Наступает утро. Пришло время полакомиться её киской и разбудить её от короткого сна, который ей удалось урвать. Я чувствовал, как она всю ночь ворочалась.

Мой язык скользит вверх и вниз по её щели, и её тело начинает отзываться, прямо как в те давние летние ночи.

Мои толчки становятся жёстче, быстрее и интенсивнее.

Звонит телефон — раздражающее вторжение.

Нахуй.

Я игнорирую его. Её удовольствие важнее.

Он звонит снова и снова.

Твою мать.

Я тянусь к телефону и включаю громкую связь.

— Что? — раздражённо спрашиваю я.

— Я забираю маму домой сегодня днём, к Рождеству, — сообщает мне Павел.

Я продолжаю входить в моего Воробушка, прикрывая ей рот ладонью.

— Ага, хорошо, — удаётся прохрипеть мне.

— Ты придёшь домой повидать её?

Я стону от наслаждения трахом Наталии, и от боли при мысли о визите в дом, где я провёл детство.

— Дима?

— Я сказал «ладно».

— Ты не ответил мне, — указывает Павел.

— Я, блядь, ответил. Сказал «ладно». Увидимся позже, — огрызаюсь я.

— Заходи около четырёх вечера.

— Ясно, Павел. Всё, — я обрываю звонок.

Мой телефон вибрирует от смс.

Какого чёрта ему ещё нужно?

Мой член остаётся твёрдым, пока я наблюдаю, как он входит и выходит из моей прекрасной девочки.

Ещё одно сообщение заставляет телефон снова завибрировать.

Я бросаю взгляд на экран.

«В четыре. Не опаздывай».

«Люблю тебя, братан».

Я качаю головой и переворачиваю телефон, скрывая экран.

Я грубо вхожу в моего Воробушка, переворачивая её на четвереньки. Накидываю ремень на её шею и слегка натягиваю, оседлав её, будто, блядь, пони.

Наклоняюсь и шлёпаю её по заднице.

В ответ она подаёт таз назад, вжимаясь в меня и заставляя войти глубже.

Я выхожу и кусаю её ягодицы одну за другой.

— Раздвинь эту попку для меня, детка, — говорю я.

Её идеальной формы ногти впиваются в плоть, когда она раздвигает её для меня. Её маленькая задняя дырочка манит меня. Я продвигаюсь лицом вперёд и погружаюсь в неё, мой язык вылизывает её анус и меж ягодичную складку сверху донизу, не оставляя ни миллиметра нетронутым. Она такая сладкая. Я напрягаю язык и ввожу его в её дырочку в момент развратного и грязного, чисто животного сексуального желания. Извлекаю язык и плюю на её отверстие, втирая слюну пальцами.

— Готова к моему толстому члену? — спрашиваю я, сильно сжимая её ягодицы.

— Да, — стонет она.

— Попроси меня. Попроси меня трахнуть тебя в зад, Воробушек.

— Трахни меня в зад, Дима. Я хочу этого. Я жажду этого. Мне это нужно.

Она виляет задом и раздвигает ягодицы шире, приглашая мой член внутрь.

Её слов достаточно, чтобы я завёлся, и я ввожу свой член в её задницу.

— Всё хорошо, мой похотливый Воробушек?

— Можешь жёстче, если хочешь.

— Я, ебать, так и сделаю. Тебе не нужно повторять, ненасытная, блядь, нимфоманка, — я хватаю её за волосы и вхожу в её задницу снова и снова, пока не могу больше выдержать её тесноту и не извергаюсь в её анальное отверстие. Моё зрение плывёт, пока я наслаждаюсь пиком. Звук её стонов и то, как она впивается зубами в мои подушки, пытаясь заглушить свои крики, заставляет меня снова кончить.

Я хватаю её за волосы и откидываю её голову назад.

— Я хочу слышать твои стоны. Отпусти подушку, — приказываю ей.

Она слушается, и я выхожу из её задницы, прежде чем войти в мокрую киску. Она громко стонет. Её ноги так ослабели, что она с трудом может стоять на коленях, и кончает на моём члене.

Блядь, Воробушек.

Мой Воробушек.

Я откинулся на кровать и прижал её к своей груди. Я посмотрел на её вспотевший лоб, но мне было всё равно, и я всё равно поцеловал его.

— Ты потрясающая. Знаешь это? — я отвёл волосы с её лица и поцеловал её ярко-красные губы.

Я видел, что кровь прилила к её телу так же быстро и сильно, как и к моему.

Мой родной дом находится недалеко от фермы деда. Я еду туда один.

Это не место для такой как Наталия. Мой Воробушек слишком драгоценен для подобного места. Этот дом полон призраков и демонов. Нет, Наталии безопаснее в моей квартире. Я оставил её привязанной к кровати ради её же безопасности. Включил для неё длинный телесериал, чтобы он играл, пока меня нет. Я не собираюсь задерживаться надолго.

Поездка занимает всего двадцать минут. Движение слабое, учитывая, что все готовятся к Рождеству. Я подъезжаю к дому, и на нём по-прежнему ни единого рождественского украшения — всё так же, как в нашем детстве. Мать была похожа на Гринча, ненавидела Рождество. Единственная разница в том, что Гринч изменился, а мать — никогда. Я помню, как провёл такую параллель, когда мы с Павлом смотрели этот фильм на ферме деда.

Воспоминания нахлынули.

Образ Мужчины, издевавшегося надо мной каждый свой визит.

Тёмная дыра прожгла моё сердце. Ничто из сказанного или содеянного мной не изменит случившегося. Ни слёзы, ни гнев, ни стыд — ничто не в силах этого изменить.

Я представляю, как ты стоишь надо мной в моей старой спальне, как делал это много лет назад, когда насиловал меня — и не единожды.

Я подбираю слова и обращаюсь к тебе как мужчина, которым стал сегодня. Я говорю тебе, что борюсь со своими порывами. С желанием найти тебя, выследить и пытать, пока твой голос не сорвётся и ты не лишишься крика. Пока твоё тело не затрясётся, и переносимая тобой боль не станет почти равной моей. Пока ты не станешь молить о пощаде. Пока не станешь умолять положить конец твоему жалкому существованию.

Но я не сделал бы этого... Я оставил бы тебя в живых достаточно долго, чтобы ты познал такие же страдания, какие я испытывал все эти годы, пока ты свободно разгуливал, притворяясь другим человеком. Притворяясь хорошим человеком.

Но ты им не являешься.

Я никогда не забуду, что ты совершил, и если наши пути когда-либо пересекутся, если я тебя найду, я буду пытать тебя, пока твоё сердце не остановится, и даже тогда не прекращу своё насилие. Ибо даже смерти недостаточно, чтобы уравнять ту боль, что ты причинил мне.

Твой гниющий труп не заслуживает погребения. Я не удостою тебя даже этого. Нет. Я оставлю тебя животным — пусть осквернят твою пустую оболочку, и я надеюсь, что Ад существует, а твою душу будет пытать сам Сатана.

Я не желаю тебе покоя.

Ты запятнал меня.

Похитил мою невинность... невинность, которую тебе никогда не принадлежало отнимать.

Я уверен, однажды я найду тебя... однажды, даже если это случится после смерти матери.

Она позволяла тебе находиться рядом со мной, хотя знала, каким чудовищем ты был на самом деле. Моё детство. Мои воспоминания. Ты стёр всё счастье, что я могу припомнить.

Единственной ниточкой счастья, которую ты принёс в мою жизнь, была Наталия.

День, когда отец застал тебя, отчётливо стоит у меня в мыслях. Он прокручивается почти каждый день, словно старая видеоплёнка.

— Ты причиняешь мне боль, — плакал я.

Ты не останавливался. Не хотел останавливаться.

Дверь распахнулась. Я никогда не видел отца в таком приступе ярости, не до такой степени. Он оттащил тебя от меня. Избивал снова и снова моей старой игровой приставкой — той, что я получил от деда, пока она не разломилась, превратившись в осколки пластика и проводов.

Он протащил тебя вниз по лестнице, через чёрный ход, через наш запущенный двор — прямиком в твой, утопающий в цветах. Оставил истекать кровью у подножия лестницы, ведущей к дому на дереве. Именно в тот миг я познал месть. Сладкий одиннадцатилетний мальчик исчез навсегда, пока тьма наполняла мои вены. Мне нравилось видеть, как ты истекаешь кровью. Я надеялся, что ты умрёшь, но вместо этого кто-то нашёл тебя, обработал твои раны и утешил тебя.

Мать умоляла тебя не заявлять на отца. У него уже была судимость. Она не хотела, чтобы он снова сел в тюрьму. Это означало, что они не могли заявить на тебя, потому что теперь ты имел над ними власть. Это было эгоистично. Им следовало рассказать копам, к чёрту последствия.

Но они не сделали этого.

За это я ненавижу тебя.

За это я по-настоящему возненавидел их обоих.

После того как отец покинул семью, мать всё равно позволяла тебе приходить в гости и вела себя так, словно не знала, что ты со мной сделал.

Более того, больная сука завела с тобой, блядь, интрижку. Она скрывала это от Павла. Он не знал, кем ты был на самом деле и что ты представлял из себя. В последний раз я видел тебя, когда мне было девятнадцать. Ты внезапно исчез с лица земли, прежде чем у меня появился шанс отомстить.

Тебе повезло.

Я вырываюсь из собственной тюрьмы — блядь, как же я ненавижу эти мысли. Ненавижу оставаться наедине со своей головой. Мне нужна разрядка. Я в ярости. Накидываю кожаную куртку, но потом вспоминаю, зачем я здесь — я должен накормить мать.

Блядь.

Я разогреваю рагу, которое Павел оставил для неё, и несу в его комнату. Я не решался переступать порог этой спальни столько, сколько себя помню.

Я сажусь на край кровати, пока она спит, и пытаюсь разбудить её.

— Мама, — говорю я и касаюсь её руки.

Ответа нет, и я трясу её чуть сильнее.

Я оглядываю её комнату. Я ненавидел её. Она была запретным местом для меня и Павла. Ненавидел Рождество в этом доме. Предпочитал проводить его на ферме деда. Я знал, что она принадлежала бабушке с дедушкой, но всегда считал её только дедушкиной.

Эта сука намеренно игнорирует меня. Будь на моём месте Павел, её глаза тут же распахнулись бы, и она бы, блядь, хлебала рагу с его голых рук, если бы он её попросил.

Я не понимаю, зачем он это делает. Зачем привозит её домой на праздники?

Зачем пытается устроить ей особое Рождество? Она никогда не дарила нам счастливого Рождества. Может, у Павла и есть счастливые воспоминания. С ним она всегда была добрее. Но не со мной.

Я помню, как мать была под кайфом, пила до потери сознания. Нам везло, если мы получали хоть один подарок. Да. Прелестная женщина. У неё находились деньги на наркотики, но не на своих детей. Мы не смели задавать вопросы. Это не стоило ремня, деревянной трости, тапка — чего угодно, что попадалось ей под руку. Вместо этого мы притворялись. Иногда я заворачивал старые игрушки в газету и тайком передавал Павлу. Это было нашим крошечным кусочком счастья в том хаосе, что мы называли домом. Эти четыре стены видели всё. Если бы только они могли говорить. Будь у них душа, стены были бы черны, как моё нутро. Яд, сочащийся сквозь трещины. Но вместо этого они скрыты узорчатыми обоями и белой эмульсионной краской. В этом доме нет семейных портретов. Только старые безделушки, что мать собирала годами. Разбитая стеклянная пепельница, от которой она отказывалась избавиться. Часть старых журналов моего отца. В основном — автомобильный мерч.

Нахуй. Этот. Дом.

Я отправил Павлу короткое сообщение.

Я отказываюсь торчать здесь и участвовать в ёбаном кукольном представлении моей матери.

Дима: Мать не ест. Я зря трачу тут время. Она спит. Я ухожу.

Я оставляю миску в пределах досягаемости. Если этой суке понадобится, она её найдёт. Закрываю за собой дверь в её комнату и, чёрт побери, мне кажется, я слышу её злобный хохот.

Я не утруждаю себя возвращением, чтобы проверить. Вместо этого я несусь вниз по старой деревянной лестнице и прямиком из этого дома ужасов.

По пути обратно в свою квартиру я останавливаюсь за бензином и захватываю бутылку водки — мне, блядь, нужно выпить после этой экскурсии по памяти.