Упорствуя в вере, что Эдуард II жив, Кент продолжал строить планы по его возвращению на престол. Он заручился поддержкой нескольких противников Изабеллы и Мортимера, в частности благочестивого Уильяма Мелтона, архиепископа Йоркского, и некогда близких друзей Изабеллы – Генриха де Бомона и госпожи де Веси. Стивен Данхевед также был вовлечен в заговор вместе с членами прежней группы заговорщиков, другими доминиканцами и давними приверженцами Диспенсеров, Рисом ап Грифидом и Дональдом, эрлом Мара.

В январе Изабелла и Мортимер с тревогой узнали, что по настоянию некоторых магнатов в королевство проникают чужестранцы. Возможно, это были посредники Кента, и вполне вероятно, что по меньшей мере один из них не выдержал допроса и все рассказал. Ланкастер тем временем находился во Франции с дипломатической миссией.

Изабелла и Мортимер были глубоко вовлечены в заговор с целью опорочить Кента. Монахи, утверждавшие, что Эдуард II находится в Кенилворте, вероятно, были агентами-провокаторами, подосланными, чтобы заманить Кента в ловушку, поскольку из названных заговорщиков только они избежали ареста. Письмо, которое Кент написал сводному брату, Деверил и Баюз тут же отправили Изабелле и Мортимеру. 10 марта вышел приказ об аресте Кента и еще нескольких лиц по обвинению в государственной измене.

Мортимер мог легко заручиться помощью Мальтраверса, управляющего замком Корф, который тоже был повинен в том, что заманил Кента в ловушку. Мальтраверс, вероятно, приказал подчиненным распространять по округе слухи о том, что Эдуард содержится в замке, а затем разыграл маленький спектакль с участием двойника-самозванца. Когда все приготовления были сделаны, оставалось только дождаться, когда Кент угодит в западню.

Его арестовали вместе с сообщниками 11 марта. Изабелла и Мортимер вызвали молодого короля в Винчестер для присутствия на суде, но Эдуард согласился поехать лишь при условии, что вместе с ним поедет Филиппа. Кент признался во всем. Эдуард хотел помиловать дядю, но Изабелла поклялась душой своего отца, что добьется правосудия. Парламент приговорил Кента к смертной казни, его имущество конфисковали в пользу короны. «Весь тот день король находился под таким натиском королевы-матери и эрла Марки, что не мог предпринять попытки уберечь своего дядю от жестокой участи, на которую его несправедливо обрекли». Изабелла «заклинала его отомстить ему как смертельному врагу»[330], а Мортимер вынудил Эдуарда подчиниться.

Изабелла опасалась, что Эдуард III помилует дядю или смягчит приговор. Без его ведома она отдала приказ бейлифам Винчестера провести казнь без промедления и отвлекла Эдуарда государственными делами. 14 марта Кента обезглавили у ворот Винчестера.

На следующей неделе аресту подверглось сорок человек. Имущество Кента конфисковали, а его старшему сыну Эдмунду, которому исполнилось четыре года, не позволили унаследовать титул. Кент впутал в заговор жену, поэтому ее и детей поместили под домашний арест в замках Солсбери и Арундел. По просьбе Изабеллы и Мортимера Эдуард написал папе римскому письмо с подробным отчетом об измене Кента, пояснив, что его наказание послужило уроком для потенциальных изменников. Кент никогда не пользовался популярностью, но его смерть вызвала возмущение. Говорили, что ему отказали в надлежащем суде равных и что подобное нарушение правосудия равносильно тирании. Ланкастер, вернувшийся из Франции, окончательно отмежевался от правящего режима из-за такой несправедливости по отношению к сыну короля. Казалось, что никто больше не был в безопасности – и ни один человек «не посмел открыть рот, [чтобы высказаться] в защиту короля или во благо королевства»[331].

Изабелла и Мортимер зашли слишком далеко. Большинству ныне представлялось, что переворот 1326–1327 годов привел лишь к замене одного тиранического режима другим. Их алчность не уступала или даже превосходила жадность Диспенсеров, а их политика была продиктована исключительно корыстным оппортунизмом. Они подорвали репутацию и престиж монархии, безжалостно уничтожали врагов, разоряли казну и настроили против себя все слои общества.

Особое возмущение вызывал Мортимер, ибо теперь он был «так горделив и возвышен, что не считал ни одного лорда королевства равным себе»[332]. Не признавая превосходства Эдуарда и отказывая монарху в должных знаках почтения, он «чествовал тех, кого хотел, не смущался, когда король стоял в его присутствии, и привык высокомерно ходить рядом с ним»[333]. Он настоял на праве есть с Эдуардом из одного блюда и делить с ним экипаж; его свита была более многочисленной, чем у короля. Высокомерие Мортимера вызывало бурное возмущение как среди знати, так и среди простолюдинов, которые называли его «идолом королевы и повелителем короля, который жаждал погубить королевский род и узурпировать величие монарха». Даже собственный сын окрестил Мортимера «королем безумия»[334].

Попустительство Изабеллы, которая терпеливо сносила оскорбление величества (lèse-majesté) со стороны Мортимера, показывает полную зависимость королевы от фаворита. Общественное сочувствие к ней как к обиженной жене давно сошло на нет. Однако она никогда не вызывала такого осуждения, как Мортимер, хотя ее критиковали за стяжательство, непопулярную политику и попрание закона. Поскольку Изабелла преимущественно действовала в партнерстве с Мортимером, невозможно определить, в какой степени она лично несла ответственность за неудачи и трагические события в годы регентства. Но она, вне всяких сомнений, была виновна в том, что предоставила Мортимеру неограниченную свободу и использовала свою власть для укрепления его позиций. Без соучастия королевы Мортимер не смог бы монополизировать власть в государстве.

В конце марта двор переехал в Вудстокский дворец, где королева Филиппа должна была оставаться до родов. Изабелла и Мортимер пробыли там по меньшей мере месяц, тогда как мать Филиппы, вне себя от радости по поводу предстоящего рождения внука, уверенно написала, что «милостью Всевышнего станет бабушкой королей»[335].

В апреле Филиппа наконец обзавелась собственным двором и хозяйством, хотя по-прежнему сильно зависела от короля в вопросах обеспечения. В том же месяце Изабелла пожаловала себе земли большей стоимости, чем те, которые передала в феврале невестке. 10 мая Филиппа обратилась к королю с просьбой увеличить ее доходы, поскольку ей не хватало средств на жизнь. Изабелла написала епископу Стратфорду, напомнив ему о необходимости выплатить «нашей дражайшей дочери королеве»[336] задолженность по пособию, которое король выделил на ее содержание. В начале 1330 года Стратфорд – ярый противник правительства во время восстания Ланкастера – примирился с королем, и тон письма королевы был дружелюбным. Однако Филиппа получила только одно поместье.

Изабелла вернулась в Вудсток, где 15 июня в десять часов утра шестнадцатилетняя Филиппа родила сына, наследника Англии. При родах присутствовала ее кормилица Екатерина Харингтон. Младенец был «очень крепким и хорошо развитым», и все, кто «отмечал его красоту, крупный размер и плотное строение тела»[337], считали, что эти качества сулят ребенку блестящее будущее.

Обрадованный молодой отец, которому было всего семнадцать, вознаградил камердинера королевы, сообщившего ему о рождении ребенка, и подарил пятьсот марок (£ 235 тысяч) Екатерине де Грандисон, жене Уильяма де Монтегю, «за радостное известие, которое она принесла королю о рождении его сына»[338]. Вероятно, Екатерина присутствовала при родах и могла подробно рассказать Эдуарду о том, как все происходило.

Младенца уложили в большую колыбель, расписанную изображениями четырех евангелистов. Утверждения биографов Джошуа Барнса и Агнес Стрикленд, что Филиппа настаивала на праве лично кормить сына грудью, неверны; к ребенку приставили кормилицу – Екатерину Банастр. Дамой, ответственной за детскую, назначили Елизавету де Сент-Омер, а няней – Джоанну Оксфордскую. Эдуард щедро раздавал денежные подарки и ренту няням и служанкам, которые убаюкивали ребенка, качая его колыбель.

Крещение малыша состоялось в часовне Вудстокского дворца. Его назвали Эдуардом в честь отца, деда и прадеда. Филиппа отдала сына под особое покровительство Святой Троицы, вероятно, потому, что он родился незадолго до Троицына воскресенья – праздника, связанного со святым Фомой Бекетом. Юный Эдуард вырос «в искренней любви к Святой Церкви и – прежде всего – к Святой Троице»[339], что подтверждает роспись над его надгробием.

Эдуард был первым внуком Изабеллы, и сохранившиеся свидетельства указывают на тесную связь между ними. После рождения младенца Изабелла и Мортимер пробыли в Вудстоке три дня, а затем отправились в Глостер, где посетили гробницу Эдуарда II.

19 июня по случаю «восстановления Филиппы, королевы Англии, нашей возлюбленной супруги, после родов» король отправил в Палату шахматной доски список необходимых вещей, среди которых были котта[340], сюрко, отороченная горностаем накидка из красного бархата, три расшитых стеганых одеяла, над которыми одиннадцать недель трудились сто четырнадцать вышивальщиц, подбитые горностаем покрывала из алой ткани «для большой колыбели младенца» и кровати королевы, а также «головной платок для моей госпожи»[341]. Всем придворным выдали новую одежду.

То, что Филиппа намеревалась встать на ноги всего через четыре дня после родов, говорит о том, что роды прошли легко и она быстро выздоравливала. К церемонии воцерковления ей передали малиновый тонкий шелк из Триполи для часовни и драпировки из золототканой парчи для главных покоев. Несмотря на лето, были закуплены дрова для камина. Стеганое одеяло королевы пришлось чинить, потому что его порвали собаки.

На церемонию Филиппа надела тунику и капюшон из золотой парчи с отделкой из горностая, а на последовавшем пиру появилась в богатом одеянии из багрового (цвета шелковичной ягоды) бархата, расшитом золотыми бе́лками и подбитом безупречным горностаем. Впоследствии Филиппа преподнесла одеяние епископу Или, который сшил из него три мантии. Вечером Филиппа переоделась в шелковую котту, расшитую чистым золотом, сюрко и мантию, отороченную мехом. Ее придворным дамам и девицам предоставили меховые одежды и капюшоны из горностая. Судя по счетам, в тот год молодая королева совершала большие траты, однако изысканные наряды ей предоставил король. По богатству и стилю одеяния Филиппы напоминали одежды самого монарха. Вероятно, он выбирал их лично, чтобы подчеркнуть собственное великолепие. Эдуард III придавал все больше значения демонстрации королевского величия.

Король явно обрадовался появлению наследника. Из Авиньона папа римский отправил молодой матери поздравительное письмо. В честь рождения принца были проведены рыцарские турниры, положившие начало новой традиции. С рождением сына и наследника, а также с приближением восемнадцатилетия молодой король стал еще настойчивее добиваться освобождения от материнской опеки. Он «начал взрослеть телом и умом, что подрывало авторитет королевы и беспокоило эрла Марки, чьим указаниям королева всегда следовала»[342]. Ощущая угрозу, исходившую от Эдуарда, Мортимер приставил к нему шпионов.

8 июля Эдуард III заключил новый мирный договор с Францией. Тем временем надвигался еще один кризис: граф Вильгельм Эно прислал предупреждение о том, что Генрих де Бомон, Рис ап Грифид и другие изгнанники планируют вторгнуться в Англию из Брабанта, а их союзники в Уэльсе готовы напасть на земли Мортимера. Совет призвал Изабеллу и Мортимера немедленно вернуться из Глостера, распорядился провести общий сбор войск и запретил турниры, чтобы предотвратить возможность вооруженных собраний под их видом. Мэр Лондона получил приказ встретиться с королем в Вудстоке.

К 15 июля Изабелла и Мортимер вернулись в Вудсток, где узнали, что мэр просил освободить его от аудиенции, так как его присутствие было необходимо в Лондоне в связи с растущими беспорядками, вызванными угрозой вторжения. Королева не приняла оправданий и приказала мэру явиться вместе с двумя десятками высокопоставленных лондонцев в Вудсток 27 июля для обсуждения действий на случай чрезвычайной ситуации. Для защиты королевства были приняты различные меры – достаточные, чтобы отпугнуть захватчиков, но не помешавшие им строить планы по уничтожению Изабеллы и Мортимера с безопасного расстояния.

В июле Изабелла снова назвала Мортимера наследником части своих владений. Это придает вес утверждению Фруассара о том, что спустя некоторое время после казни Кента «на королеву-мать пало великое бесчестье (по справедливости или нет, мне неведомо), поскольку, по слухам, она носила ребенка от Мортимера». Поздние косвенные свидетельства указывают, что пересуды могли содержать зерно истины.

Конец лета двор провел в разъездах по стране. 6 сентября в Ноттингеме созвали совет, на который король и его свита прибыли четыре дня спустя.

15 сентября папа римский направил Эдуарду III и Изабелле письмо, выражая глубокое удивление заявлением Кента о том, что его брат еще жив, учитывая, что Эдуарду II были устроены государственные похороны. «Папа убежден и твердо верит, что присутствовавшие на похоронах не могли быть обмануты и не пытались никого обмануть. Если бы похороны были тайными, могли возникнуть основания для подозрений, но, поскольку они были публичными, таких оснований нет». Понтифик добавил, что даже если бы и поверил заявлениям Кента, то немедленно предупредил бы короля и королеву-мать.

Проницательный, хитроумный и хорошо осведомленный Иоанн XXII, очевидно, понимал, что Изабелла и Мортимер неуклонно движутся к катастрофе, поскольку в заключение дал королеве мудрый совет: «Что бы вы ни делали, действуйте осмотрительно и думайте о конечном результате; миритесь с мелкими неприятностями, чтобы избежать серьезных бедствий»[343].

К сожалению, совет прозвучал слишком поздно.

Ноттингемский замок был возведен в 1068 году по приказу Вильгельма Завоевателя на высоком песчаниковом утесе, возвышавшемся на сто тридцать футов над городом и рекой Трент. Спустя столетие Генрих II перестроил крепость, превратив ее в мощную твердыню, которой, как говорили, не было равных во всей Англии. Королевские апартаменты украшала настенная роспись с изображением Александра Македонского, а часовня, посвященная святой Екатерине, была богато обставлена и расписана сценами из жизни святой.

Во время заседания совета были усилены меры безопасности, что отражало растущую паранойю Мортимера. Его сопровождали сто восемьдесят вооруженных сторонников, а по периметру крепости разместили стражу. Мортимер с королевой поселились в самой охраняемой части замка – «старой башне», как называли донжон; все двери и ворота на ночь запирались, а ключи приносили Изабелле, которая держала их под подушкой во время сна.

К этому времени Эдуард III уже сгорал от негодования. Казнь дяди, рождение наследника, удлинявшийся список претензий к Мортимеру, пренебрежительное отношение к молодой королеве, осознание того, что мать могла носить в своем чреве внебрачного ребенка, – Фруассар говорил, что слухи «наконец-то достигли ушей короля», – все это оказало глубокое психологическое воздействие на Эдуарда. С приближением восемнадцатилетия, которое наступало 13 ноября, он все активнее пытался отмежеваться от Изабеллы и Мортимера и возмущался опекой матери. Вероятно, до него дошли тревожные новости из Ноттингема о том, что Мортимер «жаждал погубить королевский род и узурпировать величие монарха»[344]. Король ощущал настоятельную необходимость устранить фаворита.

Именно Эдуард, по его собственному признанию, вынашивал «тайный замысел»[345] против Мортимера, видимо, с конца сентября или начала октября 1330 года. Позже король поведал папе, что сперва доверился только Уильяму де Монтегю и Ричарду де Бери, преданным друзьям, на чье благоразумие полностью полагался. Монтегю предложил осуществимый, но дерзкий план. Он подружился с Уильямом д’Эландом, заместителем констебля Ноттингемского замка. Д’Эланд, который недолюбливал Мортимера, рассказал о существовании секретного тоннеля, прорубленного в массивной скале в основании замка. Проход сохранился до наших дней под названием «Дыра Мортимера». Он начинался у потайных ворот рядом с таверной «Путешествие в Иерусалим», построенной в 1189 году. Тоннель был широким, с грубыми ступенями на крутых участках. Он вел на кухню донжона, находившуюся рядом с главным залом. Наверху размещались покои короля, Изабеллы и Мортимера. Монтегю разработал план тайного проникновения в замок через тоннель. Он заручился поддержкой по меньшей мере двух десятков других молодых придворных, чья преданность королю не вызывала сомнений.

В Ноттингем прибыл Ланкастер, который разместился неподалеку от замка. Он почти ослеп и, по словам Бейкера, выглядел как старик, хотя ему еще не исполнилось пятидесяти. Тем не менее Мортимер возмутился его присутствием, гневно спросив: «Как он дерзнул поселиться рядом с королевой?»[346] Ланкастеру пришлось переехать в другое жилье в миле от города. Эдуард, видимо, понимал, что в решающий момент сможет рассчитывать на Ланкастера как на союзника.

Некоторые придворные короля узнали о заговоре и предупредили Изабеллу и фаворита о том, что Эдуард замышляет их свержение, а Монтегю открыто обвиняет Мортимера в убийстве Эдуарда II. Королю, Монтегю и восьмерым их друзьям пришлось предстать перед Изабеллой, Мортимером, канцлером Бергершем и советом. Мортимер, «разъяренный, как дьявол»[347], обличил короля и его приближенных в заговоре. Эдуард отрицал обвинение, как и Монтегю, который вскочил на ноги, бросив вызов любому, кто посмеет назвать короля предателем. Мортимер возразил, что, если воля короля расходится с его собственной, ее не следует выполнять.

Осознав, что Мортимер вскоре нанесет удар, Монтегю предупредил Эдуарда: «Лучше самим съесть собаку, чем позволить собаке съесть нас»[348]. Король согласился, что нужно действовать без промедления, пока не стало слишком поздно, и приказал д’Эланду оставить потайные ворота открытыми под страхом смерти. Затем Монтегю и остальные заговорщики покинули Ноттингем, чтобы Мортимер подумал, будто они бежали, спасая свои жизни.

В полночь 19 октября они вернулись. С факелами в руках они поспешили по подземному ходу к донжону. Король, зная, что за ним следят шпионы Мортимера, вынужденно оставался в замке. Придворный лекарь, позднее получивший награду за участие в заговоре, вероятно, помог королю притвориться больным, предоставив тем самым предлог не покидать опочивальню. Но когда все удалились на ночь в покои, Эдуард вышел и спустился вниз. Когда Монтегю и сообщники появились, принц встретил заговорщиков на кухне или в главном зале, готовый провести их наверх, в королевские апартаменты.

С обнаженными мечами они направились к покоям королевы. Эдуард остался снаружи, не желая попадаться на глаза матери. Его спутникам тут же бросили вызов Хью де Терпингтон, управляющий двором, и Ричард Монмут, оруженосец Мортимера. В короткой, но ожесточенной схватке оба погибли.

Когда Монтегю и его спутники ворвались в спальню королевы, то застали ее «почти готовой ко сну»[349]. Мортимер, его приспешник Симон де Бересфорд, Бергерш, Оливер Ингем и епископ Лондона были обнаружены «в другой комнате неподалеку»[350]. Они только что приняли решение арестовать Монтегю и его соратников и собирались ложиться спать. Мортимер быстро надел доспехи, выхватил меч и убил одного из нападавших, а затем поспешил в покои Изабеллы, где слуга Монтегю, сэр Джон де Моленс обезоружил его и арестовал именем короля. Бересфорд и Ингем были схвачены и связаны, а епископ Бергерш – задержан при попытке сбежать через шахту уборной в покоях королевы.

Изабелла в ужасе смотрела, как Мортимера и других пленников сгоняют вниз по лестнице. Подозревая, что Эдуард находится где-то поблизости, она закричала: «Bel fitz! Bel fitz! Eiez pitie du gentil Mortimer!» («Милый сын! Милый сын! Пощади доброго Мортимера!») Но король не показывался, поэтому она начала умолять Монтегю и его спутников «не причинять вреда Мортимеру, потому что он достойный рыцарь, ее дорогой друг и горячо любимый кузен»[351]. Однако слова Изабеллы оставили без внимания.

Когда произошло самое худшее, первым помыслом королевы была забота о безопасности Мортимера. Изабелла явно боялась, что его казнят без суда и следствия. Именно так Эдуард III и намеревался поступить, но после совещания с Ланкастером согласился, что это было бы актом тирании, и распорядился отправить Мортимера в Лондон, чтобы его предали суду равных в парламенте. Рано утром на другой день некогда могущественного эрла Марки в цепях повезли на юг. Лорды и простолюдины выкрикивали оскорбления, когда его и других заключенных вели под конвоем через Ноттингем. Ланкастер, охваченный радостью, неистово жестикулировал и подбрасывал в воздух шапку.

В тот же день Эдуард III объявил, что арестовал Мортимера и хочет, чтобы все знали: монарх взял управление государством в свои руки и «отныне будет повелевать народом по справедливости и разуму, как подобает его королевскому величию»[352]. Имя королевы-матери не упоминалось. Освобождение Эдуарда из-под опеки Мортимера и Изабеллы подданные встретили с ликованием, словно исход израильтян из египетского плена, поскольку все верили, что король избавил страну от тирании, гражданской войны и анархии.

Прежде чем покинуть Ноттингем спустя несколько дней, Эдуард отослал мать в замок Беркхамстед, некогда бывший гордостью Гавестона. Его массивный донжон XI века возвышался на холме в окружении уникального двойного рва. Здесь королеве-матери предстояло жить под домашним арестом, пока король не примет решение, как с ней поступить.

Узнав о свержении Мортимера, Мальтраверс, Гурни, Окл, Деверил и еще несколько приспешников фаворита бежали за море. Лорда Беркли взяли под стражу. Королева Филиппа, обеспокоенная судьбой Миллисенты де Беркли, госпожи Мальтраверс, убедила короля позаботиться о том, чтобы она получила вдовий удел от первого брака.

23 октября по пути на юг в Лондон Эдуард приказал Ричарду де Бери захватить казну Изабеллы и Мортимера. Три дня спустя Мортимера заточили в лондонском Тауэре. На этот раз побег был невозможен, потому что пленника стерегли шестеро вооруженных стражей.

Во время этих драматических событий Филиппа находилась в Вудстоке. 1 ноября она отмечала там День Всех Святых. По этому случаю Эдуард подарил ей фламандскую ткань и зеленый итальянский шелк, расшитый головами грифонов. К 3 ноября супруги воссоединились. Вдову Кента и его детей уже освободили из-под домашнего ареста и приняли при дворе. Трехлетнюю дочь Кента, Джоанну, должна была воспитывать Филиппа, чей геральдический символ в виде лани она впоследствии унаследовала. Воспитание под покровительством просвещенной королевы позволило Джоанне получить образование, достойное великого будущего. Девочку, несомненно, обучали танцам, вышивке, верховой езде, конной охоте, соколиной охоте и навыкам общения. Вероятно, Джоанна также переняла частицу сердечной щедрости и деликатной дипломатичности, которыми славилась королева Филиппа.

Парламент собрался в Вестминстере 26 ноября. Эдуард потребовал возмездия для тех, кто дискредитировал режим его матери. Беркли привлекли к суду по обвинению в убийстве Эдуарда II. На вопрос, как он намерен защищаться, Беркли ответил, что никогда не давал согласия на смерть короля, не добивался ее и не помогал убийцам. Более того, он якобы даже не знал, что Эдуард мертв, – поразительное утверждение, учитывая состоявшиеся государственные похороны.

Неудивительно, что обвинители Беркли не приняли эту защиту, поскольку она ставила под сомнение право Эдуарда III на трон. Тогда Беркли попросил снять с него обвинение в убийстве на том основании, что в день гибели короля он отсутствовал в замке, потому что выздоравливал после болезни в своем поместье Брэдли недалеко от Вуттон-андер-Эджа. Это заявление было принято, и парламент освободил Беркли под залог, оставив обвинение висеть над его головой в течение семи лет.

28 ноября в присутствии короля Мортимер предстал перед судом равных в парламенте по обвинению в государственной измене.

Он появился связанным, с кляпом во рту и в тунике с надписью «Quid glorians?» («Чем славен?»)[353]. Ему предъявили несколько обвинений, главным из которых было «предательское, злодейское и вероломное убийство» Эдуарда II. Мортимеру также вменялось присвоение королевской власти, пренебрежение регентским советом, провоцирование и незаконная казнь Кента, нападение на Ланкастера, оспаривание королевского слова и слежка за монархом. Фаворита обвиняли в том, что он сеял раздор в королевстве, расширял свои владения в ущерб короне, замышлял уничтожение приближенных короля и присваивал государственные средства[354].

В обвинительном акте, занесенном в парламентские свитки, связь Мортимера с Изабеллой не упоминалась. В записях обвинения вдовствующая королева фигурирует лишь однажды, что, вероятно, отражает решимость короля защитить репутацию матери. Мортимера обвинили в том, что он «лживо и злонамеренно посеял раздор между отцом нашего господина короля и королевой, его супругой, внушая ей, что, если она приблизится к мужу, он заколет ее кинжалом или убьет каким-либо другим способом. По этой причине, а также из-за других уловок упомянутая королева оставалась в разлуке со своим господином к великому бесчестию короля и его матери, а также, возможно, к будущему всенародному ущербу, да отвратит его Бог»[355]. Таким образом, ответственность за разрыв между Эдуардом II и Изабеллой целиком возлагалась на Мортимера.

Поскольку Мортимер отправил Кента на смерть, не позволив эрлу выступить в свою защиту, ему не предоставили слова и приговорили «как изменника и врага короля и королевства к волочению и повешению», а также к конфискации титулов и имущества[356]. Возможно, из опасения усугубить ужасное горе Изабеллы король воздержался от полного приговора за государственную измену – повешения, потрошения и четвертования, который вынесли Хью ле Диспенсеру, дополнив изощренную кару кастрацией.

В тот же день Бергерша, также помещенного в Тауэр, лишили должности канцлера, а на его место избрали епископа Стратфорда. Но Бергерш был человеком компетентным и умным, поэтому он вскоре получил свободу и смог восстановить политическое влияние. В 1334 году он снова занял высокий пост казначея и успешно служил Эдуарду как дипломат. Джон де Стратфорд стал главным министром Эдуарда; он трижды занимал пост канцлера, а в 1333 году был избран архиепископом Кентерберийским.

Парламент выразил официальную благодарность Уильяму де Монтегю, который сыграл ключевую роль в привлечении Мортимера к суду, а также в освобождении короля и королевства от тирании. В награду он получил множество конфискованных владений Мортимера. Уильяма д’Эланда вознаградили за помощь Монтегю. Парламент снял со всех участников переворота обвинения в убийстве.

29 ноября Мортимера, одетого в черную тунику, которую он надевал на похороны Эдуарда II, положили на бычью шкуру, привязанную к двум лошадям, и протащили три мили от Тауэра до Тайберна. Толпы зрителей насмехались и скандировали слова 52-го псалма[357]: «Что хвалишься злодейством, сильный?.. Ты любишь больше зло, нежели добро»[358].

В речи перед толпой Мортимер не упомянул об убийстве Эдуарда II, но признался, что Кент стал невинной жертвой жестокого заговора. Перед казнью его раздели донага, после чего повесили, а затем похоронили в монастыре францисканцев в Ковентри. Филиппе досталась часть конфискованного у Мортимера имущества, в том числе двадцать четыре ковра и балдахин из тонкого льняного полотна, расшитый черными розами.

Бересфорда, Деверила, Баюза, Мальтраверса, Гурни и Окла парламент приговорил к смертной казни, причем Гурни и Окл обвинялись в убийстве Эдуарда II, а остальные – в заговоре против Кента и пособничестве Мортимеру «во всех его изменах, тяжких преступлениях и интригах»[359]. Из шестерых захватить удалось только Бересфорда, а остальные отправились в изгнание.

В декабре 1330 года король объявил о помиловании всех противников прежнего режима. Он пригласил изгнанников, таких как Уэйк, Бомон и Рис ап Грифид, вернуться на родину и восстановил их имущественные права. 7 декабря сын Кента получил титул эрла и земли отца. Эдуард приказал снять останки Хью ле Диспенсера, вывешенные на всеобщее обозрение четыре года назад, и предать их земле подобающим образом. Бересфорд принял смерть 24 декабря, став единственным соратником Мортимера, разделившим его участь.

Только в правление Генриха VIII личная жизнь членов королевской семьи снова нарушила стабильность в королевстве. Конфликт между Эдуардом II и Изабеллой долгое время определял политическую повестку, однако теперь именно Изабелла стала объектом всеобщего осуждения. Многие считали, что она заслуживает казни; она и сама опасалась сурового наказания. Но как только папа римский узнал о свержении Изабеллы, то написал Эдуарду III, призывая его унять праведный гнев, не подвергать мать позору и относиться к ней с уважением. Понтифик также обратился к королеве Филиппе, Ланкастеру, Монтегю и епископу Стратфорду с просьбой помочь Изабелле.

Эдуард, вероятно, не собирался обращаться с матерью сурово. Даже если не принимать во внимание сыновнюю любовь, притязания Эдуарда на французский трон основывались на праве Изабеллы, и любой скандал, связанный с ее именем, мог навредить его притязаниям. Изабелла избежала публичного унижения. Все прегрешения периода регентства возлагались на Мортимера, а «дражайшая мать короля» изображалась как его очередная жертва. Ее внебрачную связь с Мортимером старательно вымарали из истории. Эдуард решил, что она должна провести остаток жизни в почетном и отрадном уединении. К ней надлежало относиться с уважением и вежливостью. Впредь ее следовало величать «госпожа королева-мать» или «наша госпожа королева Изабелла»[360].

Эдуард, вероятно, не верил в причастность матери к убийству Эдуарда II, однако некоторые признаки указывают, что юный король испытывал к ней неоднозначные чувства и считал ее частично ответственной за плохое правление последних трех лет. В 1348 году, посвящая часовню Святого Стефана Богородице, он назвал Деву Марию «более славной матерью»[361]. Это наводит на мысль, что он сравнивал Пресвятую Деву с собственной матерью.

1 декабря Изабелла «бесхитростно и по собственной воле» передала свои земли королю. В январе 1331 года ей назначили фиксированный ежегодный доход в размере трех тысяч фунтов стерлингов (£ 1,8 миллиона), чтобы она могла «сохранять благородный образ жизни до конца своих дней»[362].

На Рождество Изабелла присутствовала при дворе в Виндзоре, куда ее сопроводили из Беркхамстеда. По-видимому, она оставалась в Виндзоре в течение следующих двух лет под присмотром констебля. По нескольким причинам – в том числе из-за ее дурной славы, скорби по Мортимеру и возможной беременности – Эдуард решил держать ее вдали от глаз общественности. Фактически она находилась под домашним арестом, – правда, ее «клетка» была позолоченной. Вняв рекомендациям совета, король «приказал заточить свою мать в прекрасном замке и приставил к ней множество дам и прислужниц, а также рыцарей и оруженосцев»[363]. Одной из ее приближенных была Эми, внебрачная дочь Пирса Гавестона, также служившая королеве Филиппе. Однако Изабелле запретили покидать стены замка и показываться на публике, «за исключением определенных случаев или же когда во дворе замка устраивались представления»[364], например выступления ряженых и бродячих актеров. Если у Изабеллы был ребенок, то она, вероятно, его потеряла. Тем не менее молва о внебрачном ребенке ходила до 1334 года, когда папа Бенедикт XII выразил Эдуарду III облегчение по поводу опровержения слухов.

Стрикленд и другие авторы утверждали, что Изабеллу заперли в Виндзоре, потому что после казни Мортимера она пережила психическое расстройство. Также ходили слухи, что Изабелла умерла в тот же день, когда тело Мортимера сняли с виселицы. Видимо, она исчезла практически бесследно и мало кто мог с уверенностью сказать, что с ней произошло. Возможно, у Изабеллы действительно случился нервный срыв, поскольку король выплачивал крупные суммы лекарю, который посещал ее в этот период. Однако Изабелла могла страдать от любой другой болезни или даже от последствий рождения мертвого ребенка. Часто утверждается, что она потеряла рассудок до конца своих дней, но доказательств этому нет.

Изабелла вела в Виндзоре «смиренный»[365] образ жизни. Она получала духовное утешение, поскольку король преподнес своему капеллану Эдмунду де Раммерсби две хрустальные вазы со святыми реликвиями «от имени матери в первый год ее заточения»[366].

В феврале 1331 года Филиппа взяла на себя заботу о двенадцатилетней сестре короля, Элеоноре, и получила часть доходов от графства Честер на содержание принцессы и принца Эдуарда. Летом папа римский в письме поблагодарил королеву за «сочувствие и утешение», которые она оказала Изабелле в ее горе, и призвал Филиппу «стремиться к восстановлению славной репутации королевы-матери, которую незаслуженно опорочили»[367]. Проницательный Иоанн XXII – возможно, вполне искренне – придерживался официальной версии, гласившей что Изабелла была скорее жертвой чужих грехов, нежели грешницей. Подобная трактовка событий способствовала примирению членов английской королевской семьи и восстановлению престижа монархии.