Я провожу большую часть следующего дня в постели, похмелье у меня — одно из самых жёстких в жизни. Но я знаю, что мне нужно поднять свою задницу и перегнать машину, пока Павел не начал задавать вопросы. Я заказываю ещё одно такси и еду за ней.
Она ждёт меня на месте. Всё ещё блестит и сверкает чистотой.
Мой телефон вибрирует. Засёк движение на телефоне Наталии.
Где она? Где она была прошлой ночью? Геолокация не показывает, что ночь она провела в родительском доме. Ты в движении. Почему мне не прислали уведомление раньше? Возможно, твой телефон был выключен. Это логично. Он не может передавать координаты, если выключен.
Я подъезжаю туда, куда указывает телефон, и вижу, как вы вдвоём скрываетесь в его квартире. В той самой, что, как я выяснил, принадлежит твоему парню. Это стоило мне долгого, блядь, сталкинга в соцсетях, пока я пьянствовал в клубе. Но я узнал всё, что мне было нужно, о нём знать.
Я, нахуй, в ярости прямо сейчас. Чувствую, как гнев пульсирует в моих венах.
Какого хуя ты вернулась сюда, а не к себе домой?
Ты всё ещё пьяная в стельку, да?
О, Воробушек, уже день на дворе, тебе не стоит продолжать пить. Ты, наверное, провела ночь у этого парня... нет. Ты бы так не поступила. Я знаю тебя слишком хорошо. Ты, наверное, пошла на афтерпати, и только сейчас возвращаешься домой.
Парень тащит тебя за волосы и швыряет на диван. Я не могу, блядь, на это смотреть, но и оторваться не могу. Он засовывает руку тебе под юбку и рвёт твоё нижнее бельё. Пиздец. Он держит его в руке. Я вижу, что ты не хочешь этого, но он не останавливается. Я ебанутый, потому что возбудился? Не из-за него, а от осознания, что твоя киска обнажена. Я вижу твоё выражение лица. Ты кричишь, пытаясь оттолкнуть его, но это ты привела его из клуба. Я видел, как ты тянула его за руку и запрыгнула в его машину, но сейчас ты не хочешь этого. Он снова дёргает тебя за волосы, укладывает на живот и начинает расстёгивать свою ширинку. Блядь, я вижу твою задницу... идеальную, круглую, так и хочется укусить, чертовски восхитительную. Погоди. Это не твой парень. Это его друг, Маркус. Я узнал его из соцсетей. Я не могу позволить ему прикасаться к тебе вот так.
Ты моя.
Я уже объявил тебя своей с той секунды, как снова увидел. Мгновения, когда мне показалось, что это ты, а потом оказалось — так и есть. К чёрту, неважно.
Я видел достаточно. Я перехожу улицу и стучу в дверь — со всей силы.
Никакого ответа. Я колочу снова.
Это кусок дерьма меня игнорирует. Я отступаю в сторону и заглядываю в окно. Его ладонь прижата к твоему рту, а другая всё ещё вцепилась в твои волосы. Коленом он вдавливает тебя в спинку дивана.
Меня охватывает ярость.
Кусок дерьма.
Я бью по окну — изо всех сил.
Вы оба поднимаете глаза.
Он злится, его крошечный член мелькает, пока он бросается закрывать занавески. Я снова бью в окно и кричу.
Дверь открывается.
Кто там? Он? Ты?
Я не знаю, чего ожидать, когда вижу его стоящим там. Его изуродованное шрамами лицо смотрит на меня.
— Какого хуя тебе надо? — спрашивает он низким агрессивным тоном.
— Натали, — отвечаю я.
Пошёл этот тип.
— Разве не видишь, она занята.
— Наталия! — кричу я в квартиру.
— Ты правда не хочешь этого делать, — рычит он, упираясь рукой в косяк, не позволяя мне заглянуть внутрь.
— Поверь, я очень хочу, — я смотрю ему прямо в глаза и кричу Наталии ещё раз.
— Ты же меня не слушаешь, так, мудила? — он хмурится и сильно толкает меня. Я спотыкаюсь на ступеньках, но быстро возвращаюсь в дверной проём, толкаю его изо всех сил, пока он не отлетает внутрь. Я закрываю дверь и достаю из куртки нож «рамбо».
— Я сказал, что хочу поговорить с Наталией, — я скрежещу зубами и смотрю тебе в глаза. Я вижу в них отражение лезвия.
— И что ты собираешься с ним сделать? — он смеётся и поворачивается ко мне спиной, покрытой шрамами.
Неверный ход, уёбок.
Я толкаю его вдоль коридора, обхватываю рукой его шею и приставляю лезвие к горлу.
— Что происходит? — она дрожит, натягивая рубашку на обнажённую грудь.
— Твой парень тут возомнил себя спасителем, — этот кусок дерьма скрипит зубами и выдавливает смешок.
— Я... я не знаю его, — ты тяжело дышишь... посмотри на эти прекрасные губы, которые лгут. Ты, блядь, прекрасно знаешь, кто я.
— Я говорил тебе оставаться голой, — рычит он.
— Заткнись нахуй, ёбаный ублюдок, — огрызаюсь я. С меня хватит этого дерьма. Я вонзаю лезвие глубже в его кожу, выступает кровь.
— Наталия, — стонет он.
Ну что, кто теперь, блядь, боится?
— Одевайся, Воробушек, — приказываю я, пока ты смотришь на меня в замешательстве.
Ты правда не помнишь меня, да?
Сердце колотится, руки дрожат.
Сука, как больно.
— Воробушек? — он смеётся, тянется к ножу и пытается обезоружить меня.
Ты, блядь, серьёзно?
— Хорошая попытка, уёбок, — я выдёргиваю лезвие из его шеи и вонзаю ему в спину, снова и снова.
Ужас отражается на лице моего милого Воробушка, краска сбегает с её щёк, оставляя смертельно-бледный оттенок. Её колени подкашиваются, она спотыкается, отползая за большой коричневый кожаный диван в комнате, и прижимается к нему, стараясь стать как можно меньше.
— Всё хорошо, Воробушек. Я не причиню тебе вреда, — я приближаюсь к ней, кровь капает с ножа, а звук, как он захлёбывается собственной кровью, бормоча её имя, прерывает мои попытки успокоить мою прекрасную девочку.
Как он, блядь, смеет произносить её имя в свои последние мгновения? Он не достоин этого, нахуй.
— Заткнись и сдохни, сукин сын, — я бросаю нож с точностью попадания. Он вонзается ему в лицо, рассекая кожу. Его руки хватаются за горло, булькающие звуки не прекращаются.
— Выходи, Воробушек, — я опускаюсь на колени у дивана.
Бля, взгляни на себя. Ты боишься меня. В этот момент я не этого хотел. Конечно, твой страх меня, блядь, заводит, но не сейчас, не в эту секунду. Я не этого хотел.
— Я защищал тебя. Ты же это понимаешь? — говорю я, делая снимки, на которых она держит нож рядом с захлёбывающимся телом.
— У тебя нет выбора, кроме как пойти со мной, — я говорю правду, и ты знаешь, что я — единственное, что стоит между тобой и тюремной камерой. Тебе придётся делать, как я скажу. Ты станешь моей, блядь, марионеткой.
— Я могу сказать им, что это был несчастный случай, — слёзы катятся из её прекрасных глаз.
— Да, расскажи им. Вот, скажи им: «Я, Наталия, случайно убила мужчину, семь раз пырнув его в бьющееся сердце, пока он умолял меня, молил пощадить его жизнь».
Ты смотришь на меня с отвращением.
— Я... я скажу им, что ты заставил меня это сделать, — хнычет она.
— Кому они поверят? Молодому, красивому внуку местного фермера, на которого полагается весь город, или дочери городской шлюхи, которая известна лишь тем, что танцует стриптиз в подпольном клубе своего наркодилера? — я смеюсь и провожу пальцами по её лицу, убирая выбившуюся прядь волос за ухо.
— Пошёл ты, — плюёт она. Её густой русский акцент оттеняет каждое слово, слетающее с её прелестных губ. Давно я не имел удовольствия общаться с русской женщиной — добровольно или нет.
Она с лёгкостью превращается из воробья в ебучую львицу. Наталия такая же ёбнутая, как и я. Мы оба — творение общества. Ебучие прекрасные творения тьмы, проблеск света, который всегда будет затоптан. Огонь, что тлеет даже в затишье, зная, что в любой момент вспыхнет и вырвется разрушительной массой ненависти. Моя сладкая Наталия станет моим самым тёмным активом, моей союзницей, моей сообщницей — она просто ещё не знает об этом.
— Я знаю, у тебя тут есть одежда. Собирай вещи, и, кстати, прихвати пустой чемодан для твоего дружка, — говорю я ей и пинаю труп в бок, отчего он опрокидывается на мою ногу.
— Свинья! — резко бросаю я и вытираю кровь с ботинка обратно на его рубашку.
Наталия проходит вглубь квартиры, где стоит кровать, и открывает дверцы шкафа. Вскоре она уже собирает сумку, чтобы сбежать со мной — я, блядь, сделал это. Я с лёгкостью вернулся в её жизнь.
— Сколько мне нужно? — спрашивает она.
— Бери сколько влезет... — отвечаю.
— У меня ощущение, что ты мудак. Так и есть, да? Просто ещё один самовлюблённый мудак.
— Я мудак? Ты, блядь, шутишь?
— Ты ведёшь себя как начальник и кажешься высокомерным, — она бросает ещё вещи в сумку и снимает свою маленькую косметичку с полки, которую явно использовала как туалетный столик.
— Если я мудак за то, что спас тебя, тогда я принимаю это как комплимент.
— Почему твой голос звучит так знакомо? — спрашивает она.
— Без понятия. Я увидел, как он нападает на тебя, с улицы. Проходил мимо, — лгу я.
— Нет. Твой голос. Манера говорить. Ты кажешься мне знакомым…
— Хватит задавать вопросы и поторопись, блядь. Где чемодан?
— Вот! — она выкатывает его из шкафа и направляет в мою сторону.
— Спокойно, Воробушек, — говорю я, хватая ручку.
— Как ты меня сейчас назвал?
— Никак.
— Назвал. Ты назвал меня Воробушком.
— Я тебя знаю. А ну, поторопись, нам нужно убираться отсюда, — я хватаю этого откормленного борова и впихиваю его труп в чемодан.
Сука, хорошо, что я не филонил в качалке в психушке. Этот уёбок явно не голодал.
— Эй, подвинь свою задницу сюда.
— Откуда мне знать, что тебе можно доверять? — спрашивает она.
— Ты можешь мне доверять.
— Ты назвал меня Воробушком. Кажется, я понимаю, кто ты.
— Замечательно. Я, вообще-то, горжусь тобой и твоими детективными навыками. Впечатлён. Куплю тебе золотую звёздочку. Но сейчас нам нужно свалить, а мы не сможем этого сделать, пока я не закрою этот твой цветочный чемоданчик с жирным боровом внутри. Мне нужно, чтобы ты села на него, — выдаю тираду.
— Ты хочешь, чтобы я села на него?
— Не на него. На чемодан. Ёб твою мать, с какой стати я бы хотел, чтобы ты села на него?
— Ну, я просто подумала...
— Знаешь что, не надо. Не думай. Не говори. Ты знаешь поговорку: действия говорят громче слов. Мне нужны твои действия. А теперь сядь на этот, блядь, чемодан, чтобы я его защёлкнул.
— Обязательно быть таким грубым?
— Наталия!
Она замолкает и молча садится на чемодан, пока я с силой захлопываю его, застёгиваю каждую защёлку и затягиваю молнию.
— Хватай свою сумку и давай, нахуй, выбираться отсюда.
Она делает, как я сказал. Я сталкиваю чемодан вниз по ступенькам и забрасываю в багажник своей машины. Она кидает свои вещи на заднее сиденье и даже не пытается сбежать, как я предполагал, — учитывая, какой строптивой она может быть.
— Куда мы едем?
— Узнаешь. И ещё узнаешь, что я не люблю, когда меня расспрашивают.
Остаток пути она молчит. Я бы с радостью поговорил с ней, но сейчас она всё ещё пьяна.
Мы съезжаем с трассы на просёлочные дороги. Длинный извилистый путь приводит нас к уединённой ферме моего деда. Она недалеко от большого города, но достаточно далеко, чтобы у него не было соседей. Я обожал лето на дедовой ферме. Я сокращал путь через поля и оказывался на окраине города. Так я мог навещать Наталию каждую ночь — всего три мили пешком. Хотя мой дом был рядом с её, у меня не было никакой возможности выскользнуть из дома, пока там была мать, даже когда она спала пьяным сном. Она сидела и ждала меня, как львица, притворяющаяся спящей, пока выслеживает добычу, выжидая неверного движения, чтобы наброситься и разорвать её. Такой была моя мать — она разорвала бы меня без колебаний. При любой возможности. И такое случалось слишком часто.
Я медленно подъезжаю к воротам амбара, выпрыгиваю, чтобы открыть их, и нажимаю код на клавиатуре, что запирает ворота. Эти огромные, тяжёлые металлические ворота защищали ценное оборудование внутри от суровых погодных условий, а также от воров.
Ворота открываются, я запрыгиваю обратно в машину, загоняю её внутрь амбара, снова выхожу и закрываю ворота за нами — скрывая наше присутствие.
— А вот и весёлая часть, — открываю пассажирскую дверь для Наталии и протягиваю руку.
— Почему ты хочешь, чтобы я вышла в тёмный амбар?
— Он не тёмный. Фары горят на полную.
— Ты мог привести меня сюда, чтобы убить. Чтобы я не болтала. Я не выйду, — говорит она, пьяно заплетающимся языком.
Я закрываю дверь машины мягко, хотя хочется хлопнуть изо всех сил. Я не буду, блядь, портить свою тачку.
Достаю чемодан из багажника.
Вот чёрт, он кажется тяжелее, чем раньше.
Я тащу его по укрытому соломой полу к огромной стальной машине передо мной.
Я снимаю фартук с крюков. Они уже покрыты вонючей, засохшей свиной кровью, но либо я надену это, либо испорчу свою одежду. Щёлкаю выключателем гигантской мясорубки, и та начинает гудеть — какой сладкий звук. Вытаскиваю тело из чемодана и понимаю, что вручную затащить его на загрузочную площадку будет тяжеловато.
Время дополнить план.
Я хватаю один из крюков и вонзаю его в спину трупа, затем беру пульт, чтобы поднять его в воздух и опустить на конвейерную ленту.
Это было не так уж сложно и спасло мне спину от попыток поднять этого жирного борова.
Я останавливаю ленту. Я знаю, что целое человеческое тело слишком велико, чтобы пройти через ножи целиком. Не сомневался, что конвейер заклинит. Части должны быть меньше.
Я тянусь к крюкам на стене, где висят тесаки разных размеров.
Я выбрал тот, которым дед учил меня рубить говядину. Говяжьи кости крупные, а мышцы жёсткие, совсем как у человека. Хотя и говорят, что на человечину похожа свинина. Я не в курсе — я не настолько, блядь, ебанутый.
Я рублю кости и оглядываюсь на своего Воробушка, ожидая увидеть, как она содрогается от страха, но к моему удивлению, её голова лежит на стекле, рот распахнут, глаза закрыты — она, блядь, спит.
Невероятно. Спит в машине незнакомца, пока тот рубит и перемалывает её парня, пытаясь превратить его в корм для свиней.
Не-ве-ро-ят-но.
Ты и впрямь особенная, Наталия Петрова.
— Chop, chop, chop. Beef, pork, and chicken. Doesn't matter what it is, just keep on chopping. Chop, chop, chop. The butcher goes chop, chop, chop2, — напеваю песенку, которой научил меня дед, разделывая глыбу мяса. Кисти и ступни отрубить проще всего. А вот эти чёртовы бёдра доставляют больше всего хлопот.
— Chop. Chop. Chop. Bones and brisket. Loins and steak3, — продолжаю напевать. Песенка переносит меня в прошлое:
— Что ты наделал, Дима?
— Я... я не хотел. Она меня разозлила, — ответил я, переводя взгляд с бледно-голубых глаз деда на неподвижные, бездушные, мёртвые чёрные глаза бабки.
— Ладно. Всё в порядке. Подай-ка верёвку из той кучи, — распорядился дед.
— Ты не позвонишь в полицию? — я не сдвинулся с места и стоял в оцепенении. Он просит верёвку, чтобы связать её тело, или сейчас прикончит меня?
— Нет. Ты мой внук. А она... — он ткнул пальцем в сторону тела, —...давно этого заслужила. Ёбаная сучка получила больше шансов, чем заслуживала.
— Ты не злишься?
— Нет. Скорее ты оказал мне услугу. А теперь хватит задавать вопросы и подавай верёвку.
Я посмотрел на свои залитые кровью руки, прежде чем взять верёвку с вершины стога сена. Ею обычно связывали свиней. Я помогал деду связывать свиней для убоя. Меня не смущала их кровь на мне, но человеческая кровь... брызги на лице, запах, щекочущий ноздри... это было... иначе. Кровь бабки была ни с чем не спутать. Аромат, который я никогда не забуду. Это был мой первый раз, когда я отнял жизнь. Я любил бабушку — ну, по крайней мере, много лет.
— Дима, держи её руки вместе, — дед вывел меня из раздумий.
Моя рубашка была в брызгах внутренностей бабушки. Дед стряхнул липкие остатки с моей рубашки обратно на её тело.
— Разве ты не хочешь узнать, почему? Почему я так разозлился? Почему я размозжил ей голову граблями? — мой голос дрожал, когда я спрашивал.
— Почему ты это сделал, сынок?
— Она убила Иннессу, — сказал я ему.
— Иннесса мертва? Она сказала, что пристроила её, — его голос дрогнул. Дед очень любил нашу овчарку.
Я держал бабкины руки, пока он затягивал верёвку туже. Остатки крови медленно стекали с её пальцев, и они побелели.
— Из-за собаки? Дмитрий? — дедушка ждал ответов.
— Она заплатила какому-то мужику, чтобы он забрал её. Я проследил за ним в лес. Он избил Иннессу бейсбольной битой. Я слышал, как она скулила. Я видел её боль, дед.
— Ёбаная пизда, — прошипел он и туго затянул верёвку на теле бабки, привязав её к ногам.
— Держи их вместе, — сказал он мне. Я сделал, как велено, и смотрел, как он связывает все четыре конечности.
— Я дождался, когда мужик уйдёт, и забрал Иннессу. Я уже закапывал её на ферме, когда бабка меня застукала. Она разозлилась на меня, дедушка, — реально, мать её, разозлилась.
— Следи за языком, — он неодобрительно покачал головой.
Почему его возмутило только моё сквернословие, а не то, что я только что убил его жену?
— Ты весь в своего отца, — ледяные голубые глаза деда пронзили мою душу, — ебанутый ублюдок. Я защищал его, и буду защищать тебя, Дима, но это не должно повториться.
В глубине души мы оба знали, что это повторится, даже если я поклянусь, что нет.
Я смотрел, как тело моей бабки пропускают через мясорубку. Дед забрал останки и сжёг их, чтобы хотя бы прах можно было хранить в доме. Я знал, что это причиняет ему боль. Я знал, что он не хотел скормить её свиньям, как я предлагал. Он резко одёрнул меня за это предложение.
Фары вырвали меня из мыслей, и я понял, что у меня компания.
Бля, почему сейчас?
— Эй! Кто внутри? — незнакомый голос.
— Я занят. Что тебе нужно? — кричу я в ответ, засовываю последний кусок бедра в мясорубку, хватаю тесаки и подхожу к теперь уже приоткрытой двери амбара. — Что нужно?
— У вас ночной забой? — заключил он.
— Что тут скажешь, я сова. Люблю покой, — отвечаю я.
Какого хуя тебе вообще дело, почему я режу мясо ночью? Просто ударить тебя этим тесаком…
Навязчивые мысли шепчут убить его, пока я переворачиваю тесак в руках, держа его за спиной.
— Где она? — требует он. Его нервозно подрагивающая нога выдаёт раздражение и нетерпение.
— Кто? — спрашиваю я, прекрасно зная, что он имеет в виду Натали. Он, нахрен, не заберёт её.
— Наталия. Приведи её ко мне. Николай требует свою женщину.
— Понятия не имею, о ком ты.
— Не ври, коротышка. Её локация показывает, что она, блядь, прямо здесь. За этими дверями, — он оскорбляет меня и пытается прорваться внутрь.
К чёрту. Второй раунд.
Я замахиваюсь тесаком и попадаю ему по плечу. Оно расходится с лёгкостью.
— Я не коротышка, ты, блядь, дебил. Я выше тебя. Может, не такой толстый, но выше, — рычу и снова замахиваюсь тесаком.
— Блядь! — он хватается за плечо, пытаясь зажать зияющую рану, и другой рукой тянется к тому, что похоже на пистолет.
Мой тесак встречается с этими самыми пальцами и отсекает их начисто, прежде чем он успевает выхватить оружие из-за пояса.
Ещё один взмах — и пальцы, сжимавшие рану, тоже летят прочь.
— Давай назовём тебя Беспалым, — дразню я его и разражаюсь хохотом.
— Ты ёбаный псих! — он поворачивается и выбегает из амбара, по незнанию сворачивая на неправильную тропинку.
— Идиот. Зачем ты заставляешь меня, нахуй, бегать? У меня ещё вчерашнее похмелье, ты, ёбаный ублюдок. Игра в догонялки не входила в мои планы на сегодня, — говорю я сам себе.
Теперь я в ярости. Я не знал, что любовь к Наталии будет означать необходимость разбираться с громилами её парня. Они не более чем, блядь, переросшие, накачанные стероидами марионетки.
Я хватаю вилы с наружной стены и швыряю в него по воздуху, словно копьё. Они летят быстрее, чем я ожидал, и зубья впиваются ему в спину — он падает на землю.
Мне повезло — он приземлился рядом с сорокаметровым колодцем. Мы с Павлом в детстве бросали в него монетки и загадывали желания.
Я смотрю на него. Мне нужно принять решение — тащить его обратно и перемолоть или швырнуть его задницу в колодец. В любом случае для него игра окончена. Я выиграл — снова!
Я решаю сбросить его в колодец. Может, он и есть та человеческая жертва, которую колодец всегда жаждал вместо монет. К тому же, у меня нет ни времени, ни терпения, ни сил молоть ещё одного типа. С каждой минутой становится холоднее, а возня с разделкой человеческой плоти выматывает до нитки.
Пыхтя, поднимаюсь обратно в гору, вешая грабли на место, когда прохожу вдоль стены амбара. К удивлению, на них не так много крови, как я ожидал. Снег в Москве идёт густой и частый — он покроет металл и в конце концов растает, смыв за меня кровь. Природа — что за восхитительная женщина.
Я вхожу в амбар, чтобы закончить начатое. Моя девочка всё ещё крепко спит. Она проспала всё представление. Полагаю, это избавило её от кошмаров.
Подхожу к концу гигантской дробилки и заглядываю в бадью. Вся туша мужика превратилась просто в мясной, плотный фарш для гамбургеров.
Поднимаю бадью и несу к свиньям, вываливая жижу, включая осколки костей, что не до конца перемололись, в корыто. Ничего страшного — свиньи съедят что угодно.
Я вымыл свои залитые кровью руки и очистил тесак, прежде чем повесить его обратно на стену. Беру тряпку и протираю дробилку как можно тщательнее.
Прежде чем уйти, привожу всё в тот же вид, что и по прибытии.
Это был долгий, блядь, день. Я тихо запрыгнул обратно в машину. Не хотел будить Наталию, и я повёз нас обратно в мою квартиру в тишине.
Мы возвращаемся в мою московскую квартиру под звуки ссоры соседей. Я реально хочу, чтобы они либо, блядь, заткнулись, либо прикончили друг друга. Платить аренду в этом месте — полный отстой, когда кругом одни дебилы. Я крепко держу Наталию за руку и веду её по лестнице на второй этаж.
— Продолжай идти. Мы почти на месте, — шепчу я и смотрю на её задницу, которая колышется с каждым шагом.
Дойдя до моей двери, я вталкиваю её внутрь и щёлкаю замками.
— Садись и давай свои руки, — требую я и усаживаю её на диван.
— Это правда необходимо? — спрашивает она, но делает, как сказано.
— Ты серьёзно, блядь, задаёшь вопросы сейчас? — резко обрываю я, связывая её руки верёвкой из ящика журнального столика. Она так терпеливо ждала этого момента, что заслуживает больше любви и уважения, чем то, что предлагает сейчас эта пташка.
— Почувствуй, какая она мягкая, — шепчу я ей на ухо, затягивая узел на верёвке.
— Мягкая? Ты причиняешь мне боль, — жалуется она.
— Прими это, — подмигиваю я.
— Этот запах... Я узнаю этот запах, — она смотрит на меня, будто в её голове загорелась лампочка.
— Подумай хорошенько, — дразню я.
— Что это за место? — спрашивает она в изумлении, уставившись на маски на стене, прежде чем её взгляд перескакивает на мой стол для поклонения, покрытый мрачными безделушками.
Мои бритвы, верёвки и ремни всё ещё скрыты. Это лишь намёк на то, кто я есть. Мой член напрягается от возбуждения при мысли, что она обнаружит их все, когда поближе познакомится с моей спальней.
Я не могу больше ждать и веду её за связанные руки к своей кровати.
— Сегодня ночью я покрою тебя синяками, следами укусов и своей спермой. У тебя не останется сомнений, что я покорил твоё тело и забрал обратно то, что принадлежит мне, — я сильнее вдавливаю большие пальцы в её плечи, удерживая и прижимая её к кровати, отчего матрас прогибается.
Приближаю лицо к её лицу. Наши носы почти соприкасаются, когда я смотрю в её глаза, и именно здесь я обретаю своё спокойствие.
Я раздеваю её догола, не говоря ни слова.
Она не просит меня остановиться. Вместо этого она притягивает меня ближе.
— Это ты называл меня Воробушком, да?
Я киваю.
— Ты всегда будешь моим Воробушком, — отвечаю я и целую её в губы.
— Я хочу этого, — говорит она и притягивает меня к себе.
Мой член скользит внутрь неё, заставляя моё сердце бешено биться.
— У тебя всё ещё хранится тот подарок, что я оставил тебе все те годы назад, прежде чем мне пришлось уйти? — спрашиваю я её.
Посмотри на своё лицо. Ты в шоке, что я помню.
— Я...
— Не ври, Воробушек. Я видел, как ты удовлетворяешь себя, и почти уверен, что это была копия моего члена, которую я оставил после ночных визитов.
— Это был ты? Тот, кто летними ночами следил за мной?
— Так ты меня называла? Мило, — я самодовольно ухмыляюсь.
— Ты... ты шептал это мне. Я помню твоё дыхание, губы в дюйме от моей шеи.
— И мой член всё такой же? — усмехаюсь я.
— Ты...
— Продолжай, не стесняйся.
— Толще.