В первый раз Данко приснился ей после поцелуя с Амадео.

И это было отвратительно.

Как еще назвать ситуацию, когда вечером девушку целует красивый мужчина, а ночью она видит какого-то заморыша с глазами наркомана и фразочками а-ля Доктор Хаус? Что сказал бы дядя Фрейд о сне, где этот самый заморыш половину ночи медленно перепиливает веревки, а сама Саша не может сделать ни одного движения, пока последняя из них не оказывается на полу?

Впрочем, о Фрейде лучше не думать. Саша проснулась с такой смесью возбуждения и страха, что уважаемому Зигмунду даже не пришлось бы тратить время на диагноз.

Следующие три дня Саша обходила «Совиное гнездо» по максимально широкой дуге, чтобы – упаси боги! – не столкнуться с Данко. Благо, что времени на самокопания не оставалось: новая должность и встречи с Амадео полностью избавили Сашин график от свободных часов. Она давно не была такой довольной и уверенной в себе: ее работа, ее кабинет, ее Возможность и ее новая жизнь, в конце концов, все больше казались историей на развороте глянцевого журнала. Приятным бонусом были зеленоватые лица соседок по квартире, которые открыли дверь курьеру, принесшему цветы от Амадео. А когда Саша показала им его фотографию, сделанную потихоньку во время ланча, у девушек и вовсе языки завязались узлом.

Амадео был великолепен. Не только как мужчина, но и как наставник, друг и начальник. Он учил ее всему: от умения тонко наслаждаться винами на свидании до познания границ ее Возможности. Каждый день после работы они отправлялись в тренажерный зал, куда Амадео под каким-нибудь предлогом загонял то свою грымзу-секретаршу, то мальчика-уборщика, то какого-нибудь случайного посетителя Регистратуры, пришедшего за помощью. Человек заходил в зал, а там его ждала Саша, и одного прикосновения к волосам ей хватало, чтобы даже сморщенное, как печеное яблоко, лицо секретарши становилось влюбленным и восхищенным. Амадео смеялся, когда наблюдал за «тренировками», и называл подопытных «хомячками».

Чего они только не делали по велению Саши! Уборщик, например, сбрил себе жиденькую бороденку. Вообще-то она не хотела такого ему приказывать, но Амадео сказал, что ей нужно попробовать что-то, что человек точно бы не сделал в обычном состоянии, и Саша согласилась. Уборщик, так гордившийся своей «щеточкой» на подбородке, ушел домой без единой волосинки и с твердой уверенностью, что сходил в парикмахерскую. Это уже была работа Амадео – он подменял воспоминания всем подопытным, чтобы не поднимать шума.

А секретарша! Саша заставила-таки ее тренировать скороговорки. Как она краснела, как надувала щеки, пытаясь выговорить знаменитое «Корабли лавировали, да не вылавировали»! После этого девушка уже не могла без смеха проходить мимо стойки администрации. Сама грымза ничего не помнила и как-то пожаловалась Амадео, что «эта Саша очень уж легкомысленная девушка, все время смеется». На следующей тренировке Александра заставила ее танцевать канкан.

Жизнь была прекрасна, и каждый новый день приносил свежие перспективы. Саша ездила по мероприятиям, узнавала Альтернативную Москву и писала о ней: про живые картины, которые выцветают, если хозяину угрожает опасность; про премьеру балета, солистка которого во время танца отрывается от земли; про детский сад для альтернативных детей, где их с малых лет приучают жить с их Возможностями… И везде Сашу принимали с таким почетом, словно она была гоголевским ревизором, а не простым журналистом. Лучшие места, особое отношение, обмен визитками – впервые за всю свою жизнь Саша чувствовала себя действительно заметной персоной.

Единственное, чего ей не хватало в новой работе, – это остроты. Александра осознала это не сразу – только вернувшись однажды с очередного мероприятия и сев за белый вордовский лист, она поняла, что ей скучно писать. Пальцы просили чего-то честного, живого, горячего, чего-то, что получит резонанс; но какой резонанс может получить статья о детском садике и его прекрасных педагогах? С чем тут спорить – с рационом питания?

А на следующий день к ней, попивающей шампанское на презентации коллекции говорящих бытовых приборов, подошла странная женщина. Как она сюда попала в таком виде – волосы в кривой косе, дешевое платье и красные воспаленные глаза, – было загадкой. Сначала женщина просто встала рядом, уставившись на Сашу так, что той невольно захотелось проверить, все ли в порядке с лицом; а потом заговорила высоким монотонным голосом:

– Находишься, набродишься, вот послушай, послушай. Не смотри на алмазы – они стекло. Стекло раньше, стечет и снова, как есть стечет, и многих замарает. Лучших замарает, бриллиантовый, черт бы его побрал. И поберет ведь: а он все ищет выход из котла. Не слушай его, пропадешь. Каждому по заслугам.

– Я не понимаю, – Саша оглянулась; к ним уже спешили охранники.

– Поймешь. Главное, держи уши открытыми, они тебе пригодятся, – один из охранников лаконично подхватил женщину под локоток и потащил в сторону выхода. – И спи побольше! Спи!

Сашу передернуло от последних слов. А ночью ей снова приснился Данко. И с тех пор она видела его во сне почти каждую ночь. Он все время был рядом, но не говорил ни слова; просто смотрел на нее этими своими невозможными глазами. А вот Саша говорила. Много. Спрашивала, рассказывала, даже кричала, но он молчал. Просто слушал – и уходил под утро, растворялся, как привидение.

В конце концов, Саша к нему привыкла. Ночь примиряет со всем. Единственное, чего она боялась, – что об этих снах узнает Амадео. И словно стараясь опередить собственный страх, она начала ходить в «Совиное гнездо». Тайком, по утрам, когда Амадео точно не мог появиться в Малом Могильцевском: блондин приезжал на работу не раньше одиннадцати. Но Данко не приходил.

Репортаж о «Совином гнезде» Амадео отменил, сказав Саше, что есть события поинтереснее. Честно говоря, мотивации она не поняла, но спорить не стала: работы действительно было много. И она работала, писала о том, что уже становилось обыденным, но все еще казалось красивым. Только вспоминала иногда странную женщину и чувствовала – слова ее не были бредовыми. В них было что-то большее, чем логика и смысл: в них был вектор, которого Саша пока понять не могла.

Сейчас она завтракала в пабе, смакуя прекрасные сырники с вареньем из шишек и запивая очередной сон чашкой фирменного кофе. Сегодняшняя ночь отличалась от других: вместо Данко Саша увидела Амадео, который почему-то протирал столы. Совсем как Ластик сейчас. Сам Матвей во сне тоже был: стоял на заднем плане, как тень, и молчал. Сон обладал какой-то жутковатой красотой: двое беловолосых мужчин в полной тишине выглядели как призраки. Интересно, они хотя бы знакомы?

– Матвей, – позвала официанта Саша. – Слушай… А как ты попал в «Совиное гнездо»?

– О, – повод оторваться от работы парня явно обрадовал, и он шустро примостился рядом за Сашин столик. – Это жуткая история. Я ведь, знаешь, гангстером был.

– Кем? – улыбнулась девушка.

– Ну… бандитом. Настоящим. Кривая дорожка, все дела. Деньги лопатой греб с двенадцати лет. Мне же что? Зашел в магазин в масочке, деньги взял, память о себе стер. Очень полезная Возможность у меня. Никто даже не понимает, что их ограбили. Главное, чтоб камер не было, на них Возможность не работает. Знаешь, как жил! В люксах жил, в «габаны» одевался.

– А что же ты сейчас столы протираешь?

– Грубо, – обиделся Ластик, но милостиво махнул рукой. – Но, по сути, верно. Понимаешь, я нарвался на одну группу. И, как назло, у них главный оказался альтчеловеком. Кредитором его зовут. Он умеет обязывать к сделке. То есть один раз ты ему навредил, а он тебя под козырек берет, и дальше ты ему служишь. Я тогда работал в районе Киевской. Кто же знал, что у него там точка? Короче, грабанул я не туда, а слинять не успел. Он сразу все просек и обязал меня. Мелкий я был. Разорвать с ним договор ты не можешь: если не исполнишь условия, лишишься Возможности. Хотя если он не исполнит, тоже лишится. А он так ловко все провернул, что обязан оказался только я. А он вроде как может меня отпустить, а может и не отпустить вовсе. Он жуткие вещи делать заставлял. Даже рассказывать не буду. В результате меня Кара вытащила. Случайно. Просто приказала ему… Ну, как она умеет. И они с Анной меня к себе забрали. Договор такой: я живу и работаю тут, Кара меня защищает своей Возможностью от всякой преступной мрази, а я взамен скрываю «Гнездо» от левых людей и обещаю больше сквозь законы не ходить. Такая история. В общем, Каре я многим обязан. Да им с Анной полстраны должны, если уж по-честному. Хотя, конечно, прежних деньжат жаль иногда.

Он замолчал, ковыряя ногтем полировку стола. Саша, равно удивленная и откровенностью, и историей, несколько секунд бездумно наблюдала за ним, а потом спросила:

– А как ты вообще стал грабежами заниматься в двенадцать лет? Почему? А родители?

Ластик поднял голову и уставился в стену. Глаза его стали злыми, отчаянными.

– Нет меня у родителей, – ровно сказал он. – У некоторых родителей нет, а у меня… Меня нет. Я себя стер у них в памяти. Случайно. А восстанавливать я не могу.

Он опять замолчал. Саша, вспыхнув, попыталась было извиниться, но Ластик покачал головой:

– Дело прошлое, – он поднялся, снова направляясь к столам, но все же добавил уже на ходу: – Страшнее всего было, когда мать игрушки выносила в мусор. Стоит и смотрит на них, будто вспомнить пытается. А я рядом реву. А она оборачивается и говорит мне: «Мальчик, где твоя мама?» И позвонила в милицию. Детдом, психушка, все такое. Но оттуда я быстро слинял.

Матвей вернулся к натиранию столов с таким рвением, будто участвовал в чемпионате. Саша пыталась придумать, что ему сказать; но от этой горькой необходимости ее спасла Кара, вернувшаяся с перекура. В ее руках оказалась какая-то коробка, из которой торчали трубочки плакатов.

– Белтайн! – радостно объявила она, шлепая коробку на барную стойку. – Надеюсь, сударыня, у Вас нет планов на первое мая?

– А что такое? – с облегчением подхватила Саша.

– Белтайн! – повторила Кара. – Всем быть, пожалуйста!

– Очень советую, – кивнул Ластик из своего угла со столами. – Это зрелище.

– Да что это такое, объясните?

– Понимаешь, – Кара облокотилась на барную стойку, и ее невозможные руки с разводами татуировок смотрелись снежными пятнами на темном дереве. – Первого мая друиды праздновали начало лета. Жгли костры, веселились, устраивали хороводы. Так это выглядело для обычных людей. Но большинство друидов, как ты уже могла догадаться, были не колдунами, а альтернативными людьми. Тогда Возможности воспринимались дарами богов, и таким образом друиды благодарили их. Это очень красивый праздник. Но еще это дань памяти, потому что во времена инквизиции костры жгли совсем по другому поводу. Не альтлюди их жгли.

– Альтлюдей на них жгли, – добавил Ластик. – Этакий шашлычок.

– Циничный ты, – качнула головой барменша. – В общем, так как праздников у альтернативных людей особенно нет, мы решили возобновить старую традицию. Уже пятый год будем отмечать. Столько всех соберется! Ты даже не представляешь, насколько интересные люди на самом деле живут в Москве.

– Взять хотя бы гномов, – Матвей выудил из коробки красочный плакат и потащил его к окну, прихватив скотч. – Или ихтиандров.

– Гномы? Ихтиандры? Серьезно? – засмеялась Саша.

– Увидишь, – пообещала ей Кара. – Это действительно особый день. Собираются все, кто когда-либо был в «Совином гнезде». Приходи, пожалуйста.

Дверь в паб хлопнула, оставляя после себя предупреждающий перезвон колокольчиков, и в зал зашли Анна, Данко и Светоч. У Саши мгновенно появилось чувство, что ее живот превратился в стиральную машину и барабан крутится на полную.

Данко бросил на нее короткий взгляд и ушел за стойку к Каре. Не спрашивая разрешения, он налил себе свежесваренный кофе.

– Умотались, – вздохнула Света, плюхаясь на стул. – Если я сейчас не выпью чаю, я выпью чьей-нибудь крови.

– Это все вампирское влияние Данко, – хмыкнула Кара. – Как прошло?

– Как всегда, – ответила Анна, наливая себе воды. – Новообращенный оборотень четырех лет от роду пытался отгрызть родителям что-нибудь в качестве сувенира. Светоч его голосом успокоила секунд за двадцать. Теперь будет ездить к ним до конца недели, пока луна на спад не пойдет. Ко второму циклу он уже поспокойнее должен быть.

– Оборотень? – Саша так до конца и не смогла привыкнуть к тому, чем на самом деле объяснялись персонажи легенд.

– Ну да, Возможность Перевертыша, – кивнула Света. – Причем хорошая такая. Если Эн права, то у него к двадцати годам будет как минимум четыре животные формы. Сейчас он в тигренка перекидывается. Милый такой. Я впервые гладила тигра!

– Потом поехали на ВДНХ, – продолжила Анна. – Там у гномов с ихтиандрами опять выяснение было. Еле нашли их, серьезно! Как дети малые – секретность, бункера, все такое. Откопали какую-то подземную постройку в дальней части ВВЦ и набились туда всем скопом. Ихтиандры по водоотводу, гномы – через метро. Как всегда, в общем. Там их уже Данко обработал Кристальностью. Оказалось, овчинка выделки не стоила: территорию опять не поделили. Удалось договориться миром.

– А если бы нет? – спросила Саша.

– А если бы нет, то либо метро опять затопило бы где-нибудь, либо в Москву-реку опять слилась бы какая-нибудь дрянь. Эти партизаны воюют между собой, а страдает город, – недовольно пробурчала Кара.

– Завтра днем детский четверг, – задумчиво протянула Анна. – Хорошо бы им показать кого-нибудь с Возможностями попозитивней. Саша, может, ты придешь?

– Так Возможности же нужно только в тренажерных залах использовать, – неосторожно пошутила девушка.

В баре повисла тишина. Данко обернулся – Саша сразу же отвела глаза. Ей не хотелось испытать Кристальность на себе снова; слишком много она теперь могла бы рассказать. Анна задумчиво закусила губу и посмотрела на Сашу так, что волосы на шее встали дыбом.

– Я шучу, – поспешно уточнила Александра. – Попробую взять перерыв на работе. Если отпустят.

– Не рискуй, пожалуйста, – внезапно ее поддержала Кара. – И не напрягайся ты так. Мы знаем, что ты работаешь в Регистратуре. Но пока ты не идешь против нас, мы не имеем ничего против тебя. Можно сказать, что у нас с Регистратурой пакт о ненападении.

– Только долго ли это продлится, – Данко медленно обошел барную стойку. – В конце концов, всем придется выбирать. Есть только черное и белое. Посередине нет ничего.

– Фигня, – вдруг вмешалась Света, кладя руку на Сашино плечо. – Между ними целый спектр. А с какой стороны черное и что такое белое – это вообще спорный вопрос. Главное – не предавать тех, кому доверился.

* * *

Амадео вытащил коробки из машины и в десятый раз помянул Канцлера хорошим словом. Со всей это секретностью ему придется тащить тяжести на несколько десятков метров под землю, где располагается тюрьма для альтлюдей.

Когда-то здесь были соляные склады, что вполне отвечало названию улицы – Солянка. Тысячи людей, прогуливающихся по узким венам города в поисках необычного и интересного, на самом деле понятия не имеют, как близко к ним находится это самое «необычное». Фактически под их ногами.

Амадео поставил коробки друг на друга и тяжело понес их к арке дома номер три. Здесь, за железными воротами, начинался долгий спуск в московские катакомбы. Раньше, в советские времена, сюда можно было заехать на машине – подземелья использовались как гараж МВД, – но сейчас это было запрещено. Амадео терпеть не мог здесь бывать: полукруглые красные своды наводили на него тоску, а внешний вид тюрем и вовсе был далек от эстетических норм. Воздух здесь был влажный и затхлый: помещения передали Регистратуре в срочном порядке лет десять назад, но ремонт здесь произвели самый поверхностный – не обвалится, и ладно. Некоторые подземные залы и вовсе закрыли, не пытаясь восстановить: в правой части с советских времен остался спортзал, по полу которого сейчас радостно хлестала вода из прорванной трубы. Сюда периодически пытались залезть диггеры – и те, у кого это получалось, своей удаче были не рады.

Через несколько минут и сотни ступеней мужчина добрался-таки до кабинета коменданта. Ни один охранник, встретившийся Амадео на пути, не сделал даже попытки ему помочь: эти ограниченные вояки с квадратными фигурами и бессмысленными лицами на дух не переносили мужчин, которые умеют следить за собой. Кажется, Амадео даже слышал что-то вроде «Глянь, павлин», когда проходил последний защитный кордон.

В комендантском кабинете горел обогреватель, и к мокрой тяжести воздуха примешался отвратительный запах жженой пыли. Впрочем, без тепла здесь было бы совсем худо.

Комендант – серый человек с усталыми глазами – вежливо привстал, приветствуя вошедшего.

– Добрый день. Предупрежден, предупрежден. Пройдемте в медчасть, там есть удобные столы.

– Архаровцев своих дайте, эту тяжесть донести.

– Конечно, – улыбка у коменданта вышла хоть и вежливой, но довольно издевательской, мол, устали ручки у канцлерского мальчика. – Волков, возьми коробки! Стрыкало, веди китаянку.

Медчасть больше напоминала морг – с холодным галогенным светом и отвратительным запахом формалина. Свет, правда, скоро потушили, заменив его множеством свечей. Служивые также вынесли все электрические приборы – их тут было мало, видно, придерживались чисто русской традиции лечить все дедовскими методами. В центр медчасти выкатили высокую кушетку. Рядом на табуретах разложили принесенные в коробках ингредиенты. На черт знает как оказавшийся тут пюпитр водрузили распечатанный рисунок, который Амадео этим утром получил по электронной почте от Виолетты. Через несколько минут стерильная медчасть превратилась во что-то среднее между мастерской игрушек и операционной.

Двое молчаливых «дубов» в форме под руки ввели госпожу Вен Сюй. Выглядела она паршиво: от прежнего лоска не осталось и следа, лицо сморщилось печеным яблоком, словно из женщины выкачали воду, кости торчали, грозясь прорвать тонкий пергамент кожи. Фиолетовая тюремная роба была для нее огромна: Вен Сюй напоминала крупу, неравномерно насыпанную в мешок. Солидно полежавшую крупу, место которой только на помойке.

И тем не менее Амадео при виде ее просто засиял дружелюбием.

– Рад видеть Вас, госпожа Вен Сюй, – он взял ее за детскую по размеру руку и легонько сжал в приветствии. – Не могу передать, как счастлив, что Вы приняли-таки наше предложение.

Она подняла на него мутные глаза и молча смотрела несколько секунд, прежде чем проскрипеть:

– Предложение? Это приговор.

– Вы зря нагнетаете, – покачал головой Амадео. – Просто выполните свою часть сделки, и Вас спокойно отпустят. Вы сможете вернуться в Ваш салон. Наверняка Ваши девочки скучают.

– Вы издеваетесь или не понимаете? – треснувшие губы растянулись в злой ухмылке. – Или не знаете? Что, Канцлер не делится планами? Куда я вернусь без Возможности, мальчик? На кладбище вернусь.

– Не уверен, что понимаю Вас. Ваша Возможность останется при Вас. Просто сделайте нужную нам куклу, и…

– Это, – перебила его Вен Сюй, резким кивком указывая на кушетку. – Не все. Это я могу сделать. Совесть не запоет, я многих мастерила для разных целей. А знаешь, что я еще должна сделать? Не знаешь. Спроси у Канцлера. Спроси про его жену. Ты же его бриллиантовый мальчик. Может, поплачется тебе. А? Что, удивлен? Ну так я тоже знаю французский.

Амадео не любил не знать чего-то. И еще больше он не любил, когда кто-то посторонний, временный, находящийся ниже него вдруг знал больше, чем сам Амадео. Он хотел было вытрясти всю правду из китаянки – и сделал бы это, без сомнения, – но в медчасть зашел комендант с охраной и сказал, что пора начинать.

Вен Сюй сразу преобразилась. Моложе и красивее она не стала, конечно, но в чертах лица появилась твердость, а в глазах – собранность и уверенность, смешанные со знакомым каждому альтернативному человеку предвкушением перед использованием Возможности. Она размяла пальцы, как пианист перед концертом, и командным голосом приказала выйти всем посторонним. Амадео выходить даже не подумал; комендант, помявшись, тоже остался, забившись в плохо освещенный угол и стараясь слиться с интерьером. Ему, безусловно, было интересно увидеть, как Кукольник создаст человека… из ничего.

Госпожа Вен Сюй нависла над рисунком Виолетты, пристально изучая его, отмеряя что-то пальцами и неразборчиво бормоча себе под нос. На распечатке был изображен молодой мужчина, чем-то напоминающий сатира: рыжие волосы, узкая неприятная бородка и серьезное, почти злое лицо. Но китаянку интересовала не внешность: она, как кулинар, отмеряла нужное количество ингредиентов для воплощения нарисованного человека.

Первой в ход пошла белая глина. Вен Сюй высыпала ее в чугунную ванночку, залила водой и принялась размешивать руками, приговаривая:

– Глина, конечно, хрупкая. Но нам же не нужен Терминатор, верно? Зато глина восприимчивая. Из нее все вылепить можно. Человек будет послушный, верный, преданный. Но нам нужно, чтобы он был фанатичным, верно? Бриллиантовый, передай мне ладан. И янтарь сюда давай.

Амадео, сам не понимая почему делает это, послушно протянул ей две коробки.

– Одной ценой меряны, знаешь? Дюжина золотых за пуд. Равные они, хоть разные совсем. Ладан внутреннее возьмет, янтарь – внешнее, – Вен Сюй в каменной ступке наскоро растолкла оранжевые кусочки и смешала их с драгоценной смолой; порошок отправился к глине. – Теперь будет делать, что велят, не спрашивая.

Глина приобрела золотистый оттенок. Вен Сюй вымешала ее до состояния пластилина и с чувством шлепнула половину глиняной массы на стол. Маленькие ручки схватили скалку; через минуту глина уже была похожа на блин. Вен Сюй каменным ножом придала ему контуры человеческого тела, а после вылепила «бортики», словно создавала не существо, а всего лишь коробку в форме мужчины.

– Теперь пора наполнить его. Кто он? Фанатичный, глупый, но не очевидно, а по-человечески, очень обычно. Влюбленный? Только в идею. Способный на убийство. Молчаливый. Я не забыла ничего, бриллиантовый?

– Он должен управляться, – сказал Амадео, – нами. Мной.

– Будет управляться, ресницу дашь, – кивнула китаянка. – Еще что?

– Трусливый, – добавил мужчина. – Убийства не должно произойти. Внутренне должен быть мягким. И он должен напоминать человека. То есть у него должна быть память.

– Будет память. Всему свое время. Вату давай, стекло и книжки какие-нибудь. Что ты там принес? Все давай.

Еще три коробки перекочевали к Вен Сюй. Она порылась в них, вытащила несколько предметов и разочарованно цыкнула; потом окинула медчасть цепким взглядом и уверенно схватила бутылку со спиртом.

– Куда без этого, он русский же, – на удивленный взгляд Амадео выдала китаянка и щедро плеснула в «формочку» спирта. – Поехали.

Следующие полчаса Вен Сюй напоминала алхимика, журналиста школьной стенгазеты и повара, вместе взятых. Она выдергивала страницы из книг или вырезала из них отдельные предложения; выкручивала из старых кассет магнитные ленты и наматывала их на какие-то гвозди, палки, даже зажигалки; месила глину, добавляя к ней то специи, то вату, то стекло, то разломанные кассеты – и все это выкладывала ровным слоем внутрь человеческой «формы», словно трамбовала начинку в пироге; периодически она сверялась с рисунком и, недовольно причмокивая, убирала или заменяла что-то из ингредиентов. Спустя сорок минут полая заготовка для куклы напоминала настоящее мусорное ведро, что и не преминул робко отметить комендант.

– А что ты думал, – фыркнул китаянка, не отвлекаясь от нарезки козлиной шкуры на тонкие полосы. – Люди всю жизнь копят в себе всякий хлам. Ты думал, что он куда-то девается? Чужая душа – потемки? Любая душа – помойка.

Следующий час Вен Сюй, как настоящий художник, кропотливо лепила, а после прорисовывала лицо, верхнюю часть рук, ног и корпуса куклы, создавая удивительно точную копию. Рисунок обретал объем и жизнь прямо на глазах. Кукла была настолько естественной, что, казалось, сейчас начнет дышать прямо в руках китаянки. Амадео слышал, как комендант в своем углу начал тихо бормотать молитву.

– Ой замолчи! – раздраженно крикнула ему женщина. – Мешаешь мне! Еще не хватало православие головного мозга ему вылепить! Потом поноешь!

Комендант испуганно замолк. Амадео, оценивший сарказм, уважительно хмыкнул и даже предложил свою помощь с перестановкой тяжелой коробки с костями.

– Все почти, – сказала Вен Сюй. – Осталось его только соединить. Подержи-ка вот тут, нужно точно в черепушку попасть, а то воздух в трещине свистеть будет. Лишнее внимание нам ни к чему.

Вдвоем они аккуратно приладили две «половинки» человека в одну конструкцию. Верхняя половинка закрылась с таким звуком, будто бы щелкнула крышка гроба. Китаянка, довольно кивая, быстро прошлась по фигуре шпателем, сглаживая линию стыковки «форм». Еще минут двадцать ушло на приладку волос (из крашеной шерсти), ресниц (одна из которых принадлежала Амадео), ногтей и глаз (которыми стали маленькие стеклянные шарики – из тех, что кладут в горшки с цветами). Вдавив их в череп, как в песок, Вен Сюй наконец-то с усталым выдохом села на табурет.

– Готов.

Амадео подошел ближе, придирчиво изучая куклу. Несмотря на то, что она выглядела вполне похожей на человека, принять ее за обычного мужчину было невозможно. Материал – стекло, шерсть, глина – был отчетливо виден и никак иначе, как изделие, восприниматься не мог. Это был даже не робот – просто очень талантливая скульптура, но не способная своим видом обмануть и ребенка. Будь это конечным результатом, клиенты уже давно порвали бы Вен Сюй на кусочки в качестве материальной компенсации. К тому же кукла абсолютно точно не шевелилась, не дышала и вообще не демонстрировала никаких признаков жизни.

– Точно готов?

– Ой, да не волнуйся ты. Будет все, – скривилось маленькое китайское личико, кстати, весьма порозовевшее и округлившееся с тех пор, как Вен Сюй зашла в комнату. – Jūzhù[7]!

Амадео стоило огромного труда сохранить спокойное лицо, когда «стеклянные глаза» вдруг мгновенно обрели осмысленное выражение. Он только невольно сделал пару шагов назад, когда с кушетки вместо ладно скроенной куклы поднялся обычный, абсолютно человеческий мужчина. Рыжие волосы, нос горбинкой, бородка – все, как на рисунке. Куда исчезла глина, очевидная шерсть, медные пластинки ногтей? Ни одна живая душа не заподозрила бы теперь, что перед ней стоит китайское изделие, а не живой человек.

– Великолепно, – пробормотал Амадео.

– Скажешь ему сам, что надо делать. Он тебя послушает, ты его хозяин, – Вен Сюй устало поднялась с табурета. – Теперь верни меня в камеру. Я хочу поспать. Может, хоть обогреватель мне дадите? Здесь невозможный холод.

– Дадим, – кивнул блондин, все еще восхищенно разглядывая куклу. – Что-то еще нужно?

– Йод. Я поранилась. Бумагу с ручкой. И рисовый отвар. Ты видел, во что превратилась моя кожа? Дайте хоть умереть как женщине.

– Писчие принадлежности запрещено выдавать по указанию Канцлера, – заученно выдал комендант.

– Ну хоть бумагу. Оригами поделаю. Скучно в камере, – пожаловалась Вен Сюй и обернулась к Амадео. – Окажи услугу, бриллиантовый.

– Хорошо, – кивнул он. – Выдайте бумагу, йод и… В общем, выдайте все, что возможно, из названного госпожой Вен Сюй.

Китаянка царственно склонила голову, благодаря, и тяжело удалилась из медчасти в компании коменданта. Амадео, оставшийся наедине с куклой-мужчиной, вытащил из брюк телефон.

– Виолетта, здравствуй, милая, – сказал он, не отводя взгляда от синих глаз куклы. – У меня для тебя новости. Твой рисунок уже стоит передо мной. Думаю, тебе пора брать билеты в Москву.

* * *

Самые высоко стоящие люди чаще всего оказываются в помещениях, спрятанных максимально низко.

У подземной альтернативной тюрьмы на Солянке в эту ночь был важнейший из всех возможных гостей. Если вслед Амадео, приходившему днем, неслись шуточки, то сейчас охрана вытягивалась в струнку, стоило новому визитеру только прошуршать мягкими замшевыми ботинками мимо. Дверь коменданта отворилась словно сама по себе; гость не задержался там и минуты, направившись размеренным шагом в переговорный кабинет. Здесь, в окружении далекой от привычной ему казенной мебели, он замер, ожидая.

Молчаливые охранники тихо внесли коробки, разложили на столе инструменты, зажгли свечи – все происходило так же, как и днем. Но если в присутствии Амадео процедура напоминала спешное превращение лазарета в мастерскую скульптора, то сейчас происходящее больше походило на подготовку к масонскому обряду. Даже свечи были другими – толстые, темные, в невесть откуда взявшихся тут глиняных подсвечниках, – они меняли офисное пространство, добавляя ему не света, но тени, превращая его в место, где вершится история.

– Все готово, господин Канцлер, – тихо сказал комендант, призраком застывший в дверях.

– Замечательно, уважаемый, – мягко ответили ему тонкие турецкие губы. – Давайте начинать.

В комнату вошла Вен Сюй. Держалась она прямо и гордо, вид имела философски обиженный, почти мученический; на Канцлера старалась не смотреть. К столу с инструментами она приблизилась как к плахе и застыла, через мгновение впервые обернувшись к молчаливому визитеру. Не то ждала чего-то, не то надеялась на последний шанс, будто верила – сейчас он рассмеется и скажет: «Достаточно, Вы усвоили урок, можете идти». Но Колчак молчал, сохраняя на лице выражение вежливого любопытства, – будто пришел на экскурсию. Он не торопил ее; он вообще не давал понять ни единой мышцей, что происходящее хоть сколько-нибудь значительно.

Бывает ли значительной для монарха казнь?

– Вальтер Александрович, – в борьбе с молчанием китаянка проиграла. – Вы ведь знаете, что будет со мной, если я выполню Ваш приказ.

– Госпожа Вен Сюй, Возможности и их последствия непредсказуемы, – голос его был любезен до крайности. – Поэтому как я могу знать? И Вы не можете. Но я точно знаю, что будет, если Вы не выполните мою просьбу. Отказ в сотрудничестве с Регистратурой станет последней каплей на чаше нашего терпения. Вы будете лишены Возможности в принудительном порядке.

– Я лишусь ее, если сделаю это! – кричит Вен Сюй. Канцлер морщится. – Нельзя создавать существующих людей. Это запрещено. Я не хочу сходить с ума, я не хочу умирать!

– Это не обязательно, уважаемая. Вы сами говорите, что нельзя создаватьсуществующих людей. Человек на этой фотографии не существует уже больше семидесяти лет. Так что у Вас есть шанс. Воспользуйтесь им с умом. Большего в Вашей ситуации я предложить не могу.

Вен Сюй отворачивается. Спорить с Канцлером бесполезно – она знает это, наученная общением со многими вождями. Чем выше стоит человек, тем мельче ему кажутся другие люди. С высоты позиции Канцлера не существует ничего, кроме его воли.

Ее участь решена. Если бы она только могла хотя бы оставить после себя что-то… Нет, кого-то. Кого-то, кто ее кровь и плоть, дочь ли, сына ли, но не бездушных кукол, чаще всего собранных чуть ли не из мусора. Вот она, ее плата – создавать, не имея возможности продолжить себя.

Сейчас перед ней далеко не мусор, конечно же. Ингредиенты – хоть сама себе завидуй. Слоновая кость, кашмирский шафран, индийский уд, платина, муранское стекло. Даже для самых богатых и знаменитых она не осмеливалась лепить Кукол из подобных составляющих. Она может создать из этого настоящий шедевр, но шедевр этот станет ее лебединой песней.

Вен Сюй старается работать долго и аккуратно; вместо обычной пары часов она лепит практически до рассвета. Женщина с черно-белой фотографии в серебряной рамке смотрит на нее почти с жалостью. Вен Сюй требуется мужество, чтобы не испортить контуры этого одухотворенного лица неуместным раздражением. Она воссоздает все до мельчайших деталей: каждую родинку, каждый волос. Дневная кукла кажется грубой Барби по сравнению с произведением искусства, которое сейчас выходит из-под ее рук.

Но время, как его не растягивать, беспощадно; процесс завершен. С первыми лучами рассвета, изможденно привалившись к столу, Вен Сюй шепчет на родном языке одно слово – живи. И чувствует, как вместе с этим словом из нее уходит не воздух, не звук – жизнь; она втягивается в куклу, растекается по ней румянцем, пастелью человеческой кожи, блеском глаз. Знакомое, ожидаемое чувство восторга и силы после использования Возможности не приходит. Вен Сюй пуста, Вен Сюй проста, Вен Сюй бессмысленнее жженого листа.

Они движутся одновременно: кукла садится, китаянка – падает. Жизнь, качнувшись вправо на весах Возможности, предсказуемо качнулась влево. Вен Сюй, создавшая жившего когда-то человека, нарушила баланс. Разум ее, обманутый, искаженный, заперт теперь между страхом и восторгом. Возможность ушла, оставив после себя не пустоту, а наказание безумием.

Еще не осознавая всей глубины беды, китаянка чувствует, как на макушку ее падает первая воображаемая капля воды.

Кап.

И через секунду:

Кап.

Кап.

Кап.

Кап.

Кап.

– Будь ты проклят, – это последнее, что она говорит вслух.

– Непременно. Уведите, любезный, – слышится в ответ.

Через минуту она больше не способна услышать ничего, кроме воды.

Но успевает увидеть – зрение все еще при ней, хотя, возможно, это всего лишь отсрочка или новый виток наказания, – как в комнату вводят еще одного арестанта.

Дверь закрывается.

Канцлер с благоговением водит пальцами по лицу созданной женщины. Она смотрит на него спокойно, по-родному: уголки губ чуть приподняты.

– Ты узнаешь меня? – шепчет Колчак.

– Да.

– Хорошо, – он делает знак охраннику подвести заключенного. – Ты все такая же… Я не видел тебя много лет.

– Семьдесят два года, – эхом отзывается она.

– Попробуем, – Канцлер берет ее маленькую руку – ноготки-полумесяцы, кожа ребенка – и поворачивается к арестанту. – Если все пройдет хорошо, Вы получите свободу.

– А если нет? – нервно спрашивает заключенный.

– То исполнение приговора случится раньше. Вы в выигрыше, любезный.

Арестант не успевает ответить. Вальтер Александрович кладет руку ему на лоб. Пальцы расходятся по черепу смуглой паутиной и сжимаются так, что подушечки оставляют на висках белые следы. Комендант закрывает глаза. Заключенный открывает их очень широко, повинуясь воле Канцлера.

– Dura lex, sed lex. Divide[8], – звучит на грани слышимости.

Колчак резко отталкивает от себя арестанта, одновременно с этим собирая свои паутинные пальцы в горсть. Мужчина падает. Канцлер остается стоять над ним, медленно сжимая пальцы в кулак. Выдохнув, он опускает руку, а вслед за ней и взгляд.

Мгновение ничего не происходит. В комнате не слышно даже дыхания.

А потом заключенный начинает тихо, но страшно выть. Правая рука его, совсем недавно способная превращать любой живой предмет в деревянный, словно живет отдельно от хозяина. Она мечется по полу то вправо, то влево, как обезумевший маятник в поисках вектора; ногти впиваются в бетон. Костяшки, уже через несколько секунд содранные в кровь, снова и снова ударяются об пол. Арестант с ужасом смотрит на свою руку, но остановить ее не может. Пару раз она случайно задевает ботинок Канцлера.

На третий раз рука оказывается прижата каблуком к полу, но даже так продолжает вырываться.

– Нет, – говорит Колчак, ровно наблюдая за конвульсивно дергающейся конечностью под своим ботинком. – Нет.

Он разворачивается и идет к двери, даже не смотря на свою совершенную куклу. Она, не понимая происходящего, пытается уцепиться за рукав мужчины, но не успевает: на запястье щелкают наручники.

– Что делать с ней? – спрашивает комендант. – Вы не будете ее забирать?

– Зачем? Она ваша. Пусть развлекает. У вас тут немного женщин, – Канцлер даже не оборачивается. Тон его остается любезным и спокойным. – Только держите ее поглубже. Ее не существует. Понимаете?

– Конечно, – бормочет комендант.

– Скоро у Вас будет несколько новеньких, уважаемый.

Колчак выходит так же ровно и уверенно, как и несколько часов назад. Комендант подбирает забытую им фотографию и прячет под пиджак. Точная копия стоит в шаге от него, продолжая разглядывать дверь. Точная копия жены Канцлера, отданная им за ненужностью для забавы тюремных охранников.

– Господи, прости, – шепчет комендант.