На следующий день Аделаида пришла в оружейную ровно в шесть. Но это была не та Аделаида, что робко слушала указания. Ночь, проведенная в одиночестве после отъезда Лиама, переплавила её боль и смятение в нечто новое — в холодную, целенаправленную ярость. Она не просто злилась на Итана. Она злилась на себя за свою слабость, за свои непрошенные чувства, за эту невыносимую связь, которая заставляла её чувствовать его боль как свою собственную.

Итан уже ждал её. Он стоял в своей привычной позе, но в его взгляде читалась настороженность. Он видел перемену в ней сразу.

— Ты опоздала на три минуты, — заметил он, его голос был ровным.

— Я шла ровно столько, сколько было нужно, — парировала она, не опуская глаз. Её голос звучал низко и ровно.

Он медленно обошёл её, изучая.

— Сегодня мы будем работать с твоим гневом, — объявил он. — Ты носишь его в себе, как невзорвавшийся снаряд. Это опасно. Для тебя самой в первую очередь.

— Отлично, — коротко бросила она. — Покажи, что с ним делать.

Он кивнул и принял боевую стойку. — Атакуй меня.

Она не заставила себя ждать. В её атаке не было ни грации, ни техники, которым он её учил. Была только слепая, яростная мощь. Она набросилась на него, нанося удары деревянным мечом с такой силой, что её плечи отдавались болью. Она не думала о защите, о стойке, о дыхании. Она думала только о его лице в зеркале, о его словах в столовой, о боли в глазах Лиама. Итан легко парировал её дикие выпады, его движения были экономными и точными.

— Слепо, — бросил он, отбивая очередной удар. — Ты тратишь силы впустую. Гнев без контроля — это просто истерика.

— Заткнись! — выкрикнула она, совершая новый яростный выпад.

Он отступил на шаг, и её клинок со свистом рассек воздух в сантиметре от его груди.

— Лучше, — произнёс он, и в его голосе прозвучала тень одобрения. — Но всё равно бесполезно. Ты хочешь ударить меня? Тогда перестань бить по воздуху. Целься в меня.

Его слова вонзились в неё, как раскалённые иглы. «Целься в меня». Это было именно то, чего она хотела. Не просто выместить злость, а ранить его. Заставить его почувствовать хотя бы крупицу той боли, что он причинил ей.

Она замерла, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, в висках стучало.

— Почему? — выдохнула она, и её голос снова дрогнул, но на этот раз от сдерживаемых эмоций. — Почему ты так со мной поступил? В столовой. Зачем говорить эти ужасные вещи?

Он не ответил сразу. Он стоял, наблюдая за ней, его собственное дыхание было чуть учащённым.

— Чтобы проверить границы, — наконец сказал он. — И чтобы показать тебе, кто я, когда отступаю в свою крепость. Устраивает ли тебя этот вид?

— Нет! — крикнула она, и это был крик из самой глубины души. — Потому что это ложь! И ты знаешь, что это ложь! Ты не тот, кем притворяешься! И самое ужасное… — её голос сорвался, — …что я начала видеть того, кто прячется за этой маской. И я не знаю, что с этим делать!

Слёзы, горячие и яростные, наконец хлынули из её глаз, смешиваясь с потом на её лице. Она снова бросилась на него, но на этот раз её удар был не слепым. Он был направленным. Она целилась не в его тело, а в ту стену, что он возвёл между ними.

Он парировал, но на сей раз его блок был жёстче. Их деревянные клинки столкнулись с громким стуком.

— Хорошо, — прошипел он, его глаза вспыхнули. Его собственное хладнокровие начало давать трещину под напором её эмоций. — Используй это! Вся эта ярость, вся эта боль! Не выплёскивай её, как дикое животное! Направь! Сожми в кулак и бей туда, куда нужно!

Она отступила, рыдая, но не от страха, а от ярости и отчаяния.

— Я не хочу бить! — закричала она ему в лицо. — Я хочу понять! Почему ты оттолкнул меня? После всего, что было! После зеркал, после подвала! Почему?

Он замер. Его лицо исказила гримаса борьбы. Он опустил свой тренировочный меч.

— Потому что это больно! — его собственный голос прозвучал хрипло, вырвавшись, казалось, помимо его воли. Он отбросил клинок, который звонко покатился по каменному полу. — Ты подходишь слишком близко, Аделаида. Ты видишь слишком много. И это невыносимо.

Они стояли друг напротив друга, оба тяжело дыша, оба без оружия, но битва была яростнее, чем когда-либо.

— Для кого? — прошептала она, слезы текли по её лицу. — Для кого это невыносимо? Для тебя? Или для меня?

— Для нас обоих! — он провёл рукой по лицу. — Ты думаешь, я не вижу, что творю с тобой? Ты думаешь, я не чувствую твою боль? Она эхом отдаётся во мне, как проклятие! Эта связь… она работает в обе стороны. И когда я причиняю тебе боль, я чувствую её. Когда ты смотришь на меня с этим… с этим пониманием, я чувствую себя обнажённым. И я не знаю, как с этим жить.

Это было признание. Большее, чем любое объяснение в любви. Это было признание в его собственной уязвимости, в его слабости перед ней. Аделаида медленно опустила свой меч. Её ярость угасла, сожжённая новым, щемящим чувством — не жалости, а странной, болезненной близости.

— Может, — тихо сказала она, её голос был охрипшим от слёз и крика, — нам стоит перестать пытаться жить с этим. Может, нам стоит просто… жить. И посмотреть, что из этого выйдет.

Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала война. Страх против надежды. Одиночество против риска быть понятым.

— Это самый опасный урок из всех, Аделаида, — прошептал он.

— Я знаю, — она сделала шаг к нему. — Но я готова его пройти. Если ты готов быть моим учителем.

Тишина в оружейной зале была густой, звенящей, будто наполненной невысказанными словами и неприкосновенными чувствами. Они стояли друг напротив друга, разделенные всего несколькими шагами, но эти шаги казались пропастью, которую боялся сделать каждый из них.

— Готов ли я? — наконец произнес Итан, и его голос был низким, лишенным привычной бархатистой язвительности. — Я потратил триста лет, чтобы построить стены, достаточно высокие, чтобы никто не мог через них перелезть. А ты не перелезаешь. Ты просто стоишь по ту сторону и смотришь. И стены начинают рушиться сами по себе.

Он сделал шаг. Не к ней. Просто шаг, чтобы сбросить напряжение, сковавшее его тело.

— Ты спрашиваешь, готов ли я их разрушить окончательно? — он покачал головой. — Нет. Не готов. Потому что я не знаю, что останется, когда пыль осядет. Возможно, ничего.

— А я не спрашиваю тебя разрушать их! — воскликнула Аделаида, и в ее голосе снова зазвучала страсть, но на этот раз не ярость, а отчаянная убежденность. — Я прошу тебя… позволить мне зайти внутрь. В эту твою крепость. Не как завоеватель. Как… гость.

Он резко рассмеялся. Коротко, сухо, без единой капли веселья.

— Гость? В моей голове? Ты не представляешь, какое это опасное место, Аделаида. Там не на что смотреть. Только пепел и лед.

— Я уже видела! Я видела боль. Я видела одиночество. Но я также видела нечто еще. Тот мальчик в подвале… он не совсем мертв. Иначе тебя бы не ранило то, что я могу видеть.

— Ты играешь с огнем, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучало предупреждение.

— А ты — со льдом, — парировала она, не отводя взгляда. — И, кажется, мы оба уже обожглись.

Он медленно, будто против своей воли, закрыл расстояние между ними.

— Что ты хочешь от меня, Аделаида? — Чего ты ждешь? Я не могу дать тебе нормальную жизнь. Я не могу быть тем мужем, о котором ты, должно быть, мечтала в детстве.

— Я перестала мечтать о нормальной жизни в тот день, когда мой отец подписал наш договор, — ответила она тихо, глядя прямо в его глаза. — И я не прошу тебя быть кем-то другим. Я прошу тебя… быть. Просто быть. Без масок. Без игр. Хотя бы на время. Хотя бы здесь, в этой комнате.

Он смотрел на нее, и в его взгляде бушевала настоящая буря. Страх был самым очевидным. Но под ним было что-то еще… ненасытное, древнее любопытство. Голод по чему-то настоящему после веков фальши. Он поднял руку. Медленно, давая ей все шансы отступить. Его пальцы дрожали. Он не касался ее лица, как делал это раньше. Он просто остановил ладонь в дюйме от ее щеки.

— Это ужасная идея, — прошептал он, но его рука не двигалась.

— Самые лучшие идеи всегда такие, — она не отпрянула. Она позволила себе чувствовать этот холод, этот страх, эту невероятную, душераздирающую уязвимость в его глазах.

Его пальцы все же коснулись ее кожи. Легко, почти невесомо. Она закрыла глаза, и единственная слеза скатилась по ее щеке и упала на его палец. Она не была горячей. На его ледяной коже она тут же замерзла, превратившись в крошечную бриллиантовую каплю. Он задержал дыхание, глядя на эту слезинку-кристалл на своем пальце, как на самое хрупкое и драгоценное сокровище, которое он когда-либо видел.

— Хорошо, — он произнес это слово так тихо, что это было похоже на шелест ветра. — Один урок. Один. Мы посмотрим, что из этого выйдет.

Он убрал руку, развернулся и ушел, оставив ее одну в оружейной. Прикосновение его пальцев горело на ее щеке ледяным ожогом, а в груди колотилось что-то горячее и трепетное, похожее на надежду, но более острое и опасное.

* * *

«Один урок».

Слова висели в воздухе, полные невысказанного значения. Это был не урок фехтования. Это было что-то неизмеримо более опасное. Урок доверия. Она медленно подняла руку и коснулась места, где его пальцы оставили невидимый след. Кожа была холодной, но под ней разливалось тепло. Противоречие, которое теперь, казалось, определяло всю их связь.

Она обернулась и увидела свой тренировочный меч, валявшийся на полу там, где она его бросила в порыве ярости. Она подошла и подняла его. Дерево было тяжелым и надежным в ее руке. Всего несколько недель назад его вес казался ей чужим и враждебным. Теперь он чувствовался… знакомым. Частью новой, сложной реальности, в которой она существовала. Она приняла стойку — не идеальную, не такую, как он учил, но свою собственную. Твердую. Укорененную.

— Хорошо Итан, — подумала она, глядя на дверь, в которую он исчез. — Давай посмотрим, чему ты научишь меня. И чему я смогу научить тебя в ответ.

Она начала отрабатывать удары. Медленно. Осознанно. Без слепой ярости, но и без прежней робости. Каждое движение было наполнено новым смыслом. Это была не просто техника. Это был язык. Способ говорить с ним, бросать ему вызов, понимать его. Она думала о его глазах в тот миг, когда он коснулся ее. О страхе. О надежде. И о том, как он смотрел на замерзшую слезу на своем пальце, будто видел в ней чудо. Ее гнев не исчез. Он все еще тлел где-то глубоко внутри, смешанный с болью от потери Лиама и с ужасом перед неизвестностью. Но теперь у него появилась цель. Направление. Она не позволит ему сжечь ее изнутри. Она превратит его в топливо. В клинок.

Она закончила упражнение, тяжело дыша. Тело горело, но разум был ясен. Впервые за долгое время она чувствовала не растерянность, а решимость. Страшную, опасную решимость, но свою собственную. Выйдя из Оружейной, она почти столкнулась с Марселем. Старый воин стоял в тени арки, его лицо было невозмутимым.

— Леди Аделаида, — кивнул он.

— Марсель, — ответила она, не сбавляя шага. — Кажется, мы с вашим господином заключили новое соглашение.

— Я заметил изменение в атмосфере, — сухо ответил он, шагая рядом с ней. — Стало… менее предсказуемо.

— Это плохо? — спросила она, бросая на него взгляд.

— Предсказуемость — удел крепостей и могил, — ответил Марсель. — Жизнь же, по определению, непредсказуема. Для кого-то это угроза. — Он на мгновение встретился с ней взглядом. — Для кого-то — шанс.

Он оставил ее у поворота к ее покоям. Аделаида продолжила путь одна, но с ощущением, что за ней наблюдает не только он. Сам замок, казалось, затаил дыхание, ожидая, какой будет ее следующий шаг.

Ее следующий шаг был прост. Она вернулась в свои покои, села у окна и достала из потайного кармана платок, в который был завернут локон белых волос и миниатюра маленького Итана. Она смотрела на серьезное личико мальчика, а в уме всплывал образ мужчины с глазами, полными бури.

«Хорошо», — мысленно повторила она свое обещание. — «Один урок.»