— Я вернулся, мой прекрасный Воробушек, — вхожу в спальню, размашисто шагая, с бутылкой водки в руке и двумя стопками, что захватил с кухонной стойки по пути.

— Выпей со мной.

— Я бы с радостью, но я всё ещё привязана к кровати, Дима, — она смотрит на меня, волосы падают ей на лицо. Её руки и ноги привязаны к четырём углам кровати. Я не хотел держать её так, но не мог рисковать, позволив ей сбежать.

— Когда ты покоришься — полностью покоришься мне — я верну тебе крылья. Ты сможешь приходить и уходить, когда захочешь, возвращаться, когда я потребую. Мы ещё не дошли до этой стадии, но дойдём. Обещаю, — говорю и отстёгиваю цепи от её ног.

— Мне даже некуда бежать, если бы я и захотела. Но я не хочу. Я счастлива здесь, с тобой, — настаивает она.

Ты, блядь, издеваешься надо мной? Играешь с моим сердцем? Ты искренна или говоришь то, что, как ты знаешь, я хочу услышать? Здесь эксперт — я. Я узнаю ложь, когда слышу её. Я сам играл в эти игры, чтобы выбраться из психушки. Говори им то, что они хотят услышать, — и обретёшь свободу из своей тюрьмы.

Блядь. Чёрт. Значит ли это, что ты считаешь это ёбаной тюрьмой, а меня — своим тюремщиком?

Сука. Прокрутив это в своей голове, я всё понял. Мать нашла коробку с лезвиями рядом с конфетами. Она забрала конфеты, но не коробку с лезвиями. Ёбаная сука. Она, наверное, хотела, чтобы я умер. Нет — не наверное, а точно. Я уверен, она надеялась, что я покончу с собой, чтобы больше не быть для неё обузой.

— Твои татуировки прекрасны, — она проводит пальцами по моей руке, обводя каждую красную птицу, что вырывается из гигантских часов на моей руке.

— Каждый прекрасный миг ускользает, если позволить ему. Шрамы, скрытые под ними, напоминают мне о самых тёмных временах, но птицы пролетают над ними и сквозь них. Забирая мою боль и напоминая, что это были лишь мгновения во времени. Время, которое я не верну, но которое и не хотел бы возвращать.

— Понимаю. У меня тоже есть шрамы.

— Я видел их. Они не умаляют твоей красоты.

— Почему ты не спросил меня о них?

— Я уже знаю ответ. Шрамы на внутренней стороне бёдер — дело рук Того Мужика. Того, которого ты утверждаешь, что не помнишь, — её короткая юбка позволяет мне коснуться её внутренней стороны бёдер, наклониться и нежно поцеловать шрамы.

Она глубоко и медленно вдыхает, а на выдохе я поднимаю на неё взгляд. Её дыхание касается моего лица, посылая холодную дрожь по спине.

— Скажи мне, скажи, что ты помнишь, — говорю я и снова целую её бёдра.

— Помню, — наконец признаётся она.

Я снова целую её шрамы, прежде чем поднять взгляд на её глаза, наполненные слезами.

— Я не хотел расстраивать тебя. Мне нужно было знать, что ты тоже это помнишь. Что я не сошёл с ума. Что это правда было. Что это было по-настоящему.

— Это было по-настоящему, Дима. Это было, блядь, по-настоящему.

— Мой милый Воробушек, — я беру её лицо в ладони и целую её губы сильно, властно, страстно, впуская и выпуская язык, закручивая, поглощая, показывая, как я благодарен за её ответ. — Как бы я его ни ненавидел, я благодарен, что это позволило мне встретить тебя. Это означало, что некоторые из наших первых интимных моментов были пережиты вместе. Я знаю, знаю. Это пиздец, да? Нам было по одиннадцать лет. Но ты всегда была прекрасна для меня, даже тогда, — я снова целую её, но ей трудно удерживать губы соединёнными с моими, когда её прорывает в рыдания.

Слёзы теперь струятся, словно прекрасные ручьи, заставляя её глаза сиять, когда свет от моей лампы в форме черепа отражается в них.

— Я помню, как услышала шум... из моего домика на дереве. Я не была уверена, кто внутри.

— Я видел эти глаза, смотревшие прямо в мою душу. Твои глаза. Мне приснились они той ночью.

— Ты тоже снился мне.

— Правда? Ты, блядь, правда видела меня во сне?

— Видела, — она кивает.

— Я помню, как Тот Мужик заметил тебя и приказал тебе присоединиться к нам в домике на дереве.

— Мне было так страшно. Я знала, что случится, если я откажусь. Прости, что не побежала и не рассказала кому-нибудь.

— Всё в порядке, Воробушек. Это не твоя вина, так же, как и не моя. Нам обоим было, блядь, по одиннадцать лет. Мы не знали, что взрослые творят плохое.

— Для тебя это тоже было впервые? — спрашивает она, давясь собственными слезами.

— Да, это был мой первый сексуальный опыт, — признаюсь я. Обычно мне было бы слишком стыдно или неловко говорить кому-либо правду, но мой Воробушек заставил меня чувствовать себя в безопасности, и я был почти уверен в её ответе.

— Для меня тоже, — её ответ успокоил мою душу.

— Воробушек, — шепчу я и притягиваю её к себе. Обнимаю, укачиваю, глажу её волосы, целую её щёки, мокрые от слёз.

— Почему ты был в моём домике на дереве, Дима? — тихо спрашивает она.

— Я играл у себя во дворе с палками и старой красной машинкой, пытался построить трамплин, чтобы перевернуть её, когда встретил Того Мужика. Он раньше покупал кур на ферме у моей бабушки. Он сказал, что я могу поиграть. Сказал, что у него там есть новые игрушки, которые я могу распаковать и первым опробовать. Моя наивная задница не была избалована новыми игрушками. Я обрадовался и, не колеблясь, последовал за ним и полез по лестнице. Он не соврал. Когда я забрался наверх, я увидел кучу не распакованных игрушек. Они ждали там. Все для меня.

Блядь. Как же унизительно. Неужели я должен был рассказывать ей про эти игрушки?

— Я понимаю. Я тоже редко получала новые игрушки. Только на день рождения и Рождество. Поэтому я поклялась, что моя взрослая жизнь будет другой. Полагаю, так я и оказалась вовлечена в это грязное существование. Я гналась за деньгами. За парнями с деньгами. Всегда за плохими. Они были теми, кто обещал весь мир, но всегда в обмен на секс. Тот Мужик научил меня, что секс даёт мне то, чего я хочу. Прямо как та куча новых игрушек, которые ты распаковал. Я поняла, что получала их всякий раз, когда делала то, что он просил.

— Он делал это не только в тот день, когда заставил тебя присоединиться к нам в домике на дереве? — спросил я, отбиваясь от тошнотворного чувства, затопляющего моё тело.

— Да. В первый раз это было с тобой и им в домике на дереве, но вскоре он приучил меня делать то, что он говорил, всякий раз, когда моей матери не было рядом.

— Он схватил тебя за руки и втащил в домик на дереве к нам, прижав к полу. Вот. Так, — я понижаю голос и воспроизвожу сцену — то, что помню. Крепко сжимаю её тело, прижимаю к кровати, заползаю между её ног и начинаю целовать шрамы на внутренней стороне бёдер.

— Потом. Он. Сдёрнул. Мою. Юбку. Вот. Так, — она всхлипывает, выдавая каждое слово.

— Ты помнишь, как тому мужику нравилось, когда он заставлял меня трогать твою киску вот так? Когда он заставлял меня использовать язык и учил, как лизать клитор? Как возбуждался грязный член этого ублюдка? — я говорю это, впуская пальцы внутрь неё, а язык провожу по её клитору. Задерживаю язык, усиливая давление, прежде снова приняться водить им и сосать её клитор.

— Я помню, — выдыхает она.

— Помнишь. Хорошая девочка, — я лижу интенсивнее.

— Да.

— А когда он заставлял меня делать вот так?

Я разворачиваюсь и нависаю над ней. Мой толстый член пульсирует у её лица.

Она протягивает руку и берёт его. Медленно проводит.

— Соси.

Она делает, как велено, и проводит им по своим губам. Сосёт кончик, вонзая ногти в мою задницу. Я ввожу пальцы в неё, двигая ими, задевая её точку. По её стону я понимаю это.

— О, блядь, — снова стонет она.

— Подавись этим большим, толстым членом. Будь моей шлюхой сегодня — а завтра снова станешь моим Воробушком, — я тяжело дышу, входя глубже, заставляя её взять его целиком.

Я чувствую, как её горло сжимается вокруг меня, и голова идёт кругом. Зрение мутнеет.

— Блядь, блядь, блядь. Сделай это ещё раз! — требую я.

Она принимает мой член до самого основания. Её язык скользит по моим яйцам, омывая их. Она снова сглатывает, и её горло сжимается вокруг моего члена. Её язык напряжён. Я чувствую каждую выпуклость, каждое движение с каждым её вздохом.

Мои чувства на пределе. Я никогда в жизни не был так возбуждён. Я, блядь, говорю это каждый раз, когда мы трахаемся, но это правда. С каждым разом всё становится только интенсивнее.

Я больше не могу терпеть и вынимаю, разворачиваю её. Смотрю в её тёмные глаза.

— Я хочу, чтобы ты почувствовала себя на моём языке, на моих губах, — говорю я ей, наклоняюсь и страстно целую.

Блядь, я чувствую вкус собственного члена. Смесь наших вкусов заводит меня до предела, я приподнимаю её бёдра и вгоняю свой член в её мокрую киску, опуская палец, чтобы кружить её клитор.

— Бьюсь об заклад, он, блядь, мечтает увидеть нас сейчас, — стону я.

— Он никогда не мог заставить меня чувствовать то, что чувствую я с тобой. Он пытался и терпел неудачу снова и снова. Он делал со мной это, пока мне не исполнилось девятнадцать, — говорит она, глядя мне в глаза.

— К чёрту его, теперь ты моя. Я всегда буду защищать тебя. Обещаю, — я наклоняюсь и яростно целую её в губы.

Я прижимаю её руки над головой и вхожу в неё резче. Меня, блядь, бесит осознание, что он трогал её. Что трогал меня. Что заставлял нас трахаться именно так для своего удовольствия. Но мы трогали друг друга и трахали друг друга первыми, не он. По крайней мере, это он нам дал. Он дал нас друг другу. В каком-то извращённом, ёбнутом смысле я был благодарен ему за то, что он подарил мне моего Воробушка и её «первый раз».

Но даже так, если бы я нашёл этого ёбаного долбоёба, я бы вспорол ему брюхо, как рыбе. Нет, не стал бы. Это было бы слишком легко. Я бы сначала пытал его. Вырвал бы все зубы из его рта, особенно тот серебряный спереди. Тот, что между его почерневшими. Тот, которым он ухмылялся нам. Тот, про который он говорил, что поставил его, когда был пиратом. Он пугал нас до усрачки. Мы делали, что он говорил. Он говорил, что возьмёт нас на свой корабль, заставит пройти по доске и оставит в море. Мы были, блядь, затворниками, чтобы понимать, что это ложь. Образование было роскошью для таких детей, как мы. Мы почти не ходили в школу. Мы ничего не знали о мире. Мы были рабами сломанной, блядь, системы.

— Дима! Дима! Ты делаешь мне больно! — её дрожащий голос возвращает меня к ней.

— Блядь. Прости, — я ослабляю хватку на её запястьях и вижу, что впился ногтями так глубоко, что оставил раны.

Я подношу её руки к своим губам и слизываю выступившие капельки крови. Медленно провожу языком, чёрт возьми, даже её кровь на вкус прекрасна.

Я продолжаю двигаться и чувствую, как она сжимается вокруг моего члена. Она не хочет, чтобы я останавливался. Её кровь во рту заставляет мой член стать ещё твёрже. Я не думал, что это возможно, но так и есть. Я сосу её запястья, поглощая каждую каплю крови, что они дарят мне.

Её ногти впиваются мне в спину, а пятки упираются в мою задницу.

— Порежь меня, — говорю я ей. — Вонзи ногти мне в спину и заставь меня истекать кровью. Сделай это для меня, Воробушек, — прошу я её.

Без лишних колебаний она с силой вонзает ногти мне в спину. Боль посылает волны удовольствия вниз по позвоночнику к копчику.

Я трахаю её сильнее.

— Вот так, хорошая девочка. Помнишь, как он привязывал наши руки ремнями к домику на дереве, чтобы мы не могли сбежать, пока он занимался нами по очереди?

Она кивает.

— Но он заставлял нас сначала трахаться, прежде чем прикасался к любому из нас. Я благодарен ему за это. Это значит, что мы были первыми друг для друга.

— Это так, — соглашается она.

Я тянусь через кровать, беру свой ремень с прикроватной тумбочки. Обматываю его вокруг её шеи и затягиваю ровно настолько, чтобы сомкнуть петлю, но не настолько туго, чтобы задушить её. Затем наклоняюсь, открываю ящик и достаю второй ремень. На этот раз я накидываю его на свою собственную шею и снова затягиваю петлю.

— Возьми это, — я передаю Наталии конец ремня на своей шее, затем беру в руку конец ремня на её шее.

— На счёт три я хочу, чтобы ты дёрнула его сильно и назвала меня уродом. Я буду трахать тебя так жёстко, как тебя ещё никогда не трахали. Это значит, что ремень на твоей шее медленно затянется, а на счёт три — резко и сильно. Ты меня слышишь? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Ты понимаешь? — спрашиваю я, продолжая вводить свой пульсирующий член в её киску.

— Да, — отвечает она.

Я медленно затягиваю ремень вокруг её шеи. Просвет исчезает, и давление ремня на кожу становится видимым.

— Раз, два, три, — мы дёргаем за ремни друг друга на счёт три.

Мы оба задыхаемся, наши лица окрашиваются в багровый оттенок — её лицо краснее моего.

— Скажи это, — я требую — хочу услышать эти слова.

— Урод, — стонет она.

— Продолжай, — приказываю я.

— Урод…

— Скажи это, блядь, ещё раз. Назови меня уродом, — я тяжело дышу.

И она повторяет.

Снова и снова.

— Да, да, блядь, да. Ты такая послушная, не правда ли? — я впиваюсь одной рукой в стену и сильнее затягиваю ремень на её горле. Её стоны, когда она зовёт меня «урод», подводят меня к грани эйфории.

— Мой урод, — признаёт она, что я принадлежу ей, с тяжёлым глубоким стоном.

— Верно, Воробушек. Я твой. Всегда им был. Ты моя и всегда ею останешься. Я говорил тебе, какая ты красивая? Потому что ты, блядь, охуенная, Наталия.

Я продолжаю входить в неё, вкладывая все силы. Мои ягодицы напрягаются, и я знаю, что сейчас испытаю лучший оргазм в своей жизни.

— Ебать, я сейчас кончу. Кончи со мной. Я буду держаться, пока ты не кончишь со мной, — я стону, двигаясь интенсивнее, одной рукой затягивая ремень туже, а другой опускаясь вниз и играя с её клитором.

Я погружаю пальцы в неё и чувствую, как мой член скользит внутрь и наружу. Я использую нашу смешанную влагу, переношу её к её клитору, вращаю, надавливаю, усиливая интенсивность, пока не чувствую, как её ноги начинают дрожать. Её ногти впиваются в кожу моего ремня, она тянет его сильнее, душа меня и притягивая ближе. Я отрываю её руки от ремня и грубо хватаю её за лицо. Я целую её губы, кусаю их и трахаю так интенсивно, что её ноги соскальзывают с моих бёдер и начинают судорожно дёргаться на кровати. Я продолжаю, пока её оргазм не омывает мой член, и тогда я позволяю себе отпустить, выстреливая горячей спермой в её тугую киску. Её ноги, судорожно трепещущие на кровати, — пиздец захватывающее зрелище, и я хватаюсь за её бёдра, приподнимаюсь и смотрю, как наша смешанная сперма вытекает из неё. Мой член заполняет всё её пространство, и сперме некуда деваться, кроме как вытекать обратно. Я пальцами заталкиваю её обратно внутрь, затем провожу ими по её губам, заставляя их блестеть.

— Открой, — приказываю я.

Она делает, как я сказал. Я ввожу свои пальцы, покрытые спермой, в её рот, и она начинает обсасывать их, без лишних команд.

— Какая покорная маленькая шлюшка в постели. Мне это пиздец как нравится. Поделись со мной, — я наклоняюсь и снова целую её, ощущая вкус нас обоих в её рту.

Он сладкий и восхитительный. Прямо как она.

— Не двигайся, — говорю я ей и снова целую её в губы. Затем постепенно перехожу губами к её груди, останавливаясь, чтобы пососать каждый сосок, полизать её живот, погрузить язык в пупок и, осыпая поцелуями, спускаюсь к её мокрой киске.

— Сейчас я приведу всё в порядок, — я смотрю на неё и начинаю вылизывать всю сладость из её киски.

Мой член снова твердеет.

Я опускаю руку и ласкаю себя, продолжая очищать свою девочку языком, пока от нас обоих почти ничего не остаётся.

Её ноги дрожат, и она приподнимает бёдра от чувствительности, но это лишь заставляет меня сильнее прижать язык к её клитору. Я заменяю язык пальцем, в это время пальцы другой руки вхожу в неё, изгибаю их и вытягиваю нашу сперму из неё на мой ожидающий язык.

— Вот это, блядь, пир я устроил сегодня. Моя девочка. Ты была моей первой и будешь последней. Ты ведь знаешь это, да? Мой Воробушек.

— Знаю, — отвечает она и медленно выдыхает. — Можно я спрошу тебя кое о чём, Дима?

— Спрашивай что угодно.

— Ты не думаешь, что нам обоим нужна терапия?

— У каждого есть травмы, которые никакая терапия не исправит. И это нормально. С тобой всё в порядке. Со мной всё в порядке. Мы пройдём через эту жизнь вместе.

Она опускает взгляд, кивает, улыбается и проводит пальцами по моим волосам. Я улыбаюсь ей в ответ, затем кладу лицо на её киску. Мои руки охватывают каждое из её бёдер — я нашёл своё место для отдыха на ночь.