Удивительное изобретение человека – кофейня.

В одном небольшом пространстве добровольно собирается под сотню людей, которые, возможно, никогда бы иначе не попали под одну крышу. Они разбиты на столики, чаще всего дуэтами или квартетами; они не замечают ничего вокруг себя, кроме тарелок на столах и лиц собеседников. А ведь стоит повернуть только голову или оторваться от планшета; поймать чей-нибудь взгляд или просто молча понаблюдать за всеми сразу; постараться присмотреться к другим. Сколько историй скрещивается в ароматной коробке кофейни, сколько судеб встречается – самых разных и невероятных судеб, – сколько параллельных жизней сходятся в одну точку… Чтобы не обратить друг на друга внимания. Воплощение человеческого равнодушия под сладким флером свежей выпечки.

Мы будем внимательнее. Поглядим краем глаза на угловой столик, где в одиночестве сидит мужчина и строчит что-то в смартфоне. Он повернут спиной ко всему – к целой жизни, а в его руке умещаются сейчас тысячи миль и миллионы людей, спрятанные в гигабайтах. Стоит ли говорить, что он слеп? Стоит ли говорить, что он пуст или одинок?

А рядом с ним круглый стол, который выглядит слишком маленьким для двух людей, не знающих, о чем говорить и как молчать. Может быть, они были парой; может быть, только собирались ею стать; сферы неловкости равно возникают и в первом, и во втором случае. Молчание – как пузырь из жвачки, который каждый выдул вокруг себя. Пузыри трутся в воздухе над столом шершавыми боками, крепнут, не рвутся; и каким спасительным становится приход официантки! Парочка смотрит на нее с такими виноватыми улыбками – мол, простите, мы такие же люди, как и все вокруг, и обычно мы разговариваем, просто сейчас почему-то не о чем.

Картина страшная, неловкая; хочется быстрее перевести взгляд.

У этих двоих, напротив, тем для беседы много. Они обсуждают что-то весело, жадно, иногда притрагиваясь друг к другу якобы оплошно: передай сахарницу – ой, спасибо; у тебя тут ресница упала – на каком глазу? У нее светятся глаза, а он распушил перья. Изредка они склоняются головами совсем близко и тогда становятся похожи на заговорщиков, только улыбки их выдают.

– Скажи мне, – говорит Саша, очередной раз придвинувшись ближе. – А какая Возможность у Сони из отдела расшифровок? Она просто видит «Совиное гнездо», и я догадалась про нее. Судя по тому, что она так и работает на медицинских сюжетах…

– О да, это прекрасная Возможность, – Амадео надувает щеки, но не выдерживает и смеется: – Она у нас повелительница мух. Серьезно. Ее Возможность – управлять мухами. Когда я с ней беседовал впервые, она натравила на меня мух с половины города. Очень полезный дар…

Они смеются. Саша продолжает расспрашивать. Ей интересно все: а кто из знаменитостей альтернативен? А какие бывают Возможности? А какие откаты… Амадео рассказывает, не таясь, иногда с улыбкой, иногда – если тема уж совсем деликатная – серьезно:

– Вот про Канцлера даже не спрашивай – не знаю. Знаю, что он очень умный человек, и мне этого достаточно, чтобы его уважать. Если он принимает какие-то решения, они всегда самые верные.

– А почему жениться нельзя? Я так и не поняла.

– Дело не в женитьбе, а в продолжении рода. Возможности непредсказуемы, чаще всего неприятны и иногда очень опасны. По сути, это болезнь… Ты бы пожелала своему ребенку родиться больным?

– Ну почему сразу больным? – Саша не понимает этого; ей дали власть, которую она пока только взвешивает в руке, но уже считает скорее даром, чем неприятностью.

– Потому что это тебе досталась относительно полезная Возможность. И откат терпимый. Мне досталась тоже. А большинство… Это же кошмар и ужас. Кто-то покрывается шерстью. Полностью и без шанса состричь. Представь: как, приятно? Кто-то зрение теряет или ходить не может. Кто-то всю жизнь прячется от солнечного света. Ходят слухи, что в метро есть целая колония людей, которые вообще не могут выходить на поверхность. Я не встречал сам, врать не буду, но… Нам с тобой повезло, Саша, а многим другим – не очень. Возможность не предугадаешь. Это отклонение, мутация, если хочешь. Вот Регистратура и пытается это как-то контролировать.

Десерт съеден, счет оплачен. С умным, обаятельным и заинтересованным собеседником время словно сматывается в точку. Они провели вместе четыре часа, но прощаться Саше не хотелось, и она с радостью приняла предложение Амадео прогуляться по Чистопрудному бульвару.

Они шли, держась на расстоянии, достаточном для свободного шага, но слишком малом, чтобы принять их за обычных коллег. Александра ловила восхищенные и завистливые взгляды одиноких девушек и мысленно хмыкала: да, Амадео красив, знает себе цену и определенно обеспечен, что прекрасно читается по его дорогой одежде и спокойному развороту плеч. И да, он идет рядом с ней, развлекает ее историями и периодически задевает рукой ее бедро; и это, черт возьми, просто восхитительно.

Особая гордость женщины – быть ненавидимой из-за мужчины, идущего рядом с ней.

– Далеко не каждый может свыкнуться с тем, что он не такой, как все, – Амадео только что рассказал несколько историй о том, как разные люди реагировали на обретение Возможности. – Даже если он отличается от большинства в лучшую сторону. Даже если у него есть перспектива чего-то невероятного… Если он может взмахом руки вырастить дерево, например. Или видеть в темноте, как сова. Или разговаривать с животными… Это как с короной или высокой начальственной должностью – нужно уметь с этим жить. Нужно быть достойным того, кто ты есть. Но Возможность – это не пост, который ты заслужил мозгами и трудом. Это просто рандом. Представь, если вот этого бомжа сделать министром культуры, например…

– Ты к тому, что власть портит? – уточнила Саша.

– Почти. Я к тому, что власть – это ответственность, которую большинство иметь не хотят. Они с ней не справятся. Поэтому единственный способ сохранять какой-то порядок – это постоянно контролировать людей с Возможностями. Иначе они навредят в первую очередь себе. Поэтому существует Инструкция, поэтому мы так тщательно следим, чтобы она выполнялась.

– Но тогда почему… – в голосе Саши сахарного кокетства достаточно, чтобы соткать облако сладкой ваты. – Почему мы тогда сейчас идем с тобой тут и так спокойно все обсуждаем? Ведь в Инструкции сказано: отношения между альтернативными людьми нежелательны. И лишняя информация тоже не поощряется…

Амадео некоторое время молчит, выглядя не столько смущенным, сколько принявшим кокетливый вызов. Он смотрит на Александру с хитрой улыбкой человека, хорошо знающего свою страну и ее менталитет. Его взгляд как бы спрашивает: «Ну что же ты, Саша, как маленькая; неужели сама не понимаешь?»

Она, однако, понимать усиленно отказывается. Женщины вообще часто отказываются понимать между строк то, что хотят услышать прямым текстом.

– Потому что, – наконец говорит Амадео, без труда прочитав ее желание, – некоторые могут все. Если у них достаточно разума… Есть огромное желание… И хорошие друзья. В любом законе бывают исключения.

И они идут дальше, будто и не было этого скользкого признания. Только руки их в воздухе сталкиваются чуть чаще; да весеннее солнышко, видимо, немного подрумянило Саше щеки.

На Чистых прудах многолюдно и весело. По скамейкам, как голуби разных пород, разбросаны молодежные компании, разодетые по последней интернет-моде. Периодически «голуби» одной лавочки, облаченные в кожу и шипы, бросают негодующие взгляды на обитателей соседней – эти красуются в чем-то вроде звериных пижам с хвостами и ушами и напоминают участников постельной вечеринки. Впрочем, в алюминиевых банках у них налит определенно не молочный коктейль. Между этими двумя скамейками стоит третья, почище; на ней расположилась интеллигентного вида бабуля с вязанием и тремя пирожками на газетке. В старинной крынке у нее, кажется, простокваша. Среди двух враждующих кланов молодежи она выглядит как рефери.

– Удивительная вещь – история, – говорит Амадео, когда они минуют разношерстные скамьи. – Как просто она изменяет смыслы и тасует правду. Раньше Чистые пруды назывались Погаными болотами. В них сбрасывались отходы всех близлежащих мясных лавок и боен, а их тут было множество на Мясницкой улице. Там, где сейчас Главпочтамт, располагалось имение Меншиковых, но никого особенно не волновало, что водоем рядом с ним заброшен и воняет. Пока не появился князь Александр Меншиков, который обладал интересной Возможностью – видеть в воде варианты будущего. Но вода должна была быть природная, живая.

И вот болота по его приказу чистят, превращая в Чистые пруды. Меншиков потихоньку ходит к ним ночами, смотрит будущее. Через пару лет становится практически правителем России – за спиной Екатерины Первой. Уважаемый человек… Однажды ночью он увидел в воде сибирские дали и карету, где умирает его жена. И испугался. Плюнул в воду; говорит, как были погаными, так и остались! Колдовство, говорит, не верить в него – и все дела! А на следующий день был лишен имущества и сослан в Сибирь с семьей, где и умер. Княгиня умерла по дороге, как и было показано. Говорят, до самой смерти Меншиков отказывался использовать Возможность. Боялся еще что-то увидеть. От этого, видимо, и преставился. А пруды так и остались Чистыми.

– А знаешь, – вдруг признается Саша. – Я его понимаю. То, что он боялся Возможность использовать. С одной стороны, такая власть… Видеть будущее. Но с другой стороны… То, что он видел, он не мог изменить. Никак. Стоит ли тогда знать, если не можешь изменить?

Амадео смотрит на нее с лукавым пониманием.

– А ты, – спрашивает. – Ты чего боишься? Что тебе скажут «нет» и обрекут на боль и смерть?

Они выходят из сквера и приближаются к небольшой неровной площади вокруг памятника Грибоедова. Сегодня здесь народу немного; только одинокая рыжая художница разложила на мраморных бордюрах яркие картины, с которых на Москву смотрят никогда не существовавшие люди.

– И этого тоже, – Саше отвечать тяжело. Она задавала так много вопросов; так старалась казаться сильной, достойной этого нового мира, в который попала; достойной этого элегантного мужчины, который стал ее поводырем и, видимо, хотел бы стать чем-то большим. Он позволяет ей то, что недоступно другим, он говорит с ней свободно. А что она? Мямлит о своих страхах, как восьмиклассница на первом свидании. Что он о ней подумает? Лучше сразу замолчать, замять тему. Только не признаваться в этом постыдном, в этом слабом, в этом недостойном. Саша чувствует себя водолазом с командой единомышленников перед погружением к затонувшим кораблям, полным золота; вот только как сказать им, что она боится воды?

Но Амадео смотрит на нее спокойно и уверенно, и по его молчанию она понимает, что отвертеться от разговора не получится.

– Ладно, – вздыхает она. – Хорошо. Да, я боюсь, что кто-то скажет мне «нет». Но еще я боюсь, что заставлю кого-то делать нечто, что он не сможет. Случайно заставлю, по незнанию. И стану причиной его боли и смерти, понимаешь?

– Дай догадаюсь, – щурится Амадео. – И ты приняла гениальное решение. Использовать свою прекрасную, редчайшую, как чертов красный алмаз, Возможность только по минимуму? Только в тренажерных залах, как сказано в Инструкции. Только по необходимости. И просить только о том, что точно можно исполнить. Собираешься приказывать людям завязывать тебе шнурки? Или дышать в твоем присутствии?

Саша сконфуженно отворачивается. Вообще-то, она собиралась приказывать говорить скороговорки. А что? Оригинально, несложно и полезно. Для дикции.

Амадео смеется. Громко, на весь Чистопрудный бульвар. Прохожие оборачиваются, с удивлением глазея на красивого мужчину, запрокинувшего горло навстречу солнцу.

Художница, до этого занятая работой над очередным полотном, поднимает голову и роняет кисти. Ни Саша, ни Амадео не замечают, как она сначала дергается к своим полотнам, принявшись судорожно их опускать и прятать, но вдруг разворачивается, всматривается внимательнее в девушку рядом с Амадео. Грудь ее поднимается быстро-быстро, будто она только что бежала, но рыжая портретистка не двигается с места и лишь переводит глаза, как маятник на часах: тик – на мужчину, так – на картины, тик – на девушку, так – на картины.

Отсмеявшийся блондин вдруг мягко берет Сашины руки в свои и заглядывает ей в лицо, любуясь смущенным румянцем.

– Не верю, – в Амадео все еще звучат осколки смеха. – Не верю, что такая потрясающая и умная девушка, как ты, Александра, откажется использовать то, что ей подарила сама природа. Не верю, что ты будешь растрачивать свой невероятный потенциал на шутовские фокусы по расписанию. Это все равно что… если бы старик Хемингуэй писал сюжеты для «Здоровой Москвы», отказываясь использовать перо для создания «Фиесты»! Ты особенная. И люди вокруг тебя никогда не станут такими особенными, как ты. Даже многие альтернативные люди. Ты уже выше их, лучше, сильнее – по праву рождения. Сравни Возможность той же самой Сони и свою. Если она – ошибка природы, то ты – ее новый шедевр. Это прогресс, эволюция. Ты – новое поколение, новый вид человека. И ты должна использовать крылья для самого крутого пике, если родилась птицей. Так устроен мир. Понимаешь?

Саша, окончательно смутившись, буркнула что-то среднее между «да» и «ладно, хватит». Амадео погладил ее маленькие изящные руки с аккуратными полумесяцами ноготков и, не выпуская их, потянул девушку дальше, к Мясницкой улице. Они успели пройти всего несколько шагов, когда перед ними словно из воздуха материализовалась рыжая художница с планшетом и карандашом в руках.

Если бы Саша в тот момент не была так занята рассуждениями о причине, по которой Амадео все еще держит ее ладонь, она бы заметила, как на лице мужчины промелькнули сначала удивление, а потом недовольство, переходящее в злость. Он потянул Александру влево, пытаясь обойти неожиданное препятствие, но художница вдруг очень настойчиво уперлась рукой в Сашино плечо. Не дожидаясь вопроса, портретистка быстро что-то написала и развернула планшет к девушке.

– Хотите меня нарисовать? Бесплатно? Почему? – удивилась та, прочтя написанное. Художница только пожала плечами и поманила ее к мольберту. Заинтригованная, Саша бросила извиняющийся взгляд на Амадео, отметив, что мужчина стал немного напряженнее, и пошла следом за рыжей портретисткой.

Художница творила недолго. Ее руки летали над бумагой, будто живя отдельной жизнью. Медные волосы ловили блики заходящего солнца и делали хозяйку похожей на Медузу Горгону. Глаза цвета ржавеющей стали метались между рисунком и натурщицей, ощупывая Сашу быстро и жадно. Напряженная складка над бровями не разгладилась, пока художница не сделала последний штрих.

Все это время Амадео стоял рядом и молча наблюдал. Он был занят своими мыслями. Ничего не выдавало его волнения, кроме неестественно прямой спины.

Не прошло и десяти минут, как художница с напряженной улыбкой сдернула рисунок с мольберта и вручила Саше, пристально следя за ее лицом.

Александра хотела сначала поблагодарить ее, но «спасибо» застряло в горле, когда она опустила взгляд на картину.

Вернее было назвать это шаржем. Очень искусным – и очень злым. Такое мог бы нарисовать только человек, наделенный настоящим талантом и к тому же ненавидящий вас всей душой. Резкие, грубые линии саркастично изгибались, обнаруживая на бумаге каждый Сашин недостаток. Лоб получился огромным; при желании на него можно было бы посадить самолет. Щеки торчали, как две полные луны. Глаза можно было бы назвать прекрасными, если бы не мультяшно-гротескные ресницы, намалеванные короной. Нос, по сравнению с другими чертами лица, казался настолько незначительным, что его хотелось пожалеть. В целом рисунок показался Саше настолько правдивым и отвратительным одновременно, что в носу неожиданно защипало.

А потом она заметила приписку, сделанную летящим бисерным почерком:

«Как ты вообще можешь идти рядом с ним?»

Когда Саша в бешенстве подняла глаза на художницу, та выдернула из сумки небольшой холст, на котором был изображен – вне всякого сомнения – сидящий в кресле Амадео. И он выглядел настолько роскошно, что щипание в носу сменилось на чистую, холодную, расчетливую злость.

Все, чего она сейчас хотела, – отомстить за эту ревнивую рисованную ложь. Наказать. Унизить.

«Некоторые могут все», – прозвучало в голове.

Саша сама не поняла, как выпустила из рук поганый рисунок; как быстрым движением стащила с головы «крабик» и растрепала волосы, смотря прямо на художницу. Лицо у той почти сразу расслабилось, словно растеклось; в глазах застыло знакомое уже Саше детское выражение. Казалось, она сейчас пустит слюну.

Это выглядело жалко. Но этого было мало.

– Рисуй теперь, – приказала ей Саша. Художница не двинулась, непонимающе смотря на нее. – Я хочу, чтобы ты рисовала. Ну!

– Она глухонемая, – как сквозь пену донесся равнодушный голос Амадео. – Я знаю их язык. Сделай вот так и повтори вслух медленно.

Он положил ладонь на грудь, потом дважды ударил в нее большим пальцем, указал на художницу и сделал двумя пальцами жест в воздухе, будто рисовал зигзаг. Саша повторила, не задумываясь, и еще раз громко произнесла приказ. Художница рванулась к кистям так быстро, что едва не уронила мольберт.

Через двадцать минут Саша садилась в машину Амадео, прижимая к груди заботливо упакованный портрет. Самый лучший, искусный и восхитительный портрет, который только можно пожелать. Весь образ изображенной там красавицы был будто наполнен светом. Нередко в следующие годы Саше придется слышать удивленные восхищения случайных зрителей этого шедевра.

«Так сможет нарисовать только влюбленный человек», – скажут они и будут правы.

Медноволосая художница с Чистых Прудов была до фанатизма одержима Сашей целых двадцать минут.

В машине они молчали. «Лексус» уже практически подлетел к Сашиному подъезду, когда девушка вдруг сказала:

– Откуда у нее был твой портрет?

– Видимо, она рисовала с фотографии, – ни единого следа волнения в голосе. – Когда-то я недолго работал моделью. Фото разошлись по пабликам в социальных сетях.

Машина мягко въехала во двор. Саша снова нарушила тишину:

– Я использовала Возможность не в тренажерном зале Регистратуры. Что теперь будет? Меня накажут?

Амадео припарковал машину у подъезда и повернулся к ней.

– Я из Регистратуры. Я был рядом. Все условности соблюдены.

Он осторожно взял портрет из рук девушки и разорвал упаковочную бумагу. В сумеречном свете фонарей лицо нарисованной Александры казалось еще более неземным.

Амадео взглянул на оригинал. Его зрачки были расширены до предела; глаза казались почти черными.

– Ты была просто потрясающей, – сказал он и поцеловал Сашу.

Забытый холст мягко скользнул под сиденье «Лексуса».

* * *

Александра, должно быть, уже видела пятый сон, когда роскошный автомобиль Амадео остановился во дворике на Парке Культуры. Дорогие ботинки мягко простучали по обшарпанной лестнице, ключ плавно провернулся в двери, и Амадео вошел в квартиру, на ходу стягивая шарф.

Мастерская была разгромлена. Сломанный мольберт валялся поверх этюдника; кресло было перевернуто, роскошная ткань сбита комом. Половина полотен оказалась изрезана; еще половина была небрежно отвернута к стене. Фотоаппарат с разбитым объективом валялся рядом.

Марта сидела прямо на полу и сосредоточенно ломала кисти. Пучком они не ломались – эти прочные дорогие кисти, которые подарил ей сам Амадео; приходилось уничтожать их по одной. Набор профессиональных карандашей покоился тут же. В темноте раскатившиеся по всей комнате художественные инструменты напоминали кости сюрреалистичного животного.

Амадео остановился, разглядывая хрупкую спину, даже тень которой казалась эфемерной; медные волосы, волной скользящие по спине. Марта его не заметила – пока. Амадео прошел к перевернутому креслу и вернул его в законное положение.

Он был в бешенстве.

Через секунду Марта беззвучно вскрикнула от боли, роняя недоломанные кисти и хватаясь за волосы. Ее руки нащупали крепкие мужские пальцы. Амадео сжал хватку еще больше и с силой потянул медный хвост вверх, заставляя художницу встать.

Он дождался, пока она повернет к нему лицо. Ее руки все еще пытались освободить волосы из захвата. Он легко перехватил худые запястья второй ладонью.

Глядя ей прямо в глаза, он стал говорить – медленно, четко, давая ей прочесть каждое слово по губам.

– Ты устроила мне сцену. Ты едва не разрушила всю мою игру. Ты посмела подойти ко мне на людях. И не просто подойти, а показать, что знаешь меня. Ты хотела выставить меня идиотом?

Марта задрожала, шевеля губами и силясь отрицать его слова; но он и так знал, что она хочет ему сообщить.

– О нет, нет, у тебя была гораздо более романтичная причина. Ты меня ревновала. Ты… посмела… меня… ревновать. Будто я принадлежу тебе. Будто я вообще кому-то принадлежу.

Она старалась высвободить руки, но он перехватил их двумя руками, наконец-то выпустив ее волосы. Радовалась она недолго. Амадео с силой приложил ее к стене – Марта беззвучно проглотила воздух – и поднял ее руки над головой, фиксируя захват.

– Я дал тебе эту квартиру. Я дал тебе эту мастерскую. Я даже позволил тебе меня рисовать. А что сделала ты? Подставила меня. Позволила себе ревновать меня, будто я твой. А потом пришла сюда и разгромила все, что я дал тебе. Ты хочешь, чтобы этого не было? Хочешь, чтобы я вернул тебя назад? Сжег все твои работы? Я могу это сделать, ведь они мои. Ты рисовала меня, а значит, они мои. Этого хочешь?

Девушка уже не пыталась вырваться; она плакала. Беззвучно, горько, отчаянно. Просто плакала и качала головой, не в силах отвести взгляд от губ Амадео, боясь пропустить хотя бы одно его слово.

– Запомни, – он приблизил свое лицо максимально, и оно было таким злым, что сейчас Марта ни за что не стала бы его рисовать. – Я скажу тебе это один раз. Никогда. Не смей. Думать. Что я тебе принадлежу. Это ты принадлежишь мне. У тебя нет никаких прав. Без меня ты никто. А иначе – завтра ты окажешься на улице. Голая. Без единого холста. Ты поняла меня?

Марта кивнула. Один раз – больше не получилось. Все тело было как желе. Она боялась его до безумия. Но еще больше она боялась, что он уйдет. Потому что, несмотря на то, как болела спина от удара и руки – от захвата; несмотря на то, что она видела его с этой блондинкой, которая унижала ее, а он позволял ей унижать и даже помог… Несмотря на все это и безумное количество других причин, накопившихся за годы жизни в этой квартире, она любила его. Каждая клеточка ее тела хотела его. Он был ее голосом и слухом, ее светом, ее целью.

Все, что он говорил, было мерзко и подло, но это было правдой.

Она ему принадлежала.

– Хорошо, – сказал Амадео и отпустил одну руку. Его пальцы прошлись по внутренней стороне запястья Марты и спустились ниже, к ключицам. Марта ненавидела себя за ту дрожь, которой отозвалось ее тело. – Тебе повезло, Марта. Твоя выходка, которая могла все испортить, в результате помогла мне по чистой случайности.

Марта снова кивнула, уже легче. Она была готова согласиться со всем. Ладонь Амадео скользнула ей под рубашку.

– И кстати… Портрет получился превосходным.

Эта простая фраза заставила ее вспыхнуть, как тополиный пух от спички. Она вновь забилась, беззвучно крича, что ненавидит его, что презирает. Крик звучал только в ее голове; для него эти робкие попытки выглядели смешно и нелепо, но она не думала об этом. Марта попыталась его ударить, и ее руки снова перехватили, но лишь на мгновение. На этот раз Амадео просто толкнул ее на пол, о который она больно стукнулась копчиком, и набросился сверху, сдирая с нее рубашку.

Через минуту она прекратила кричать.

Через две – отбиваться.

Через два часа, когда он ушел, Марта встала с пола, покрытого обрывками ее таланта и гордости, и стала собирать уцелевшие кисти.