Эдуарду III суждено было править долго и в целом успешно. Он стал воплощением идеального средневекового монарха: могущественного, величественного, рыцарственного, воинственного, милосердного, мудрого, искусного в управлении государством и дипломатии – и беспощадного, когда того требовали обстоятельства. Современники высоко ценили его. «Король Эдуард был безмерно благороден и славен среди великих мира сего. Он был столь отважен, что ни единого раза не дрогнул перед невзгодами или несчастьями». Он был «милостив и великодушен, прост в обращении и ласков со всеми, предан Богу, приветлив и учтив в речи, сдержан и уравновешен в жестах и манерах, сострадателен к страждущим и щедр в раздаче милостыни. Он не скупился на дары, тратил с размахом, был обходителен и доброжелателен ко всем»[368].

Образец совершенства был «красив, дороден и статен». Эдуард III унаследовал привлекательную внешность Плантагенетов: был выше шести футов ростом, с крепким телосложением, орлиным носом, высокими скулами, голубыми глазами и длинными светлыми волосами. «Он был ладен телом, а ликом подобен божеству»[369]. Монарх одевался со вкусом, не упуская случая блеснуть роскошью, был горд, самоуверен, вспыльчив и страстно предан кодексу рыцарства и воинскому искусству. Его страсть к подвигам и приключениям не знала границ. Превыше всего он стремился к славе великих деяний. От матери Эдуард перенял любовь к легендам о короле Артуре и преданность святому Георгию, покровителю Англии, которого считал воплощением идеального рыцаря и чьему культу способствовал. Он создал воистину блистательный двор и возвел рыцарство в ранг искусства. Филиппа была восторженной соратницей мужа. Вместе они подняли придворную жизнь и культуру на новую высоту.

Эдуард III начал правление с мер, направленных на устранение несправедливостей предыдущего режима, пообещав подданным вести дела, прислушиваясь к совету магнатов. Он восстановил авторитет и статус короны, заручился поддержкой баронов и заключил выгодные внешнеполитические союзы.

При Эдуарде III произошло множество перемен. Парламент начал регулярно собираться и утверждать свою власть через финансовый контроль, не всегда соглашаясь с волей короля. В 1345 году судебные учреждения окончательно обосновались в Лондоне и больше не следовали за королем во время его разъездов по стране. В 1352 году вышел законодательный акт, определяющий понятие государственной измены. В эпоху Эдуарда III наблюдались рост купеческого благосостояния и распространение образования среди мирян.

Эдуард был ревностным покровителем культуры. При нем процветали искусство и наука, а архитектура приобрела новые формы. До XIV века в Англии сохранялся стиль ранней английской готики, в котором его прадед, Генрих III, перестроил Вестминстерское аббатство. При Эдуарде сформировался новый перпендикулярный стиль, ярким примером которого служила часовня Святого Стефана при Вестминстерском дворце, завершенная в 1349 году. Восточноанглийская школа книжной миниатюры создала изысканную Псалтирь Луттрелла (ок. 1325–1335) с изображениями сцен повседневной жизни; на одной из иллюстраций коронованная особа, предположительно Филиппа, держит белку, путешествуя с дамами в экипаже, напоминающем колесницу. Одним из выдающихся художников того времени был Хью из Сент-Олбанса, посетивший Италию, где расцветало Возрождение, и позаимствовавший новые представления о перспективе при папском дворе в Авиньоне.

Благодаря более широкому использованию английского языка в литературе, поэзия вновь обрела популярность и переживала расцвет. В начале правления Эдуарда Ричард Ролл создавал мистические стихи, многие из которых были обращены к женщинам, а поэма Роберта Мэннинга «Наставление о грехах» изобиловала зарисовками повседневной жизни. Впоследствии английская поэзия достигла блестящих высот в творчестве Уильяма Ленгленда и Джеффри Чосера. Поэма Ленгленда «Видение о Петре Пахаре» (1360–1380), действие которой происходило среди Малвернских холмов, представляла собой аллегорический сон, повествующий о бедственном положении английских крестьян.

Бывший наставник Эдуарда, Ричард де Бери, был одним из первых крупных библиофилов и автором «Филобиблона» – трактата о коллекционировании книг и организации университетской библиотеки. Де Бери был выдающимся гуманистом, и его ироничная манера письма оказала влияние и на короля, и на английский двор. Эдуард III умел читать и писать на французском и латыни и с удовольствием изучал исторические хроники. К 1341 году его библиотека насчитывала сто шестьдесят книг, которые хранились в лондонском Тауэре.

Филиппа наконец заняла свое законное место королевы Англии. Она получила вдовий удел, часть которого составляли земли, которые Изабелла удерживала с 1327 года, а также ежегодный доход в пятьсот марок (£204 440) для содержания принца Эдуарда и сестры короля, Элеоноры. В декабре 1330 года супруг даровал ей Тауэр-Ройял в лондонском Сити для размещения ее гардероба, и туда с Милк-стрит перевезли все сундуки и ларцы королевы. Туда же поступали ее доходы от земель и поместий, а также причитавшиеся ей сборы и пошлины. Иногда Филиппа останавливалась в Тауэр-Ройял.

Брак Эдуарда и Филиппы оказался прочным и счастливым. Королева «любила своего господина всем сердцем»[370], была ему верной подругой и спутницей. Супруги старались проводить вместе как можно больше времени. Эдуард прослыл любящим мужем, а также нежным отцом, который, судя по всему, относился к своим двенадцати детям с заботой и лаской. Большое потомство обеспечивало устойчивость династии и давало Эдуарду возможность заключать выгодные брачные союзы. Гармония внутри королевской семьи во многом была результатом дальновидной политики монарха и душевного тепла его супруги. Филиппа внесла огромный вклад в стабильность и процветание монархии, обладая талантом объединять семью и поддерживать дружеские семейные отношения – редкое явление в истории династии Плантагенетов. Филиппу обожали и ее многочисленные дети, и сам король. Семью скрепляли прочные узы любви, и Эдуард III мог рассчитывать на безоговорочную преданность и поддержку своих сыновей.

Во время танцев, охоты, турниров и пиров, которые были неотъемлемой частью придворной жизни, Эдуард всегда «развлекал дам». Как далеко заходили подобные развлечения, хроники не уточняли, но кодекс предписывал знати и рыцарям оказывать дамам знаки внимания и ухаживать за ними в духе куртуазной любви, – по всей вероятности, Эдуард следовал этим традициям. Утверждалось, что «он не обуздывал плотских желаний даже в старости»[371], но если у короля и были случайные связи, то свидетельств этому мало. Достоверно известно, что он изменял Филиппе только в последние годы их совместной жизни, когда она уже была слишком больна и слаба, чтобы делить ложе с супругом.

Филиппа де Эно была, возможно, самой популярной и любимой из средневековых королев Англии. По словам Фруассара, знавшего ее лично, она была «самой учтивой, великодушной и благородной правительницей эпохи». «Высокая и статная, мудрая и жизнерадостная, скромная и благочестивая, милостивая и обходительная, она была щедро наделена всеми добродетелями, а также любима Господом и людьми»[372]. Эпитафия на ее надгробии в Вестминстерском аббатстве гласит, что Филиппа «славилась редкими дарами и сокровищами ума, отличалась набожностью, крепкой верой и неизменной добротой ко всем без исключения». В 1390-х годах летописец из Сент-Олбанса, Томас Уолсингем, вспоминал ее как «величайшую из знатных дам и неизменную покровительницу английского народа». Будущий биограф принца Эдуарда, Герольд Чандоса, называл Филиппу «истинным источником чести, благородства, мудрости, доблести и великодушия». Многочисленные свидетельства упоминают ее врожденную доброту. Филиппа была бескорыстной и участливой, являя собой образец милосердия и сострадания. Ее девизом, как нельзя более уместным, были слова «Ich wrude much», что переводится как «Я много тружусь» или «Я пускаю множество корней».

Филиппа успешно ходатайствовала перед Эдуардом семьдесят шесть раз, часто заступаясь за осужденных. В четырнадцати случаях речь шла о беременных женщинах, приговоренных к повешению. Она неоднократно обращалась к папе римскому с прошениями об индульгенции для членов своей капеллы и двора. В своих немногочисленных сохранившихся письмах Филиппа заступалась за третьих лиц – узника, добивавшегося освобождения, клирика, надеявшегося получить церковный приход, королевского подопечного, чьи интересы оказались под угрозой, ленников, страдавших от чрезмерных налогов, и коронера, злоупотреблявшего властью. В одном письме, датированном 1353 годом, Филиппа поручала своему поверенному отложить выдачу предписаний о взыскании «золота королевы» до тех пор, пока она и ее совет не решат, какие из них можно привести в исполнение без ущерба для народа, а какие следует отменить ради облегчения участи подданных и успокоения совести. Королева снискала всеобщую любовь своими усилиями по развитию ремесел и торговли.

Самые значительные ее пожертвования предназначались больнице Святой Екатерины близ Тауэра, перестроенной под ее покровительством. Филиппа основала при больнице часовню, назначив священнику ежегодное содержание в размере десяти фунтов (£ 7,5 тысячи). Хартия, которую она даровала, предписывала братству при больнице носить черные мантии, расшитые колесами в честь их святой покровительницы. Зеленые, красные и полосатые одежды были запрещены, как и посещение пивных, игра в кости и пребывание вне стен учреждения после сигнала пожарного колокола.

Филиппа также покровительствовала церквям и монастырям, в том числе часовне Святого Стефана, церкви Серых братьев в Ньюгейте, аббатству Святой Марии в Йорке, а также обителям Святого Альбана и Чертси. В 1354 году она добилась у Эдуарда разрешения на расширение приората Святой Фридесвиды в Оксфорде. Подобно двум своим предшественницам на престоле, Филиппа испытывала особое благоговение перед орденом францисканцев. Вместе с Эдуардом она глубоко почитала святую Екатерину Александрийскую, одну из самых известных святых Средневековья. В королевских расходных книгах отмечено, что колеса святой Екатерины, символ ее мученичества, украшали покрывала на королевских кроватях, рыцарские одежды и другие предметы гардероба.

Происходя из семьи, придававшей огромное значение своей истории и династическому престижу, а также чтившей культ рыцарства, Филиппа разделяла главные увлечения Эдуарда. Она сохраняла крепкие связи с графством Эно на протяжении всей жизни, оказывая влияние на европейскую политику и поддерживая Эдуарда, благодаря своим обширным – и зачастую полезным – родственным узам. Ее отец и мать, дядя сэр Жан и брат Вильгельм посещали английский двор и принимали участие в турнирах, устраиваемых королем. Филиппа поддерживала переписку с матерью, с которой, очевидно, была особенно близка.

Она интересовалась образованием, искусством и литературой, заказывала художественные произведения и рукописи, держала собственного мастера миниатюры и покровительствовала музыкантам и поэтам, в том числе выходцам из Эно. В Лондонской библиотеке доктора Уильямса хранится небольшой, изящно оформленный псалтырь, изготовленный для Филиппы[373] примерно в период ее вступления в брак и украшенный гербами Франции, Англии и Эно. Миниатюрный псалтырь, принадлежавший Филиппе и датируемый 1330–1340 годами, ныне хранится в Британской библиотеке[374]. На его полях можно видеть герб и изображения Филиппы, а текст включает антифоны с музыкальными нотами, что указывает на его использование во время богослужений. В 1331 году королева заказала у Роберта из Оксфорда два часослова.

Ее родными языками были голландский и парижский французский, на котором говорила ее мать. Вероятно, вскоре Филиппа овладела языком английского двора – нормандским французским. Он отличался от континентального французского, представляя собой значительно измененную версию диалекта, на котором говорили Вильгельм Завоеватель и его соратники. Однако при жизни Филиппы нормандский французский начал уступать место английскому, ставшему в 1362 году языком судопроизводства, а в 1363 году – парламента и аристократических литературных кругов. Возможно, Филиппа имела об английском общее представление. Тем не менее знать продолжала использовать французский для писем и повседневного общения вплоть до середины XV века.

«Прекрасная Филиппа» была «высокой и статной». Надпись на ее надгробии описывает ее как «розовощекую и ослепительно красивую». Однако ее эффигия, выполненная с исключительным реализмом и почти наверняка – при жизни королевы, изображает полную женщину примерно пятидесяти пяти лет с решительным подбородком, округлыми щеками, узкими глазами, широким лбом и прямым носом. В библиотеке Куинз-колледжа в Оксфорде хранится полноразмерная деревянная статуя Филиппы, созданная не позднее середины XVII века по образцу ее надгробного изваяния. В «Черной книге ордена Подвязки» 1534 года[375] Филиппа изображена в облике Анны Болейн, которая в то время была королевой.

Средневековые каменные головы и статуи Филиппы можно найти в различных уголках Англии: в аббатстве Мальмсбери, в Октагоне собора Или, в Доме казначея в Йорке, над трифорием Бристольского собора, в крипте церкви Святого Николая в Бристоле, над входной дверью церкви в Олд-Болингбруке, в алтарной части церкви Святого Иакова в Салгрейве, на башне церкви Тикхилла недалеко от Донкастера, над дверью XIV века в гостинице «Эйнджел энд Ройял» в Грантеме, а также в церквях Сопли, Вуттон-Воэна и Хьюли в Шропшире. Ее изображение на витражах можно увидеть в церкви Всех Святых в Ботон-Алуфе графства Кент и в церкви Троубриджа в Уилтшире. Супруга Эдуарда III также представлена на нескольких миниатюрах XV века.

Примерно в 1355–1363 годах в часовне Святого Стефана в Вестминстере были созданы настенные росписи, на которых Филиппа изображена на коленях, в короне, вместе с Эдуардом и детьми. Королева и дочери облачены в голубые одежды, подобно Деве Марии. Росписи сгорели в пожаре 1834 года, но в 1800 году – когда были сняты панели, закрывавшие стены начиная с XVI века, – художник Ричард Смирк сделал копии и зарисовки, которые ныне хранятся в Лондонском обществе антикваров и в Британской библиотеке.

Некогда существовало мнение, что поврежденная скульптура Богоматери с младенцем на Большом алтаре Винчестерского собора изображает Филиппу и ее сына Эдуарда, однако она датируется XV веком. Два бюста Филиппы работы Якоба Рисбрука, созданные в XVIII веке и находившиеся в Королевской коллекции, были утрачены в 1906 году, когда обрушилась полка, на которой они стояли.

Молодой король и королева славились расточительностью и часто оказывались в долгах. В 1331 году визит венценосной четы в аббатство Гластонбери, где они осматривали предполагаемые могилы короля Артура и королевы Гвиневры, обошелся обители в восемьсот фунтов (£ 490,6 тысячи). Подобно свекрови и супругу, Филиппа следовала моде и одевалась с роскошью. Из Франции ей присылали кукол в нарядах, чтобы она могла копировать новейшие фасоны. Ее переезд в Англию совпал с серьезными изменениями в моде: вместо просторных платьев с головными уборами замысловатой формы, закрывавшими шею, в моду вошли облегающие наряды с низкой талией, широкими вырезами, обнажавшими плечи, и уборы вытянутой формы, в которые убирали косы, уложенные по бокам. Головные уборы Филиппы были выполнены из золотистой газовой ткани.

Одежда тех, кто сопровождал Филиппу в Англию, вызвала критику по крайней мере двух хронистов. «Англичане так усердно подражали безумству и глупости чужеземцев, что после прибытия выходцев из Эно начали ежегодно менять стиль и фасоны, отвергая старый, добрый обычай носить просторные, длинные и широкие одежды в пользу коротких, узких, вычурных, приталенных нарядов сложного кроя с разрезами, пуговицами и жесткими вставками, с рукавами и декоративными лентами на сюрко, а также с удлиненными капюшонами, свисающими слишком низко. Своим одеянием и внешним видом они больше напоминали палачей и демонов, чем [достойных] мужей. Женщины подражали им еще более странным образом: их наряды стали такими тесными, что им приходилось пришивать внизу лисьи хвосты, чтобы скрыть очертания ягодиц»[376].

Филиппа не ограничивала себя одним стилем. «Она каждый год меняла фасоны». Ее одеяния всегда были изысканными. Один из плащей был «отделан белым жемчугом и усыпан золотыми розами с восемью лепестками и буквой S из крупных жемчужин в центре каждой»[377]. Королевские наряды были такими роскошными и популярными среди подданных, что Эдуарду III пришлось издать законы, согласно которым только королю, королеве, их детям и епископам дозволялось носить одежду заморского производства, а иностранные шелка и меха разрешалось носить лишь тем, чей годовой доход составлял не менее сотни фунтов (£ 75 тысяч). Это одновременно подчеркивало величие монархии и способствовало развитию английской торговли. Один из монастырских хронистов саркастически заметил: «Да будет благословенна память короля Эдуарда III и Филиппы из Эно, которые первыми изобрели одежду»[378].

Филиппа располагала большим и дорогостоящим двором. Совокупный штат придворных короля и королевы насчитывал примерно четыреста пятьдесят человек, из которых около ста двенадцати служили Филиппе. К 1360 году общая численность штата возросла до пятисот восьмидесяти человек. В 1368 году при королеве состояли шесть фрейлин, двенадцать девиц (demoiselles) и ночных служанок (veilleresses), несколько рыцарей из Эно, сенешаль, три хранителя мехов, шесть капелланов, восемнадцать оруженосцев, двадцать слуг для покоев и хозяйственных помещений, семь мальчиков-слуг (вероятно, пажей) и двадцать девять конюхов, ухаживавших за ее верховыми лошадьми. В числе придворных также было трое шутов: «Джейкмен, идиот»[379], Либеркин и менестрель по прозвищу Роберт Дурак. При Филиппе ко двору привлекали гораздо больше женщин, чем раньше, что привело к смягчению нравов военизированного общества, в котором преобладали мужчины. Расходные книги Филиппы указывают, что она дарила своим дамам больше тканей, чем ее предшественницы, чтобы те выглядели изысканно и нарядно.

Филиппа совершенно не умела жить по средствам. Она занимала крупные суммы – в первую очередь у флорентийских банкиров семейства Барди – и часто испытывала финансовые трудности, вызывая недовольство парламента из-за чрезмерных расходов ее поставщиков. Те имели право закупать товары по себестоимости, но нередко задерживали выплаты. Известно, что одного из них жестоко избили. В 1348 году кредиторы конфисковали двенадцать лошадей и два воза с вином, предназначавшимся для королевы, и удерживали их до тех пор, пока лошади не погибли от голода, а вино не испортилось.

Виновата в этом была не одна лишь Филиппа. Ее фактический доход не соответствовал номинальному, а выплата «золота королевы» – традиционных десяти процентов от некоторых штрафов и сборов, поступавших в казну короля, – была нестабильной. Содержание многочисленного штата придворных требовало больших расходов, однако в окружении королевы не было способных администраторов. Ее должностные лица и слуги, судя по всему, были некомпетентны, небрежны или же коррумпированы. Нередко Филиппа влезала в долги из-за вынужденных расходов для поддержания великолепного образа жизни, которого от супруги ожидал Эдуард, особенно во время заграничных поездок. Кроме того, она проявляла щедрость к «рыцарям, дамам и девицам, которые в беде обращались к ней за помощью»[380].

Филиппа нравилась далеко не всем. Когда браконьеры проникали в ее парки, рубили деревья, ловили рыбу, похищали оленей, дичь и даже кроликов из питомников, королеве приходилось подавать судебные иски. За это, а также за настойчивые требования своевременной уплаты налогов и ренты Филиппу неизбежно критиковали. Когда викарий из Линкольна возмутился столь жестокими поборами, его отправили в тюрьму. В 1352 году была создана специальная комиссия для проверки обоснованности штрафов, наложенных на ленников Филиппы.

Двор Эдуарда III был еще более роскошным, чем у его предшественников. При нем процветали рыцарство, культура и куртуазная любовь. Придворные рассуждали, пели и сочиняли стихи о любви и военных подвигах – любимых темах военной аристократии и рыцарей. Для дам предметом первостепенной важности была любовь, поэтому рукописи рыцарских романов и сборники любовной поэзии пользовались в женских кругах особой популярностью. При дворе царили вольные нравы, граничившие с распущенностью, поскольку многие молодые люди не могли позволить себе женитьбу. Откровенные и даже непристойные истории, подобные новеллам Джованни Боккаччо, а позднее – рассказам Джеффри Чосера, имели широкое распространение. В «Рассказе сквайра» Чосер описывал увеселения и танцы, дававшие простор для любовных интриг, «когда каждый [способен] досконально познать сущность другого».

Король и королева задавали тон придворной жизни, устраивая роскошные пиры, турниры и развлечения. Они наслаждались конной и соколиной охотой, игрой в кости и шахматы, содержали музыкантов, шутов, фокусников и акробатов. Траты венценосной четы были поистине грандиозными.

Одним из главных увлечений Эдуарда III были рыцарские турниры. В июне 1331 года он устроил турнир в Степни в честь первого дня рождения принца Эдуарда. На нем присутствовала королева Филиппа вместе с матерью, сестрой Жанной и ее мужем Вильгельмом, графом Юлиха, которые в то время гостили в Англии. Облаченного в новый наряд принца представили его бабушке. Тем летом турниры также прошли в Дартфорде, Бедфорде и Хаверинге.

В июле король и королева находились в Линкольншире, где Филиппа посетила бракосочетание одной из своих фрейлин и заплатила менестрелю Моприну и другим музыкантам за выступление на свадебном пиру. 22 июля в Линкольне она и Эдуард слушали игру двух менестрельш, Сесилии и Изабеллы, которые также развлекали зрителей танцами и акробатическими трюками. В августе в замке Рокингем для королевской четы играли музыканты из Баварии и Кёльна, которых пригласила в Англию Филиппа, а вместе с ними – мастер игры на ребеке[381] по имени Мерлин.

За долгие годы своего пребывания на престоле Филиппа посетила больше турниров, чем любая английская королева Средневековья. В сентябре 1331 года Уильям де Монтегю устроил трехдневные рыцарские состязания на Чипсайде в Лондоне. Он и король вышли на ристалище, облаченные в одежды татар, ведя на серебряных цепях прекрасных дам в красных бархатных туниках и белых головных уборах – традиционных цветах святого Георгия. Одной из них была тринадцатилетняя сестра Эдуарда, Элеонора, некоторые другие происходили из купеческих семей. В отличие от Англии, в графстве Эно купечество свободно общалось с аристократией, поэтому нововведение, возможно, было инициативой Филиппы. Вероятно, именно под влиянием супруги Эдуард на протяжении своего правления оказывал покровительство среднему классу.

Молодая королева ясно дала понять, что намерена соответствовать традиционному образу правительницы – проявляя милосердие и доброту. «Поперек улицы» возвели высокую деревянную сцену, «наподобие башни, с которой королева Филиппа и другие знатные дамы, роскошно одетые, наблюдали за турниром». Король возглавил рыцарей-зачинщиков и продемонстрировал доблесть, однако в конце турнира помост внезапно «обрушился», и Филиппа с дамами упали на землю «в великом смущении», а «рыцари и прочие [участники и зрители], находившиеся внизу, получили серьезные травмы»[382]. У Филиппы сломалась корона, но сама королева и придворные дамы «не пострадали, что вызвало радость у всех, кто стал свидетелем их опасного положения». Ее супруг пришел в ярость и приказал немедленно казнить плотников, строивших помост, но Филиппа не допустила этого и, «встав на колени, мольбами смягчила гнев короля и его приближенных». Умилостивленный, Эдуард «велел объявить повсюду о примирении и согласии» и попросил Филиппу проехать верхом вдоль ристалища, чтобы утешить и успокоить народ. «Милосердный поступок королевы вызвал всеобщую любовь [подданных], когда те узрели ее благочестие»[383]. На следующий день турнир продолжился, а Филиппа провела ночь в доме олдермена на Вуд-стрит. Вскоре после инцидента король распорядился построить для себя, королевы и придворных прочную каменную галерею.