– Тебе тут оставили салфетку, – говорит Ластик, когда Кара в понедельник вваливается в бар, зевая и размышляя о том, что вставать в восемь утра человеку, работающему в баре «Совиное гнездо», – это как минимум моветон.

– Замечательно. Пусть это будет что-то приятное, – бормочет девушка, подныривая под барную стойку.

– Ну не знаю. По крайней мере, отправитель вполне в твоем стиле.

– Стиль – наше все.

Матвей передает салфетку и возвращается к меланхоличному натиранию столов. Каре всегда казалось, что это для него что-то вроде утренней медитации: Харе Кришна, Харе Рама, столы чище, стулья прямо. Человеку в 21 веке вообще необходимы простые ритуалы; время осознать себя, отключиться от социума и подключиться к космосу. Или просто проснуться. Кто-то бегает по утрам, кто-то делает маски с огурцами, кто-то колдует над вариантами яичницы. Эн, например, курит. До завтрака, на голодный желудок – что особенно вредно. Карина пробовала бороться с этим, но с годами поняла, что бесполезно. Любое посягательство на утренний ритуал человек расценивает как посягательство на последнюю свободу и реагирует в силу характера: борясь или скрываясь. В этом есть что-то политическое: на попытку ограничений народ либо уходит в подполье – и тут государство решает, замечать или не замечать происходящие там нарушения, – либо идет на площади. И тут государству уже волей-неволей приходится реагировать.

Эн выбрала первое. Сбегает на балкон, пока Кара в душе. До сих пор уверена, что никто не знает об этом.

Барменша задумчиво смотрит на салфетку, но решает повременить с новостями – мозг не готов пока ни к какой информации, кроме запаха и вкуса крепкого кофе. У нее тоже есть своя утренняя медитация – это приготовление идеального кофе по рецепту, который девушка выводила для себя несколько лет, перебрав мышиную стаю вариантов.

Карина выкладывает на барную стойку каменную ступку, поддон с песком и медную турку с толстым днищем. Песок ставит прогреваться, а сама обращается к ящику со специями. Тут все как на ведьминской кухне: атласные мешочки с рассыпчатыми специями, вроде базилика или орегано; стеклянные колбочки со стручками ванили и завитками корицы; деревянные коробочки с целым мускатным орехом и какао-бобами… В отдельном бархатном мешочке Кара хранит свое сокровище – золотой кашмирский шафран. Это поистине королевская специя – и по цене, и по свойствам. Красно-солнечные нити собираются вручную; для получения всего полкилограмма пряности необходимо обработать до ста тысяч цветов. При этом шафран дьявольски ароматен: требуется меньше ногтя специи, чтобы блюдо превратилось в благоухающее блаженство. И дьявольски опасен: переборщи с шафраном – и убьешь того, кого потчуешь им. Забавная черта человека: обладая возможностью, каждый распоряжается ею по-разному. В древности шафран использовали как специю, как яд и как афродизиак. Его рассыпали на ложе новобрачных вместе с лепестками роз; золотые нити вплетали в плащи и тоги; королевы и императрицы принимали с ним ванну, веря в способность шафрана возвращать молодость. Сегодня шафран используется даже при лечении рака. Это специя, полная мудрости; и применять ее необходимо с умом. Утренний кофе – не тот случай, так что шафран отправляется обратно в мешочек.

Пока греется песок, Кара выуживает несколько какао-бобов из коробочки, заливает их прохладной водой и ждет пару минут. Вода отслаивает тонкую шкурку с шоколадного зерна, и кожа легко снимается ножом. Карина кладет в турку четыре соцветия гвоздики и палочку корицы, а в ступку – два зернышка кардамона, щепотку молотого мускатного ореха и насухо вытертые какао-бобы. Пестик летает по ступке, объединяя ароматы специй; после девушка аккуратно пересыпает их в турку. Турка отправляется в песок ровно на тридцать секунд; по бару вальсирует магический аромат нагретых специй, и Карина радуется тому, что дверь закрыта и никто, кроме нее – ну и Ластика побочно, – не участвует в этом утреннем колдовстве.

В турку сыпятся две ложки свежемолотого кофе, которые тут же заливаются водой. Никакого сахара – она предпочитает чистые напитки. Сейчас главное – абсолютное внимание: кофе не должен закипеть. Пена поднимается трижды, барменша наконец переливает свою черную амброзию в чашку из тонкого фарфора и с благоговением делает глоток.

Да, по-снобски, но Каре нравятся такие вот идеальные картинки: смоляной кофе и снежный фарфор.

Матвей скептически наблюдает за этими манипуляциями и привычно фыркает:

– Пафоса-то сколько. И все ради вонючего горького мазута.

– Ты бы тер свои столы, плебей, – не менее привычно откликается Карина.

– Вот чай – это дело… – тянет парень, садясь за ближайший стол и подпирая голову рукой. – Слышал я тут про «Колодец дракона»…

– Так ты же все равно в него сахара вбухаешь полведра. Какая тогда разница, что ты пьешь?

– Ничего ты не понимаешь. Это правильно. Успешные люди пьют «Колодец дракона».

– Угу. И носят лабутены, и водят «бэхи», и что там еще… – бормочет девушка, уже переключая свое внимание на салфетку на барной стойке. Тема не интересна: то, что Ластик до абсурда сдвинут на понятиях «успешности», «нормальности» и «статуса», ей отлично известно. Для Карины все это чуть менее значительно, чем прыщ на ягодице.

Куда интереснее сейчас – загадочная салфетка. Барменша побеждает неожиданное плохое предчувствие и разворачивает ее.

На самом деле мало что может испортить ей настроение, когда Кара пьет свой идеальный кофе. Или смутить. Или заставить занервничать. И уж тем более – побудить забыть про желанную чашку.

Но сейчас она смотрит на талантливый набросок летящей совы с каллиграфическим номером телефона под правым крылом и может думать только о руке, что его вывела.

– Ну что? – ехидно спрашивает Матвей. – Письма от поклонников? Признание в любви? Долговая расписка? Что там? Я чуть от любопытства не подох, пока ждал тебя. Не посмотрел. Цени мою выдержку.

Кара отставляет в сторону чашку с кофе, смахивает со стола салфетку и идет к двери, бросив Ластику:

– Ну раз ты такой стойкий, то сможешь пережить незнание.

Уже в дверях, шаря по карманам в поисках телефона, она добавляет:

– Не знаю, когда приду.

Колокольчик звучит почти удивленно. Лицо Матвея сквозь стекло непередаваемо. Карина идет по улице, на ходу набирая номер, и, несмотря на отсутствие подписи, у нее нет сомнений в том, чей голос она услышит.

* * *

Голос способен рассказать о человеке куда больше, чем внешний вид или даже самая подробная анкета. Можно накрутить себе бигуди или побриться налысо; можно утром быть офисным клерком, а вечером танцевать на барной стойке лихой канкан в пошлых сапогах; можно придумать себе какую угодно историю при ответе на банальный вопрос «Чем ты занимаешься в жизни?»; но подделать голос нельзя. Настоящий тембр, будь он визгливым, как лай чихуахуа, или глубоким, как Марианская впадина, все равно прорвется.

Ее голос я заметила внезапно, и он катастрофически не вязался с образом закомплексованной и упакованной в черное неформалки. Этакая патока с перцем; каждое слово – как отравленный шоколад. Человек, обладающий таким богатством, априори не может быть посредственностью, идущей за толпой или модным течением. У него всегда и на все есть свое мнение, и ярлыки слетают с него так же быстро, как падает цепочка домино, – стоит только ковырнуть в правильном направлении.

Она читала вслух какой-то тупой текст про образовательную систему в Великобритании, а мне виделись раскаты грома над Темзой и темный горький эль, в котором отражается камин. Это было странно: я тогда не склонна была прислушиваться хоть к чему-то на парах, предпочитая перебрасываться записками о грядущей попойке со своей масштабной компанией. Но этот голос вынудил меня оторваться от обсуждения спиртного и приглашенных и обратить свое внимание на «вампиршу», как ее прозвали на курсе.

Я и сама не поняла, что меня так задело. Ну гот. Или как там их называют, которые во всем черном и с крестами-черепами? Постоянно молчит, ходит особняком, где и когда питается – непонятно, потому что в студенческой кафешке я ее никогда не видела. Восемьдесят процентов времени что-то чертит в тетради или слушает музыку. На посвят первокурсников не пошла, физкультуру пропускает, но остальные пары посещает стабильно. Стабильнее, чем я.

Зовут Виолетта. Моя однокурсница.

На этом объем информации исчерпан.

Но что-то в ней не давало мне покоя. И я решила справляться с непонятным как всегда – наскоком. Поэтому просто плюхнулась рядом с ней на следующей паре и стала беззастенчиво ее рассматривать.

– Что? – напряглась она, быстро закрывая тетрадь.

– Ничего. Решила сесть с тобой. А то ты постоянно одна.

– Я в благотворительности не нуждаюсь.

Характер у нее не сахар, это очевидно. Но и мой – не мятный пряник.

– Отлично! Потому что я не служба помощи одиноким.

– Тогда почему ты еще здесь?

Я демонстративно перегнулась через верхнюю парту поточной аудитории.

– Потому что отсюда прекрасный вид на лысину профессора. Это доставляет мне эстетическое удовольствие. Тебе мешает моя любовь к прекрасному?

– Странные у тебя понятия о прекрасном, – фыркнула Виолетта. – Ну да ладно. Сиди уж.

Я с трудом удержалась от язвительного «Спасибо, моя госпожа». Нахальная летучая мышь! Я вообще единственная, кто сподобился подняться на эту верхотуру к ней, ценила бы!

На самом деле, я была впечатлена. В первом раунде определенно была ничья.

Первую половину пары она упорно слушала музыку и даже не пыталась открыть тетрадь. Мне было почти досадно: говорить с человеком в наушниках – нереально, что она там чертит – не видно. В общем, время «на разведку» потрачено зря. Стоило мне подумать это, как рядом раздался вздох.

– Черт… У тебя нет случайно зарядки для телефона?

Зарядка у меня была.

– Не-а.

– Жаль… – снова вздохнула она и уткнулась взглядом в стол. Я решила подождать и не прогадала: через пару минут она раскрыла тетрадь и стала что-то лениво закрашивать черной ручкой.

Следующие десять минут я упорно рисковала заработать себе косоглазие, пытаясь незаметно разглядеть, что она там чиркает. Но кроме куска черной бумаги не видела ничего. В конце концов я сдалась и максимально непринужденно протянула:

– Ты рисуешь?

Она вздрогнула – видимо, совсем забыла про меня. Осторожно, низким голосом, будто роняя слово в воду, она ответила:

– Да.

– Это здорово. Я вот совершенно не умею рисовать. Честно, я круг без монетки не нарисую.

– Быть не может.

– Да серьезно! – я чувствовала, что на правильном пути. – Давай так. Ты даешь тему, я за пять минут рисую что-то по этой теме, а ты смотришь. Если ты признаешь, что из меня Пикассо, как из рыбы певец, то показываешь мне свой рисунок.

– На фига тебе мой рисунок? – недоуменно спрашивает она и вдруг хмурится. – Ты смухлюешь.

– Поверь, мухлевать мне не придется, – фыркаю я.

Она секунду думает.

– Ладно. Нарисуй мне… Нарисуй мне сову.

– О! Я очень люблю сов! Засекай, – восклицаю я и берусь за ручку.

Я представляю себе птицу и честно стараюсь изобразить контур ее тела, но у меня получается что-то среднее между мешком и презервативом. Я слышу, как Виолетта фыркает, наблюдая за мной, но не отвлекаюсь, пририсовывая сверху что-то вроде приплюснутого колобка – голову. Клюв – это просто, треугольник. С глазами сложнее; я не врала, когда говорила про круги с монетками. Ладно, подрихтуем бровями. Они же есть у сов? Сойдет. Теперь крылья. Правое крыло получается громоздким кабачком; левое – маленьким и похожим на расческу. Я тщетно стараюсь выровнять их хотя бы по размеру, когда Виолетта, уже хихикающая не скрываясь, говорит:

– Время. Хватит, хватит. Я еще никогда не видела, чтобы кто-то настолько изощренно переводил бумагу.

– Это ты еще мой почерк не видела, – гордо говорю я. – Ну что? Признаешь?

Она улыбается, и мне почему-то важно, что причина этой улыбки – я.

– И хотела бы соврать, да ты мне просто выбора не оставила. Ты действительно худший художник в мире.

– О, ты мне льстишь, – закатываю глаза я. – Ну давай! Показывай! Я оплатила твой триумф своим позором!

Она медлит секунду, не решаясь, но потом все-таки поворачивает ко мне тетрадь.

Это священник. Она нарисовала священника. У него узкое длинное лицо и белые спутанные волосы; а глаза такие усталые, глубокие и настоящие, что я почти уверена, что это реальный человек. Я провожу рукой по линии нарисованного подбородка и задерживаю пальцы на губах. Интересно, какой голос у такого человека? Спокойный, монотонный, глубокий? Или наоборот живой, наполненный красками?

– Он существует? – вопрос слетает с губ против моей воли. Я не могу оторваться от нарисованных серых глаз.

– Только в моей голове. Его зовут Пабло. Он приехал из Испании в Россию, чтобы найти своего сына. Он нашел его, но сын отказался с ним идти. Он состоит в какой-то крупной секте. И Пабло остался в России, сменив веру, чтобы получить работу в церкви города, где живет его сын. Он отказался от всего, что было для него важно, бросил страну, веру, Бога – все. Ради сына, который с ним даже не здоровается. Такая вот история… – она говорит тихо, и ее бархатный голос заставляет меня почувствовать себя ребенком, которому рассказывают очень грустную, очень реальную сказку.

– Понятно, почему у него грустные глаза, – я почему-то перехожу на шепот. Мир вокруг будто плавится; у меня начинает кружиться голова. Я закрываю глаза и заканчиваю мысль: – Знаешь, это один из лучших рисунков, которые я видела. Он как будто живой. Я бы хотела, чтобы он ожил.

Она молчит, проводя пальцами по нарисованному лицу. Ее рука совсем близко к моей, и внезапно нас будто бьет током: мы одновременно отдергиваем руки и с удивлением смотрим друг на друга.

– Электричество, – говорю я.

Звенит звонок.

– Пора идти, – говорит она.

Пар больше нет. Мы доходим до выхода из аудитории вместе, а там молча расходимся в разные стороны. Сделав пару шагов, я почему-то оборачиваюсь. Она смотрит мне вслед.

– Увидимся, – говорит она, не сводя с меня взгляда.

– Будь аккуратна, – почему-то ляпаю я и тут же поправляюсь: – До встречи.

На следующий день она не приходит. И на следующий тоже. Потом заболеваю я – быстро и тяжело, с непонятной болью, с обмороками и ощущением непередаваемой легкости после болезни. На учебу я возвращаюсь через неделю. Виолетта появляется одновременно со мной – все такая же черная и закрытая. Мы даже не здороваемся, но у меня в кончиках пальцев застыло странное ощущение, будто бы у нас есть одна тайна на двоих. Не знаю, что она думает обо всем этом, но я решаюсь аккуратно выспросить ее номер телефона у старосты. Просто на всякий случай.

* * *

Трубку она берет почти сразу, после второго гудка. Кара даже не успевает сигарету достать; замирает посреди движения, неловко хватаясь за карман.

– Алло.

– Привет.

Трубка молчит секунду, потом будто спохватывается:

– Да, привет. Рада тебя слышать.

Серьезно? Рада слышать? Заготовленный сдержанный тон и колотые фразы тают как льдины от глобального потепления. Так же неотвратимо – и так же страшно.

– Неожиданно. Значит, ты в Москве, – Карина выталкивает слова тяжело, словно камни ворочает.

– Да. Да. Я заходила вчера к тебе в бар. Значит, тебе передали записку.

Записку. Да, эти ее записки Карине хорошо знакомы. Она находила их повсюду: в собственной сумке, в тарелке с тирамису, в кармане, в сигаретной пачке вместо фольги, а потом – на подушке, на своей кухне, в ванной. Для Виолетты это всегда было естественнее, чем написать пару фраз. Еще одна особенность, которая не имеет права на жизнь в мире Карины.

Раньше она бы спросила…

– …И как тебе?

Каре кажется, что этот голос звучит в ее воспоминаниях, но это всего лишь шайтан-мобильник.

– Как всегда. Очень естественно.

* * *

– …Очень естественно.

Мы сидим вместе после пар в каком-то дворе. Она показывает мне свой новый рисунок, я знакомлю Виолетту с коричным сидром – напитки уже тогда начинают меня привлекать. Она совершенно не понимает алкоголь, но внимательно слушает, когда я рассказываю ей, что каждый человек – он как напиток. Например, наш профессор по зарубежной литературе – чистый английский эль: минимум пены (ничего лишнего) и глубина вкуса (знаний). Сама Виолетта ассоциируется у меня с ромом: – в ней смешана сладость и горечь, пряность и приторность. При этом такие, как она, никогда не станут моветоном: она воплощение свободы. Для себя я выбираю аналогию с виски – конечно же, хорошим, односолодовым, вроде двенадцатилетнего Glenlivet. Виолетта соглашается:

– И пьянишь крепко.

Я никогда не видела, чтобы люди краснели так красиво.

Теперь я – главный поклонник ее творчества. Я знаю наизусть истории всех ее персонажей и могу рассказать о каждом штрихе в любом из ее рисунков. У нарисованных рукой Виолетты людей редко бывают счастливые легенды. Они все такие же, как она – надломленные, но сильные, резкие, иногда почти страшные, но очень тонкие и настолько реальные, что мне кажется, будто я встречала их на улице.

Наверное, именно из-за этого странного чувства, что ее персонажи слишком реальны, мы не сразу замечаем, как они действительно оживают.

В тот вечер она провожает меня до остановки. Я всегда езжу на автобусе, она – как дочка банкира – исключительно на такси, в котором отец открыл ей безлимитную карту. Виолетта всегда предлагает подвезти меня, но я отказываюсь. Не могу точно определить причину: просто мне кажется где-то на периферии сознания, что мы вряд ли доедем до моего дома. Скорее, окажемся у нее, будем говорить всю ночь напролет. И этот, по сути, безобидный шаг словно сотрет оставшиеся между нами прозрачные границы. С каждым днем мы просачиваемся друг в друга все больше, словно окрашивая себя в чужой цвет: она перестает носить исключительно черное и снимает свои подростковые готические атрибуты, я отказываюсь от шумных посиделок в незнакомых компаниях; она начинает читать книги, которые прочла я, я собираю в плейлисте музыку, которую никогда не слушала раньше. Это похоже на игру в морской бой; разница только в том, что здесь нет проигравших. Мы поглощаем корабли друг друга и с легкостью сдаем свои позиции. Но чем больше моих кораблей тонет, тем больше я замечаю, что становлюсь болезненно зависима от нее, от ее времени, от того, что она выделяет меня среди других. Это уже не симпатия хороших знакомых и даже не просто дружба: мы с ней словно становимся одной крови, сестрами поневоле. Странное родство: словно мой состав ДНК изменяется на приближенный к ее. Или так думаю только я, и только я ловлю в себе первые мгновения неконтролируемой жажды быть для нее роднее всего?

Мне страшно не увидеть ее на занятиях. Она не засыпает без моего звонка. Мы всего лишь наблюдаем жизни друг друга, но у меня ощущение, что жизнь Виолетты так или иначе принадлежит мне.

Теперь таких сов у меня целая коллекция.

Нас также сближает ненависть к нашему маленькому провинциальному городу. Мы обе чувствуем себя пассажирами в зале ожидания перед самолетом: ее – в Европу, моим – в Москву. Но пока мы примиряемся с городом, и у нас это получается только из-за друг друга. Мы часами бродим по купеческим улочкам и клеймим их своими тенями, переписывая две отдельные истории в одну – общую. А потом, переглянувшись, разъезжаемся – она на такси, я на автобусе.

Я расплачиваюсь с водителем и занимаю любимое место у окна, чтобы иметь возможность напоследок окинуть взглядом невысокую девичью фигуру. Виолетта уже перебежала дорогу, я успеваю понаблюдать, как она скрывается за поворотом. Маршрутка трогается с места, но замирает на следующем светофоре. Только благодаря этому я замечаю, что Виолетта выбегает из-за угла и со всех ног бежит к моему автобусу. За ней, двигаясь как-то неестественно, рвано, быстро идет высокий мужчина в черной сутане. За две секунды, потраченные мной на осознание, маршрутка набирает ход.

– Остановите! – кричу я, подскакивая с места и бросаясь к двери. Проходит еще долгих пять секунд, прежде чем я вываливаюсь на асфальт, словив в спину недовольство всего автобуса. Но мне плевать: мне навстречу бежит Виолетта, и я еще издали замечаю, что она напугана до крайности.

– Карина! Помоги! – ее горячая рука оказывается в моей, и дальше мы бежим вместе.

Мужчина в сутане не отстает. Я стараюсь выбирать путаный маршрут, одновременно бешено размышляя над тем, почему преследователь кажется мне таким знакомым. Мы несемся вниз по Волжской улице и немного отрываемся от него, сворачиваем на Некрасова и прячемся в каком-то дворе. Прижимаемся разгоряченными спинами к кирпичной кладке. Плечо к плечу, рука в руке, дыхание сбито; мысли прыгают, как кузнечики, но я все-таки ловлю одну из них за верткий хвост:

– Кто это?

– Ты не поверишь, – Виолетту трясет. – Я не верю.

– Кто?

– Пабло.

– Какой Пабло?

– Который священник, помнишь?

Я проглатываю следующий вопрос. Конечно, этого не может быть. Но у меня перед глазами тот рисунок: грустные глаза, черная ткань, наша первая лекция. И я не могу поверить в то, что это не он. Потому что это он – и никаких вариантов.

– Что он от тебя хотел?

– Не знаю. Схватил за руку, бормотал что-то про какого-то создателя… Я не знаю, правда! Господи, это кошмар какой-то, – она сползает по стене, повисая на мой руке, как на спасительном тросе.

– Спокойно, – говорю я, а у самой по позвоночнику марширует легион мурашек. – Надо узнать, чего он хочет.

Виолетта поднимает голову и смотрит на меня с ужасом и надеждой.

– Ты мне веришь? Я же не сумасшедшая, Карин. Это он.

– Верю, – я глубоко вздыхаю, стараясь припомнить, есть ли из этого двора другой выход. – Но не понимаю. Может, это кто-то прикололся? Розыгрыш чей-нибудь?

– Только если ты. Моих рисунков никто, кроме тебя, не видел, – она говорит это так легко, что я понимаю – у нее и сомнения нет в том, что я этого не делала.

Мне никогда никто не верил так. Безграничное доверие. Я почти захлебываюсь им и трачу драгоценные секунды на то, чтобы вновь начать дышать.

Это промедление лишает нас возможности побега – во дворике вырисовывается фигура в сутане.

Пабло – оживший рисунок под два метра ростом – в бешенстве. Он двигается прямо на нас, вернее, на Виолетту, меня он не замечает даже. Он говорит скороговоркой, повторяет что-то несвязное: про сына, про какого-то создателя, про то, что ему тут не место, что он не может уйти. Длинные пальцы хватают воздух. Он похож на разумного зомби. Я пытаюсь спрятать Виолетту за собой; она, кажется, пытается спрятать меня.

В результате мы попадаемся обе. Неожиданно сильно бумажный человек отшвыривает меня к стене; в глазах темнеет, я теряю равновесие и падаю. Сквозь пелену головокружения я слышу крик Виолетты и вслепую бросаюсь вперед, даже не успев толком встать. Не попадаю, падаю снова, окончательно потеряв ориентиры. Тело подводит меня, мир кружится, у меня нет константы, нет точки опоры, есть только страх за Виолетту и голос, неожиданно громкий голос, которым я могу проорать во всю мощь легких:

– Отойди от Виолетты, ты, рисунок!

В ответ я слышу быстрый хруст гравия под чьими-то ботинками – и тишину.

Мир – чертово колесо – наконец-то останавливается и обретает четкость. Виолетта, непонятно как оказавшаяся рядом со мной, поднимает меня на ноги и тянет за плечо. Она хочет сбежать как можно скорее от этого кошмара, и я понимаю ее.

Я не понимаю другого: почему Пабло стоит у стены противоположного дома, сжимая пальцами голову, и не делает никаких попыток приблизиться.

Чувствуя себя одним из тех глупых героев в триллере, которые непонятно зачем лезут в страшные одинокие дома, я сама делаю шаг к священнику.

– Пожалуйста, – шепчет Виолетта, неуклюже царапнув пальцами мою ладонь в попытке остановить.

– Подожди, – я почему-то совсем не испытываю страха. У меня внутри ощущение как у человека, который водит рукой над пламенем свечи. Вот только в моем случае это чужая рука.

– Говори, – приказываю я, стараясь не задумываться о том, почему я сейчас задаю вопросы, а не уношу отсюда ноги. – Что тебе надо от Виолетты?

Мужчина издает тихий вой, причина которого мне неясна.

– Она создатель, – бормочет он. – Куда мне идти, если не к создателю? Здесь все такое огромное. Где мой сын? Пусть создатель вернет мне сына! Или вернет меня… обратно. Я не хочу здесь, не хочу! Слишком много ощущений. Все такое тяжелое, Господи!

– Не понимаю, – шепчет Виолетта.

– Я тоже, – облизываю губы, стараясь не потеряться в чувстве неизвестной власти в своих руках. – Ты человек?

Он молчит.

– Говори, ты человек? Или рисунок? Кто ты?

Священник снова воет сквозь сомкнутые зубы. Я замечаю, что капилляры у него в глазах полопались.

– Рисунок, – еле двигает губами он. – Я не должен быть здесь. Верните… – и вдруг кричит: – Отпусти меня, больно, больно! Пожалуйста! Больно!

Я теряюсь. Виолетта стискивает мою руку и тоже кричит:

– Отпусти его, пожалуйста, я не могу смотреть!

– Да я же не держу! – я тоже сбиваюсь на крик. Голова плывет, будто я выпила литр виски. – Я же ничего не делаю! Что мне делать?

– Я не знаю, не знаю, Карина, пожалуйста! Ему больно! Он не притворяется, я знаю, он не…

– Отпусти меня, отпусти меня, пожалуйста, больно… – я с ужасом понимаю, что священник плачет, и это становится последней каплей.

– Все! Хватит! Больше никогда не подходи к нам и можешь быть свободен! – мой голос отражается от вечерних стен города, дребезжа в стеклах.

Пабло резко втягивает носом воздух, выпрямляется и вылетает из дворика. Ощущение власти уходит из меня, голова проясняется. Виолетта тихо плачет за моей спиной.

Где-то сверху хлопает окно, и женский голос орет:

– Наркоманы! Пошли вон отсюда! У меня ребенок спит! Я сейчас милицию вызову!

Мы выбегаем из двора. Пабло нигде не видно. Я все так же крепко держу Виолетту за руку.

В этот день мы впервые уезжаем на такси вместе.

– Спасибо, – шепчет она, засыпая.

* * *

– Спасибо, – говорит телефонная трубка. Кара трет рукой лоб. Пальцы отвратительно дрожат, и это бесит. – Я… не была уверена, что ты вспомнишь. Как ты?

От этого простого вопроса Карину практически выворачивает наизнанку. «Как ты?» Что ответить на этот вопрос человеку, которого не видел пять лет? Которого, честно говоря, и не надеялся даже услышать на другом конце провода? Перечислить ближайшие события – за годы? Отделаться простым «нормально»?

Как вообще она может задавать подобные вопросы?

В теле поднимается тошнота. Вряд ли в этом повинно отсутствие завтрака.

Кара сглатывает комок в горле и решает прервать этот танец любезностей.

– Как я? Что ты хочешь, чтобы я тебе ответила? Ты серьезно позвонила, чтобы узнать, как у меня дела? Окей, Вирус. Если кратко – я на свободе. В тюрьму не села, Возможности не лишена. Меня оправдали. Я до сих пор не знаю, радоваться этому или нет. И меньше всего на свете я ожидала, что ты придешь в мой бар и оставишь номер своего телефона.

Трубка молчала. Карина перевела дух и продолжила:

– Не подумай, пожалуйста, что я не рада. Хотя нет, черт возьми, я не рада! Я не могу радоваться, потому что не понимаю, как ты можешь звонить мне после всего, что я… После всего того, что…

– Кара, – в глубине голоса хочется утонуть. – Хватит. Я здесь не за тем, чтобы обсуждать прошлое. Что было, то кончилось.

Ну конечно, не за этим. А Карина ведет себя как истеричка. Возьми себя в руки, черт подери!

– Ладно, – выдох. – Хорошо. А зачем тогда?

Телефон молчит несколько секунд.

– Мне нужна твоя помощь.

* * *

– Мне нужна твоя помощь, – Виолетта предельно серьезна, хотя очень непросто быть серьезной в халате с танцующими брокколи.

Я фыркаю, рассматривая одежду в стиле покурившего Сальвадора Дали, и наливаю себе кофе.

– Все, что захочешь. Только что ты хочешь?

– Это может повториться, – девушка нервно качает ногой. – Если ожил один рисунок, могут начать оживать и другие.

Мы не говорили о том инциденте больше недели. Просто держались вместе, переживая произошедшее в себе и помогая пережить друг другу. Конечно, однажды мы должны были это обсудить; видимо, Виолетта решила, что момент настал.

Странно, но ни у одной из нас не было сомнений в реальности случившегося. Каждая ощутила что-то пугающее и непонятно естественное в ту ночь. Будто бы все это обязано было произойти – просто настало наше время.

Правда, мы обе также перерыли весь Интернет в поисках информации, но предсказуемо не нашли ничего. Никаких объяснений.

Не знаю, как Виолетта, а я изучала свой открывшийся дар за эту неделю. И выяснила две важные вещи: он работает не только на персонажах; и чтобы его использовать, я должна говорить в приказном тоне, не добавляя никаких вежливых слов. Всякие «пожалуйста» и «будьте любезны» ощущение власти во мне не включают.

В общем, сомнений у нас не было. Значит, надо было что-то решать.

– Я рассматривала разные варианты, – Виолетта тянется через мою руку, выуживая с полки серванта папку с рисунками. – Перестать рисовать. Бессмысленно – я уже нарисовала слишком много. Пойти в полицию. Не поверят. К экстрасенсам. Им не верю я. Психиатра не рассматриваю.

– Я тоже.

– Так вот. Я подумала о том, что это может повториться. Это как вирус – раз началось, может заразить всех. И если это повторится, то это будет кошмар. Потому что мои персонажи…

– Иногда это маньяки, – я понимающе щелкаю пальцами по рисунку Суинни Тодда. – Ты же у нас любитель темных историй. Иногда это психи. Но всегда это кто-то ненормальный. Я поняла тебя. Но как я могу помочь?

– Что мне их, отстреливать? – поднимает глаза Виолетта. – Я не смогу. Я как будто чувствовала его боль, понимаешь? Когда ты с ним говорила… Я чувствовала все через него. И точно знаю, Пабло больше не покажется. Потому что ты ему приказала.

Я киваю. Да, я понимаю, о чем она говорит. Не знаю, почему, но понимаю. В ту ночь мы обе как будто стали собой, словно заработала в нас какая-то недостающая деталь, отчего весь механизм закрутился совсем в другую сторону. И хоть подобных случаев больше пока не было, этот механизм уже было не остановить.

Все верно. Она непонятным образом оживляет собственные рисунки. Я непонятным образом имею над ними власть – до боли. Можно пытаться это исследовать, но у нас не получится. Значит, надо учиться с этим жить.

– Я не понимаю, почему ожил именно Пабло. Наверное, есть какая-то логика, но… В общем, я подумала, что это попросту опасно для других, если кто-нибудь еще оживет. Тот же Тодд или Потрошитель. Но! Они наверняка первым делом пойдут ко мне! Помнишь, что Пабло говорил про создателя? И если ты будешь рядом… То можешь приказать им, например, заснуть вечным сном. Все будут в безопасности. И рисунки не будут страдать. Что скажешь?

– Но я не могу постоянно быть рядом с тобой. Мы же…

– Да, я знаю, – перебивает она. – Поэтому переезжай ко мне.

Я проглатываю поспешное «хорошо», боясь, что ослышалась. Виолетта смотрит на меня настороженно, выжидающе. Худые плечи тверды, как вешалки.

– Мы с тобой как будто тайное общество открываем, – мне вдруг становится весело. – Прописываем планы по спасению мира. Послушал бы нас кто-нибудь со стороны. Осталось только выбрать позывные. О! Кстати, о позывных! Как тебе «Вирус»? А что? Сама сказала – это как вирус.

– Слушай, ты коза, – нежно говорит Виолетта, и я по ямочкам на щеках вижу, что мне удалось немного ее расслабить. – Я ей тут душу раскрываю, планы на нашу жизнь строю, а она…

– Что, прямо на нашу жизнь? – прищуриваюсь я, придвигаясь ближе.

– Ага.

– Вот прямо на целую и на нашу?

– А ты против? – тоже щурится Виолетта.

– Мы и так с тобой уже слиплись, как макаронины. Хоть фамилию меняй и на двойные свидания с парнями ходи.

– Ну, если так… То я согласна. Нет. Не против.

– Вот и отлично, – ее плечи расслабляются. Она легко выскальзывает из-за стола и отправляется в комнату переодеваться. Я опускаю улыбку в чашку с кофе.

– Кстати! – звучит из комнаты. – Я тоже придумала для тебя позывной! Будешь Карой! Кара настигнет всех некстати оживших…

– Ох ты ж как… – бормочу я, стараясь удержать расползающиеся от счастья губы. Имя мне не то чтобы по вкусу, но назови хоть горшком – только дай быть рядом. Не важно, зачем, главное – долго, чтобы я могла наблюдать ее жизнь и заботиться о том, чтобы ничего ей не угрожало.

Если бы я знала, что защищать ее придется от меня самой, как бы я поступила тогда?

Что бы я ей ответила на просьбу о помощи?

Разве что – «Держись от меня подальше».

* * *

– Что случилось? – Кара глушит волну опасности, обжигающую грудную клетку, и старается следить за звучанием своего голоса.

– Не телефонный разговор. Это терпит. Я сейчас… У меня сейчас есть дела, которые я должна срочно решить. Потом… Мы могли бы встретиться? Через пару дней. Там, где нас… не услышат?

– Да. Да, конечно. Знаешь… У нас тут будет праздник первого мая. Белтайн. Мы отмечаем Белтайн каждый год. Я давно хотела тебя… В общем, приходи, пожалуйста.

– В «Совиное гнездо»? – голос Виолетты становится на тон холоднее.

– Да.

– Хорошо, – говорит трубка через паузу. – Я позвоню тебе. До связи.

– До связи, – Кара уже хочет выключить телефон, но внезапно спохватывается. – Подожди, пожалуйста!

– Да?

– Ты… Кто-нибудь еще знает, что ты в Москве?

Виолетта молчит ровно десять секунд – Карина считала.

– Нет. Я не сказала даже родителям, что приеду. И ты… не говори пока никому, пожалуйста.

– Хорошо. До связи, – как заклинание повторяет Кара и наконец отрубает звонок.

Руки дрожат. В ладони два окурка. Она не помнит, курила ли вообще. Карина поднимает голову навстречу весеннему ветру.

Она стоит прямо напротив окон Регистратуры, в незащищенной Ластиком зоне – значит, ее видно, как на ладони, всем, кто захочет ее увидеть. Но Карине плевать. Она улыбается.

* * *

– Надо же, она улыбается, – говорит Амадео, равнодушно смотря вниз на улицу перед «Совиным гнездом». – Ты просто волшебница, дорогая.

Виолетта не реагирует на его слова. Она по-прежнему гипнотизирует взглядом собственный телефон, неосознанно ковыряя нашивку на плаще.

– Ты обещал мне, что она не пострадает, – говорит девушка.

– По-видимому, наоборот. Смех, говорят, продлевает жизнь, – Амадео садится за свой стол. – Значит, вы увидитесь на Белтайн. Это очень хорошо. В «Гнезде» как раз будут все, кто нужно. Расскажешь потом, как пройдет наш маленький спектакль.

– Ты обещал мне, что она не пострадает, – с нажимом повторяет Виолетта, поднимая глаза на мужчину. Амадео улыбается про себя. Странное ощущение, когда настолько миловидная девушка пытается казаться грозной. В этом ее дурацком плащике с подсолнухами, с выкрашенными в светло-розовый цвет прядями, с ямочками на аппетитных щечках… Такое ощущение, что на тебя пытается давить хомячок.

Правда, он помнит ее совсем другой. Дело даже не во внешности, не в рок-готическом образе, из которого она давно выросла. Это внутри, это характер. Виолетта может быть пугающей, может быть сильной, может быть резкой. При всей своей внешней мягкости эта молодая женщина способна на поступки – решительные и сложные.

И на месть способна тоже. Особенно с изящной формулировкой.

– Не пострадает, – кивает мужчина. – Мне всего лишь нужно, чтобы оппозиционная деятельность «Совиного гнезда» прекратилась. Карина вредит сама себе, потворствуя амбициям Анны. В нашей стране у тех, кто идет против течения, не бывает хеппи-эндов. Так что фактически ты спасаешь ее.

– Что с ней будет?

– Посидит немного в камере – комфортной, это я обещаю. Подумает над своим поведением. И выйдет, когда «Совиное гнездо» уже не будет представлять опасность. Не волнуйся, наша договоренность в силе. Взамен на твою услугу тебе продлят право пребывания в Милане. И Цезаря тоже оставят рядом, никаких переводов в Барселону. Покой и красота. Все в выигрыше. Лучше расскажи, как тебе живется на чужбине?

– Нормально живется, не жалуюсь, – пожимает плечами девушка. – Сначала было одиноко, но когда Итальянская регистрационная партия связала меня с Цезарем, стало полегче. Знаешь, мы с ним сейчас фильмы снимаем. С персонажами. Когда они оживают, он их уменьшает и строит маленькие декорации. А я шью им костюмы. У нас двести тысяч подписчиков уже.

– Некоторым кинокомпаниям такая аудитория и не снилась, – фыркает Амадео. – Ну что же, я желаю, чтобы твоя сегодняшняя жизнь продолжалась беззаботно как можно дольше.

– Твоими молитвами, – парирует Виолетта и встает. – Я могу идти?

– Вполне, – телефон Амадео оживает, высвечивая номер Ластика. – Иди. У меня тут второй акт спектакля начинается. Сейчас будем собирать информацию, которую скоро увидит весь Теневой Интернет.