться и падает на пол. Я жду, пока он не сделает свой последний, пропитанный кровью вдох, вытираю рукоятку ножа тряпкой из кармана и вкладываю её ему в левую руку. Достаю из пачки другую, чистую тряпку и протягиваю Наталии.

— Плесни на неё немного. Хорошо пропитай, — говорю я ей и указываю на водку на столе.

Она делает, как я сказал, и опустошает бутылку.

— Хорошая девочка, — улыбаюсь я.

Я наклоняюсь над его бездыханным телом и протираю пространство под его ногтями, выскребая оттуда всю возможную дрянь. Не то чтобы было важно, найдут ли там мою ДНК. Возможно, она там осталась ещё после нашей стычки из-за моей пташки в Хайспринг-Холл. Всё равно этот тип был одиночкой. У него никогда не было посетителей в Хайспринге, так что сомневаюсь, что кто-то заметит его исчезновение в ближайшее время. Может, хватятся медсестру, но им придётся обойти всех пациентов, которых она навещала до него, прежде чем они доберутся до этого места, а Москва — город большой. В её списке было двадцать пациентов, девятнадцать после того, как я вычеркнул себя. Мне не нужно беспокоиться о цифровом следе её визитов на дом. Хайспринг-Холл настолько устарел, настолько отстал от нового мира, что всё делается на бумаге. Все проверки, все записи. Там даже игровых приставок нет. Персонал использует рации, которые постоянно глючат. В том месте практически нет никакой коммуникации.

— Жди здесь. Ничего не трогай. Я доверяю тебе, Воробушек, — говорю я Наталии и вытираю кровь с рук о вторую тряпку в кармане. Я подхожу к его окну и распахиваю его. Оно не слишком высоко, но пожарная лестница всё равно понадобится. Хорошее в этих квартирах в этой части Москвы то, что они все одинаковые. Они все построены для бедных. Я проверяю, не видят ли меня соседи из дома напротив, и спускаюсь по пожарной лестнице к своей машине, ждущей в переулке. Я открываю багажник и вытаскиваю тяжёлый чемодан с трупом. Захлопнув багажник, я осматриваюсь вокруг. Параноидально опасаясь, что мог пропустить камеру наблюдения. Хотя я, блядь, сомневаюсь — люди тут бедные. Я заталкиваю чемодан на первую ступеньку и как можно быстрее возвращаюсь обратно к открытому окну квартиры.

Я беспокоюсь, что мой Воробушек может не выдержать, но, подбираясь к окну и заглядывая внутрь, вижу — она стоит на том же самом месте, где и была, когда я ушёл.

Я устанавливаю чемодан на подоконник, и она подходит помочь.

Пиздец. Она — девушка моей мечты. Она помогает по собственной воле.

Мы аккуратно опускаем чемодан на пол и кладём его на бок.

Оставлять следы от колёс было бы плохо.

Мы пододвигаем чемодан чуть дальше в гостиную. Теперь пора подготовить сцену.

Мы вываливаем тело из чемодана и кладём холодный безжизненный труп рядом с её убийцей.

В его руке — тот самый нож, которым он зарезал медсестру. Никаких сомнений: этого бывшего заключённого Хайспринг-Холл не следовало выпускать. Он убил невинную медсестру, а затем покончил с собой — трусливейший поступок, на который способен мужчина.

На руках моего Воробушка остаются перчатки. Ведь не редкость, когда медсестра приходит на вызов уже в латексных перчатках. Мы взяли те самые, что были на медсестре во время визита ко мне. Проводим ими по его пальцам. Они пропитаны кровью самой медсестры. Затем оставляем их рядом с её руками.

Вот же ёбаный псих — снял с неё перчатки, чтобы рассмотреть её руки после убийства.

— Может, тебе стоит сжечь их? — невинность Наталии вновь исчезла.

— Сжечь? Ты так думаешь? — я заинтригован. Я, блядь, обожаю огонь. Интересно, видела ли она меня, когда я разводил костры все те годы назад.

— Джон говорит, что ничто не скрывает убийство так хорошо, как пожар.

Это меня бесит. То, что она ассоциирует огонь с ним. С этим куском дерьма, своим бывшим парнем, а не со мной.

Она замечает, как меняется выражение моего лица.

— К чёрту его. Но если ты считаешь, что огонь — лучший вариант, тогда мы, блядь, сожжём их, — я хватаю её за талию и целую в щёку.

— Я имею в виду, это избавит от её журналов. Я знаю, ты уже вырвал страницу со своим именем, но по крайней мере так они точно не узнают, кого она посещала. Не останется никаких доказательств, что мы когда-либо были здесь. Даже случайный волос может нас разоблачить, — отвечает моя умная девочка.

— Ты права. Ты всегда, блядь, права, не так ли? — я снова целую её в щёку, поворачиваю её голову и облизываю её губы. — Давай сделаем это.

Я подхожу к чемодану и отрываю бирку со своим именем. Как я её раньше не заметил — никогда не пойму. Закладываю бирку в задний карман и направляюсь в спальню психа.

— Воробушек, иди сюда, — окликаю я.

Она движется грациозно, переступая через горы мусора, которые этот грязный свин оставил повсюду.

— Лови. Брось это в чемодан. — кидаю ей рубашки и брюки. — Блядь. Вот же вонь. Прости за запах, — говорю я, сморщив нос.

— Ничего. Не хуже, чем воняют пьяные увальни в клубе Саши, — отвечает она.

Блядь, смотри на себя. Пытаешься шутить в этой тёмной, извращённой, ёбнутой ситуации. Ты, блядь, ангел, посланный прямиком с небес, чтобы спасти меня от моего ада. Или по крайней мере помочь мне выжить здесь.

— Напоминает мне моего отца. Он был алкашом, кусок дерьма. Я, блядь, ненавижу эту вонь, — признаюсь я.

— Скоро от них не останется и следа, — отзывается она из гостиной.

Я выхожу и вижу, как она запихивает в чемодан ещё его личные вещи. Создаётся впечатление, будто он собирался сбежать.

— Начни пожар в спальне, — предлагает она.

— Почему в спальне?

— Так будет выглядеть, будто он собирался бежать, поджёг квартиру, чтобы сжечь её тело, а затем, в приступе психоза, зарезал себя.

— Умно, — похвалил я её.

Ебать, ты просто великолепна.

— Я читала его записи. Он страдал от этого. Это будет логично.

— Так и есть. Я знаю, эти заведения не любят плохую репутацию. Уже были протесты в СМИ после той партии психованных, которых выпустили в прошлом году. Часть из них объединилась в странный культ «Верёвки», а их лидер взбесился и начал охотиться на медсестёр из Хайспринг-Холл. Думаю, это была волна мести, и я их, блядь, понимаю. Я видел, как там обращаются с пациентами. Полагаю, они просто подали им их же собственное лекарство. Мне нравится прекрасная ирония грёбаной кармы, — я ухмыляюсь и тихо смеюсь. Смех перерастает в неконтролируемый хохот.

— Это горючее, — говорит она и протягивает мне жидкость для розжига, найденную под кухонной стойкой.

— Отличная находка.

— Должно быть, он тоже любит огонь. Я нашла целый шкаф, забитый этой жидкостью, — она приводит меня на кухню и показывает шкаф, ломящийся от бутылок с горючим.

— Святое дерьмо, блядь. Да мы сорвали джекпот с этим типом, — моё возбуждение срывается с языка.

Мы с Наталией начинаем открывать бутылки и разливать легковоспламеняющуюся жидкость по всей квартире. Мы обильно заливаем тела, чтобы к концу пожара от них осталась одна хрустящая корочка.

— Сначала спальня, верно, — говорю я вслух, чтобы напомнить себе не подбрасывать пламя сначала где-либо ещё.

Наталия направляется к окну.

— Стой, — хватаю её за запястье.

— Я не хочу обжечься, — протестует она.

— Я не дам тебе, блядь, обжечься. За кого ты меня принимаешь? Я не хладнокровный убийца. Ты мне небезразлична, — успокаиваю я её и целую руку. — Тебе нужно оставаться рядом со мной.

Я веду её в спальню, и, стоя в дверном проёме, я зажигаю первую спичку и бросаю её на кровать. Затем вторую и третью — на ковёр. Я с восхищением наблюдаю, как быстро пламя пожирает простыни. Как быстро огонь начинает распространяться. Он стремителен. Жидкость для зажигалок — словно волшебная палочка, когда дело касается огня. Вжух — и языки пламени взмывают к потолку.

— Нам нужно уходить, — кашляет Наталия.

Её голос вырывает меня из состояния заворожённости. Я не хочу уходить пока, но, чтобы обезопасить её — я сделаю это. Что угодно, всегда, ради моего Воробушка.

Я сжимаю её руку и веду к открытому окну.

— Дыши, Воробушек, дыши.

Я держу её за руку, пока она перекидывает одну ногу через окно и ставит ступню на пожарную лестницу внизу. Она старая, ржавая и металлическая, но свою работу выполняет.

Какая, блядь, трагедия, прямо перед Рождеством. Сам Шекспир гордился бы этой историей несчастных влюблённых. Отношения между пациентом и медсестрой не одобряются. Он не мог жить без своей медсестры, и, возможно, она не могла жить без него. Они договорились, что он лишит её жизни, а затем — своей. Может, чемодан, полный его вещей, должен был отправиться вместе с ней, но вместо побега они выбрали путь Ромео и Джульетты.

Я смеюсь над собственными забавными мыслями. Интересно, выбрала бы Наталия для нас конец как у Ромео и Джульетты. Не хочу пугать её, так что оставлю эту мысль при себе.

— Последний шаг, Воробушек, — я спрыгиваю первым, держу её за руку и подхватываю за бёдра, когда она соскальзывает с последней ступеньки пожарной лестницы.

— Спасибо, — отвечает она. Всегда такая вежливая.

Мы смотрим на квартиру, зная о разрушении, творящемся внутри, но пока ни дыма, ни сработавшей пожарной сигнализации. Я позаботился закрыть все окна и отключить каждую пожарную сигнализацию, пока Наталия искала легковоспламеняющуюся жидкость.

Я придерживаю дверь своей машины, пока моя прекрасная девочка запрыгивает внутрь. Обхожу автомобиль, сажусь за руль, и мы уезжаем вместе. Вот что запомнится нам в канун Рождества. Почти так же, как самый тёмный канун Рождества за всю мою жизнь. Тот всё равно останется непревзойдённым. Даже два убийства и поджог не смогли его затмить.

Мы возвращаемся в мою квартиру, где вместе моемся в душе, едим хорошую еду, трахаемся, забывая о тревогах, и засыпаем.