Мортимер присоединился к Изабелле в Йорке 4 февраля. Регентский совет начал проводить ежедневные заседания, стараясь добиться согласия между магнатами, поскольку страсти по поводу предложенного – и крайне непопулярного – мира с Шотландией накалялись. Однако Изабелла и Мортимер были полны решимости настоять на своем.

1 марта под давлением матери мрачный Эдуард III появился в парламенте в Йорке и публично признал независимость Шотландии. Вскоре английский двор получил известие о внезапной кончине Карла IV. Его смерть пресекла мужскую линию Капетингов, при которых престол переходил от отца к сыну с 987 года. Между тем вдова Карла ожидала ребенка. До рождения наследника мужского пола обязанности регента Франции были возложены на Филиппа де Валуа, кузена Карла (и Филиппы).

Смерть Карла оставила Изабеллу единственным выжившим ребенком Филиппа IV, посеяв зерно длительного конфликта между Англией и Францией, вошедшего в историю как Столетняя война. Эдуард III являлся ближайшим родственником Карла IV мужского пола. Он не стал дожидаться рождения ребенка королевы Жанны, чтобы узнать его пол. 28 марта – явно по наущению Изабеллы, но не нуждаясь в дополнительных уговорах – Эдуард III предъявил претензии на свое законное наследство – корону Франции. Эдуарду и Изабелле еще предстояло доказать, что французский салический закон не запрещает наследовать трон по женской линии. Как бы то ни было, 8 апреля – после рождения дочери королевы Жанны – пэры Франции избрали своим королем Филиппа де Валуа, отныне Филиппа VI. Так был основан королевский дом Валуа.

С 3 марта по 21 апреля Изабелла и Мортимер отсутствовали при дворе, вероятно находясь в отъезде, хотя никаких записей о месте их назначения не сохранилось. Согласно Фруассару, после Пасхи Филиппу отправили в Лондон, в то время как Эдуард посетил Линкольн и Нортгемптон. 1 апреля в Элтемском дворце Филиппа вновь воспользовалась правом королевы на заступничество, написав королю письмо с просьбой помиловать двух преступников, одним из которых была десятилетняя девочка, заключенная в тюрьму Маршалси за кражу. За этим ходатайством последовали и другие, однако просьба молодой королевы принять ее кузину, Жанетту де Турбель, сестрой-мирянкой в приорат Полслоу близ Эксетера вызвала сильное недовольство настоятельницы, которая написала в ответ: «Ни одна королева прежде не обращалась к нашему скромному дому с подобной просьбой. Если вашему любезному величеству будет угодно узнать о нашем убогом положении, мы так бедны, что, как известно Богу и людям, того, что у нас есть, не хватит на удовлетворение наших непритязательных нужд для ежедневного и еженощного служения Богу, если мы по просьбе наших друзей примем мирян, не сократив число монахинь. Это нанесет ущерб нашему рвению перед Господом и причинит вред нашей бедной обители»[309].

Епископ Эксетера написал королю в поддержку настоятельницы, и вопрос был закрыт.

17 марта в Эдинбурге король Роберт подписал мирный договор с Англией. Договор признавал его королем Шотландии и подтверждал право Шотландии на независимость, отвергая притязания королей Англии на господство в северном королевстве. Соглашение предполагалось скрепить браком принцессы Джоанны с Давидом Брюсом.

1 мая в Нортгемптоне парламент одобрил договор, ратифицированный недовольным Эдуардом III. Не имея возможности противостоять решимости матери и Мортимера, он гневался на то, что его принуждали к унизительному соглашению, и был в ужасе от продажи сестры.

Когда в Лондоне объявили о заключении мира с Шотландией, поднялся шум. Договор назвали «позорным», утверждая, что юного короля «по вероломному совету предателей обманным путем лишили наследства» – шотландской короны[310]. Ланкастер протестовал против заключения договора без согласия короля и народа. Эдуард не скрывал желания отмежеваться от мирного соглашения и даже публично заявил, что договор – дело рук его матери и Мортимера.

После подписания Нортгемптонского договора популярность Изабеллы и Мортимера быстро пошла на убыль. Большинство англичан задавались вопросом: как они могли так много уступить тому, кого в современном мире посчитали бы военным преступником и террористом? Мирный договор окончательно оттолкнул Ланкастера, поскольку подрывал его власть и влияние. Норфолк, Бомон и многие другие, потерявшие земли в Шотландии в результате заключения мира, также негодовали, в то время как Кент, чья верность Изабелле пошатнулась, вскоре переметнулся к Ланкастеру.

Во многих аспектах мирный договор был успешным политическим актом, поскольку избавил Англию от безнадежной, дорогостоящей войны и обеспечил северу мир. Хотя Эдуард и большинство его подданных предпочли бы завоевать Шотландию решительным натиском, такая возможность стремительно исчезала. К тому же подобная мера была правительству не по карману, поскольку расточительность Изабеллы и Мортимера почти опустошила казну. Они же утверждали в парламенте, что мир с Шотландией необходим в случае войны с Францией из-за престолонаследия.

Борьба Изабеллы и Ланкастера за контроль над королем и правительством становилась все более ожесточенной. В свои сорок семь лет Ланкастер был гордым, популярным и влиятельным человеком. У него имелись потенциал и средства, чтобы стать могущественным и опасным противником; он также являлся официальным опекуном короля и мог – при желании – законным образом захватить власть над Эдуардом. Перед лицом подобной перспективы Изабелла не осмелилась открыто порвать с Ланкастером, рискуя еще больше ослабить свою популярность. Вместо этого она начала подрывать его авторитет, незаметно устраняя его и его фракцию из правительства, одновременно укрепляя власть Мортимера.

Отныне политика Изабеллы была направлена на укрепление ее режима и дискредитацию ее врагов. Это предполагало контроль за доступом к королю, назначение собственных кандидатов на высокие государственные посты, а также накопление богатств и земель ради сохранения политического превосходства. Без малейших угрызений совести она прибегала к нечестным методам, включая умышленное препятствование справедливому отправлению правосудия.

Чтобы компенсировать катастрофические последствия Нортгемптонского договора, Изабелла поддержала принятие статута, призванного ограничить то, что печалило многих, а именно повсеместное беззаконие – наследие слабого правления Эдуарда II и мятежа, в результате которого король был низложен. Статут ограничивал использование Малой печати короля, усложнял раздачу помилований и пожалований, на которые Изабелла и Мортимер не скупились, расширял полномочия мировых судей и обязывал королевских должностных лиц неукоснительно блюсти справедливость и поддерживать общественный порядок. Это были разумные меры, на разработку которых явно повлиял Ланкастер.

В течение следующих двух лет Изабелла постоянно издавала распоряжения для помощи окружным судьям в применении нового статута. Она поручила шерифам запрещать вооруженные сборища. Изабелла понимала, что режим, который не может обеспечить закон и порядок, рискует пасть, и была уверена, что народ Англии, переживший годы плохого правления и смуты, возблагодарит тех, кто восстановит справедливость и мир. К сожалению, уже через шесть месяцев посыпались жалобы на то, что статут не применяется должным образом, а сама Изабелла подорвала его авторитет, грубо нарушив его положения.

Пока Изабелла и Мортимер делили между собой добычу, полученную благодаря заключению мира с Шотландией, молодая королева обнаружила, что оказалась почти без средств к существованию. Перед закрытием парламента 14 мая король обязался в течение года предоставить супруге в качестве вдовьего удела земли и ежегодный доход на сумму пятнадцать тысяч фунтов стерлингов (£ 9,3 миллиона), как обещали ее отцу. Но он не смог выполнить свои обязательства, потому что казна оказалась практически пуста.

Изабелла объявила о намерении отстаивать притязания Эдуарда на французский трон. Король с энтузиазмом поддержал это решение, призванное успокоить английский народ, посчитавший, что мир с Шотландией оскорбил национальную честь. Изабелла уже заставила Эдуарда написать письмо папе римскому, в котором король признавал, что его мать не может унаследовать французский трон, «поскольку королевство Франция слишком велико для женщины, чтобы им править, по причине бессилия [т. е. слабости] ее пола»[311], но выражал желание предъявить свои претензии на трон как ближайший родственник Карла IV мужского пола.

16 мая епископа Орлетона, который вновь обрел расположение, отправили на материк с официальным требованием признать Эдуарда королем Франции. Он заявил, что Изабелла на законных основаниях передала свои притязания сыну. Ведь нельзя отрицать, что женщина вправе унаследовать любое феодальное владение во Франции, так почему не корону? Однако нельзя было отрицать и тот факт, что тридцатипятилетний мужчина с опытом управления государством был гораздо предпочтительнее в роли короля, чем пятнадцатилетний юноша, опекаемый матерью и ее любовником. Двенадцать французских пэров, категорически не желавших видеть английского короля на французском троне, «решительно отвергли» притязания Эдуарда, настаивая, что французский престол «так благороден, что не должен перейти по наследству к женщине»[312]. 29 мая состоялась коронация Филиппа VI.

Изабелла была в ярости, но не могла позволить себе развязать войну. Поэтому она принялась искать союзников против Филиппа, которого пренебрежительно называла «королем-подкидышем». Изабелла поддерживала дружбу с Брабантом, Гельдерном, Брюгге, Наваррой и Кастилией, а 21 мая начала переговоры о женитьбе своего младшего сына Джона, которому было почти двенадцать, на дочери кастильского сеньора Бискайи.

В мае Изабелла сопровождала Мортимера в Херефорд на двойную свадьбу его дочерей: одна вышла замуж за Джеймса, лорда Одли, другая – за Томаса де Бошана, эрла Уорика. Затем Мортимер отправил жену, с которой теперь виделся редко, в замок Ладлоу. Изабелла, вероятно, останавливалась там в качестве гостьи. Трудно поверить, что госпожа Мортимер не знала о характере отношений королевы со своим мужем. Как она отреагировала на присутствие Изабеллы в ее родовом замке, остается предметом догадок.

Король, находившийся в Уорике, неспешно направился в Вудсток, где воссоединился с Филиппой. Этот дворец – с парком, окруженным высокой стеной, и зверинцем с экзотическими животными – стал одной из ее любимых резиденций. Эдуард построил для жены павильон рядом с уединенным садом, а Пруд королевы, расположенный к востоку от нынешнего озера, был назван в ее честь.

Эдуард расчетливо отстранился от подготовки к свадьбе сестры с Давидом Брюсом, которой была занята Изабелла. Он публично объявил, что не благословит этот союз и не будет присутствовать на бракосочетании. Вместо этого он решил остаться с Филиппой в Вудстоке. Изабелла пыталась его переубедить и даже организовала в Берике бой на копьях в качестве стимула, но Эдуард был непреклонен.

Нортгемптонский договор предусматривал возвращение Скунского камня Шотландии. Несмотря на противодействие Эдуарда, Изабелла твердо намеревалась взять камень с собой в Берик на свадьбу. По ее настоянию король неохотно приказал аббату Вестминстера передать камень лондонским шерифам, которые должны были доставить его Изабелле. Но лондонцы устроили акцию протеста, не позволив аббату отдать камень. В итоге Скунский камень остался в Вестминстере.

2 июля в Йорке Изабелла назначила канцлером своего верного союзника – епископа Бергерша. Почти все высокие государственные посты теперь занимали ее сторонники, но Бергерш, несмотря на алчность, был «благороден и мудр в советах, отличался отвагой, но при этом обладал безупречными манерами и необыкновенной физической силой»[313]. К тому же он хранил преданность Изабелле.

Тем летом Филиппа получила два письма от папы римского с поздравлениями по случаю замужества. Понтифик призывал ее любить мужа и напоминал, что «ее долг – помогать королю в защите прав и свобод церкви, опекать бедных и проявлять себя в добрых делах»[314]. Папа заверил Филиппу, что она может обращаться к нему, если у нее возникнут затруднения или проблемы. Спустя несколько месяцев он разрешил Филиппе установить в своих покоях переносной алтарь, чтобы слушать мессу перед рассветом. Он также позволил молодой королеве посещать женские монастыри в сопровождении большой свиты, дал ее исповеднику право отпустить ей грехи, если она внезапно умрет, а священникам, обедавшим за ее столом, разрешил есть мясо в те дни, когда пост был необязательным. Взамен понтифик снова потребовал, чтобы Филиппа использовала свое влияние для укрепления позиций церкви и убедила Эдуарда передать рыцарям-госпитальерам часть имущества, конфискованного у тамплиеров.

В начале июля Филиппа осталась в Вудстоке, а Эдуарда вынудили сопровождать Изабеллу, Мортимера и многочисленную свиту принцессы Джоанны на север в Берик. Однако по прибытии Эдуард отказался присутствовать на свадьбе и вернулся на юг, чтобы воссоединиться с Филиппой. 16 июля Изабелла и Мортимер стали свидетелями бракосочетания Джоанны, которое отпраздновали с большой пышностью. Изабелла оплатила свое пребывание на севере за счет конфискации провианта, предназначенного для Лондонского Тауэра.

22 июля Изабелла вручила Джоанне множество прощальных подарков, а затем официально передала дочь шотландцам. Среди даров был, вероятно, «Теймутский часослов»[315] – манускрипт, датируемый 1325–1335 годами, иллюстрации которого схожи с рисунками в «Псалтири королевы Марии». Они включают четыре изображения королевы – Изабеллы или Джоанны. Королева изображена за молитвой, во время бдения, а также в тот момент, когда Дева Мария представляет ее восседающему на троне Христу. Высказывалось предположение, что Изабелла заказала «Теймутский часослов» с французскими молитвами в качестве свадебного подарка для дочери. На прощание Джоанна подарила матери брошь или застежку в форме буквы М, чтобы та прикрепила ее к четкам.

В Англии говорили, что королева «унизила» принцессу этим «постыдным браком»[316], а шотландцы дали своей юной королеве, не имевшей приданого, насмешливое прозвище «Джоанна Миротворица»[317].

Королева и Мортимер прибыли в Йорк вскоре после 31 июля, когда там состоялось заседание парламента. Они созвали совет, чтобы обсудить отправку войск в Гасконь, но Ланкастер, Норфолк, Кент, Уэйк и другие намеренно не явились, негодуя из-за мирного договора с Шотландией и растущего авторитаризма Изабеллы и Мортимера. Многие возмущались их монополией на власть, а также непомерным высокомерием и самонадеянностью Мортимера. Он раздавал должности и привилегии, как король, поскольку пожалования его сторонникам делались от имени Эдуарда III и скреплялись Малой печатью короля, которая фактически находилась под контролем Изабеллы. В парламент поступали жалобы на злоупотребления Малой печатью. Отношения обострились до крайности, когда бо́льшая часть первой выплаты в размере ста тысяч фунтов стерлингов (£ 61,3 миллиона), обещанной Брюсом по условиям мирного договора, исчезла в сундуках Изабеллы, вместо того чтобы пополнить пустую казну. Изабелла также присвоила налоги, собранные по инициативе Ланкастера для борьбы с шотландцами. Вскоре поползли слухи, что Изабелла и Мортимер заключили мирный договор и скомпрометировали честь Англии исключительно ради личной выгоды.

Подстрекаемые Ланкастером, бывшие союзники Изабеллы и Мортимера публично заявили, что королева узурпировала власть монарха под предлогом устранения злоупотреблений, допущенных при правлении Эдуарда II, и утверждали, что немногим более чем за год она и Мортимер совершили больше преступлений, чем Эдуард II и его фавориты за двадцать лет. Это было сильным преувеличением, но Ланкастер был целеустремленным человеком, которого подстегивали гнев из-за договора с шотландцами и решимость восстановить свою власть. Многие лондонцы сочувствовали Ланкастеру, а мэр отправлял ему письма с выражением поддержки.

Кент отчаянно искал возможность искупить свою вину перед Эдуардом II; он и его брат Норфолк считали, что Мортимер узурпировал их статус принцев крови. Оба полагали, что их вознаграждение за поддержку Изабеллы ничтожно в сравнении с тем, что присвоили Изабелла и Мортимер. Также от Изабеллы отвернулся епископ Стратфорд, не получивший ни существенной награды, ни государственной должности, что, по-видимому, сильно его задело.

7 сентября двор находился в аббатстве Барлингс близ Линкольна, куда для переговоров прибыл Ланкастер во главе вооруженного отряда. Изабелла и Мортимер категорически отказались выслушать жалобы эрла, после чего тот пригрозил выступить против них с войсками. В конце концов королю пришлось приказать Ланкастеру изложить свои претензии парламенту, который должен был собраться в Солсбери. Конфликт стал потрясением для Изабеллы. Она и Мортимер разослали шерифам план действий на случай обострения отношений с Ланкастером, запретив все публичные собрания и сместив должностных лиц, чья верность вызывала сомнения. Затем пара отправилась в Глостер, где Мортимер начал собирать войска на пограничных землях. Автор хроники «Брут», симпатизировавший Ланкастеру, не без оснований утверждал, что открытый разрыв с Ланкастером положил начало тирании Изабеллы и Мортимера.

Конфликт в Барлингсе вынудил Ланкастера открыто искать поддержки у лондонцев. 14 сентября Уэйк и Стратфорд выступили перед горожанами в Гилдхолле, публично заявив о своих претензиях. Они требовали, чтобы король жил за счет собственных доходов и имел достаточно средств для борьбы с врагами; чтобы его мать отказалась от обширного вдовьего удела и довольствовалась традиционным доходом королевы-консорта; чтобы она прекратила злоупотреблять властью и угнетать народ расточительностью; чтобы Мортимера удалили от двора; чтобы регентский совет мог функционировать без помех и постороннего вмешательства; и чтобы закон и порядок соблюдались надлежащим образом. Лондонцы громко выразили свое одобрение и призвали обсудить эти вопросы на заседании парламента в Вестминстере, а не в Солсбери.

Эдуард III находился в Кембридже. 27 сентября его предупредили, что Ланкастер выступил в поход, намереваясь взять юного короля под опеку. Эдуард немедленно выехал в Глостер, чтобы присоединиться к матери и Мортимеру. Там, в октябре, узнав о событиях в Гилдхолле, Изабелла с рыданиями бросилась в объятия сына, крича, что Ланкастер ему враг и что эрл намеренно причиняет ей зло ложными и жестокими обвинениями. Тронутый ее горем, Эдуард отправил сэра Оливера Ингема и лорда Бергерша к лондонскому лорд-мэру с требованием объяснить свое поведение.

Когда королевский двор прибыл в Солсбери, стало известно, что люди Ланкастера обезглавили сэра Роберта Холланда, который посмел совершить набег на владения эрла и обвинялся в убийстве его приверженца. В отношении Холланда составили обвинительный акт, но королева, нарушив положения Нортгемптонского статута, издала указ, запрещающий судьям вести разбирательство против него. Тогда Ланкастер взял дело в свои руки. Изабелла попыталась привлечь убийц к ответственности, но Ланкастер взял их под свою защиту и обеспечил им неприкосновенность.

Парламент собрался в Солсбери 16 октября. Опасаясь, что Ланкастер прибудет в сопровождении армии, Изабелла отправила Эдуарда и Филиппу в безопасное место – свой замок в Мальборо, поручив канцлеру Бергершу открыть заседание парламента от имени короля. В итоге Ланкастер и его союзники не появились, объяснив свое отсутствие надуманными отговорками. Обстановка оставалась по-прежнему напряженной. В первый день заседаний Мортимер пришел в парламент во главе собственного отряда и подавил протесты епископов, запретив им под угрозой смерти или увечий выступать против его интересов.

Стратфорд, представлявший Ланкастера, объявил, что эрл отказался присутствовать на заседании из страха перед Мортимером, который не заслуживал доверия и заключил мир с шотландцами с намерением погубить эрла. Мортимер горячо защищался и поклялся на кресте архиепископа Миофама, что не собирался причинять Ланкастеру вред.

Однако эрл все равно не пожелал приехать в Солсбери. Он направил епископам послание, в котором заявил, что действует не ради собственной выгоды, а в интересах короля, народа и церкви. Как утверждает автор хроники «Брут», Ланкастер обвинил Изабеллу и Мортимера в том, что они забрали Эдуарда II из-под его надзора в Кенилворте и поместили короля в замок Беркли, где «вероломно убили». Маловероятно, что Ланкастер действительно выдвигал столь громкие обвинения, поскольку ни один другой источник об этом не упоминает. Подобное публичное заявление наверняка вызвало бы сенсацию и получило широкое освещение. Эта история, скорее всего, являлась частью пропаганды, рассчитанной на дискредитацию Мортимера и Изабеллы, подобно легенде о раскаленном железном пруте, которую, видимо, сочинили в то время на севере, подконтрольном Ланкастеру, а затем записали в той же хронике. Вероятно, такие слухи распространялись с целью оправдать восстание против королевы и ее фаворита.

Примечательно, что Ланкастер не выдвигал обвинений по поводу личных отношений между королевой и Мортимером, хотя мог бы нажить на таком скандале огромный политический капитал. Летописцы также воздерживались от обсуждения этой темы. Напрашивается вывод, что связь королевы и Мортимера вовсе не была широко и печально известна, оставаясь тайной.

Следуя инструкциям матери, Эдуард III, вернувшийся в Солсбери, написал Ланкастеру письмо, заявив, что, поскольку вдовствующая королева живет по средствам, ее расходы являются ее личным делом, в которое никто не имеет права вмешиваться, за исключением короля. Эдуард также указал, что если Ланкастер оказался отстранен от принятия решений, то виноват в этом сам, потому что не посещал заседания совета; в его отсутствие король, как и подобает, советовался с другими магнатами и прилагал все усилия для поддержания закона и порядка. Опасаясь ареста за подстрекательство к мятежу и пособничество убийцам Холланда, Ланкастер решил не появляться в парламенте.

В день закрытия парламента 31 октября король провозгласил своего брата Джона эрлом Корнуолла, а Мортимера, по настоянию Изабеллы, эрлом Марки. Эдуард лично вручил Мортимеру пояс и шпоры – символы благородного статуса. Титул был новым, Мортимер выбрал его, чтобы подчеркнуть свое господство на землях Валлийской марки. Его возвышение оказалось непосильным испытанием для многих, особенно для Ланкастера.

Отныне Мортимер начал вести себя как король. Утверждалось, что он держался так надменно, что представлял собой удивительное зрелище. От имени короля Изабелла разрешила ему путешествовать с вооруженной свитой. Куда бы он ни направился, его сопровождали сто восемьдесят свирепых валлийских воинов, которые защищали его и устрашали его врагов. При годовом доходе в восемь тысяч фунтов стерлингов (£ 4,9 миллиона) Мортимер жил в роскоши, спал на шелковых простынях и носил дорогие одежды из атласа и бархата.

Изабелла не сделала ничего, чтобы помешать самовозвеличиванию фаворита. Оба отличались алчностью и были полны решимости удержать власть, чтобы и дальше пользоваться привилегиями. Вероятно, Изабелла втайне опасалась, что, если Ланкастер и его союзники захватят короля, она потеряет все. Перед лицом подобной угрозы она все больше полагалась на Мортимера как на своего защитника от враждебных сил.

1 ноября парламент объявил перерыв в работе, намереваясь вновь собраться в Вестминстере. Тем временем Ланкастер занял Винчестер, который находился на пути следования короля обратно в столицу. Изабелла и Мортимер поехали в Мальборо, где Мортимер настоял, чтобы Эдуард III сопровождал его в Винчестер для личной встречи с Ланкастером. Предполагалось, что, если последний откажется сложить оружие, ему предъявят обвинение в государственной измене. Изабелла предупредила сына, что Ланкастер, Кент и Норфолк намерены свергнуть его с престола, и Эдуард согласился отправиться в Винчестер, если Филиппа последует за ним. Когда 3 ноября они прибыли на место, Ланкастер и его сторонники уже покидали город.

21 ноября королевский двор достиг Лондона, где горожане преподнесли Эдуарду и Филиппе множество мясных и рыбных блюд. В ответ на критику Ланкастера Изабелла приказала шерифам прислать королю списки всех, кто нарушил Нортгемптонский статут. Ланкастер отправил к королеве гонцов с просьбой обсудить разногласия на заседании совета в полном составе. Изабелла в свою очередь заявила, что Ланкастер оскорбил короля и что теперь только его полное подчинение может быть приемлемым разрешением конфликта.

Пока Эдуард находился в Вестминстере, прибыли послы от Филиппа VI с требованием, чтобы английский король принес оммаж за свои континентальные владения, как предписывал обычай при восшествии нового монарха на французский трон. Изабелла категорически воспротивилась. «Мой сын, который является сыном короля, никогда не принесет оммаж сыну графа»[318], – заявила она. Тогда Филипп VI конфисковал доходы Гаскони, что встревожило английских магнатов, которые посоветовали королеве действовать осторожно. Англию раздирали внутренние противоречия, и вступать в войну с Францией было бы крайне неразумно.

В декабре Кент и Норфолк направили циркулярное письмо лордам и епископам, в котором обвиняли короля в нарушении Великой хартии вольностей и коронационной клятвы и призывали адресатов собраться в соборе Святого Павла, чтобы обсудить дальнейшие действия. На самом деле это был всего лишь предлог для очередной атаки на Изабеллу и Мортимера. В том же месяце весть о письме Кента дошла до Изабеллы, находившейся в Глостере. Она заставила сына отправить в Лондонский Сити послание с предвзятым изложением конфликта с Ланкастером и мольбой о помощи в борьбе с врагами. Однако архиепископы Кентерберийский и Йоркский симпатизировали Ланкастеру, а Миофам посмел выступить с проповедью против Эдуарда III в соборе Святого Павла. На следующий день недовольные лорды собрались там и принялись обстоятельно обсуждать, что делать дальше.

21 декабря письмо короля зачитали в Гилдхолле, побуждая горожан заявить о преданности монарху и призвать обе стороны воздержаться от применения силы до обсуждения вопроса в парламенте. Два дня спустя архиепископ Миофам отправил Эдуарду резкое письмо, в котором пригрозил Изабелле и Мортимеру отлучением от церкви. Именно это письмо, а также слухи о том, что Ланкастер с войсками движется к Лондону, спровоцировали гражданский конфликт.

29 декабря Эдуард III объявил Ланкастеру войну. Мортимер в это время находился вместе с королем в Вустере. 1 января 1329 года королевская армия покинула Уорик и направилась к замку Кенилворт – одному из опорных пунктов Ланкастера. Однако гарнизон отказал королю в доступе, что считалось непростительным актом оскорбления величества (lèse-majesté).

Ланкастер находился в Лондоне. Его целью было захватить короля и отстранить Изабеллу и Мортимера от власти за заключение ненавистного мира с Шотландией. В течение суток под его знамена встали шестьсот человек. Тем временем войска Мортимера опустошили земли Ланкастера и захватили город Лестер, что оказалось мощным сдерживающим фактором, вынудившим союзников покинуть мятежного эрла. Когда Ланкастер двинулся на север, чтобы встретиться с королевской армией, то осознал, что дальнейшее сопротивление бесполезно. После того как Норфолк и Кент переметнулись на сторону короля, Ланкастер понял, что проиграл и должен примириться с Эдуардом, а главное – с Изабеллой и Мортимером. Другой причиной столь резкой смены курса, возможно, было осознание того, что он теряет зрение.

В Бедфорде Ланкастер спешился, преклонил колени перед королем, Изабеллой, Мортимером и всей их армией и сдался, поклявшись на Евангелии, что впредь не причинит вреда ни «нашему господину королю, [ни] своим госпожам королевам, ни великому или малому члену совета»[319]. Благодаря посредничеству архиепископа Миофама, Ланкастер сохранил жизнь и свободу, но получил приказ выплатить штраф, равный стоимости половины его земель. Его также лишили всех должностей, за исключением должности сенешаля Англии. По сути, Мортимер и Изабелла сокрушили Ланкастера, и с тех пор он играл лишь второстепенную роль в государственном управлении.

Несколько сторонников Ланкастера бежали во Францию. Остальных наказали конфискацией имущества или обязали поддерживать мир под угрозой крупного штрафа. Изабелла и Мортимер проявили поразительное милосердие, впоследствии отменив большинство наказаний и простив штрафы – даже Ланкастеру.

В феврале французские послы привезли последнее требование Филиппа VI к Эдуарду III принести оммаж. Предвидя последствия очередного отказа и не желая рисковать, Изабелла подавила свою гордость. Послам сообщили, что король все-таки прибудет во Францию, и отправили их домой с богатыми дарами. Однако было решено, что Эдуард принесет лишь ограниченный оммаж без ущерба для возможных будущих притязаний на корону Франции.

В том же месяце, в Элтеме, Изабелла назначила Мальтраверса управляющим двором короля. В марте двор переехал в Гилфорд, где разместился в замке Изабеллы и прилегающем к нему дворце. Там король устроил двухдневный турнир, после которого Мортимеру, по настоянию королевы, вручили дорогие подарки в награду за победу над Ланкастером.

16 апреля в Уоллингфорде королеве Филиппе пожаловали доходы от нескольких поместий и тысячу марок (£ 470 тысяч) в год на содержание ее двора до тех пор, пока ей не предоставят более щедрое обеспечение. Вероятно, Изабелла пыталась успокоить Эдуарда, возмущенного тем, что его жена не получала достаточно средств. Другой возможной уступкой было позволение другу Эдуарда, сэру Уильяму де Монтегю, «остаться на всю жизнь при короле с двадцатью вооруженными воинами»[320], о чем Изабелле и Мортимеру предстоит в будущем пожалеть. Монтегю, умный и благородный мужчина двадцати восьми лет, состоял в свите, сопровождавшей принца Эдуарда во Францию, и быстро завоевал его расположение. Их дружбу могла разорвать только смерть.

В мае Эдуард попрощался с Филиппой, Изабеллой и Мортимером в Кентербери, подарив перед расставанием Филиппе корону. Затем он отплыл во Францию, назначив Джона Элтемского номинальным хранителем королевства. 6 июня молодой король, облаченный в расшитую леопардами мантию из багряного бархата и золотую корону, принес оммаж Филиппу VI в соборе Амьена. Отношения между монархами были сердечными, однако «друзьями они были только внешне»[321].

Во Франции Эдуард испытывал смущение из-за непристойных сплетен о матери и Мортимере, а сопровождавший короля епископ Бергерш был встревожен слухами о том, что Филипп замышляет похитить Эдуарда, и настаивал на немедленном возвращении домой. Их отъезд был настолько поспешным, что Эдуард не успел должным образом попрощаться с французским монархом. Король прибыл в Англию 11 июня и присоединился к Изабелле и Мортимеру в Кентербери, где узнал, что Роберт Брюс скончался и ему наследовал пятилетний Давид II.

Филиппа встретила Эдуарда «с превеликой радостью»[322], когда он воссоединился с ней в Виндзоре два дня спустя. Следом прибыли Изабелла и Мортимер. 20 июля на пышной церемонии король – явно по настоянию Изабеллы – преподнес Мортимеру дорогие украшения. Через восемь дней двор отправился в Уэст-Кантри[323], чтобы присутствовать на свадьбах еще двух дочерей Мортимера, выходивших замуж за наследников Норфолка и Пембрука. После поражения Ланкастера Норфолк примирился с Изабеллой и Мортимером. Женитьба сына Норфолка на Беатрисе Мортимер и его присутствие на свадьбе демонстрируют стремление снискать расположение королевы и фаворита. Для Мортимера брачный союз с королевским домом стал вершиной успеха.

2 сентября Изабелла назначила Мортимера наследником нескольких своих владений и передала своим душеприказчикам контроль над доходами от Понтье на три года после своей смерти. Ранее она оформляла подобные документы только один раз – перед рождением первого ребенка. Как известно, в то время Изабелла не болела. Эти обстоятельства дали основания предполагать, что она носила ребенка от Мортимера и принимала осторожные меры на случай, если не переживет роды. Рождение внебрачного ребенка у королевы вызвало бы скандал во всем христианском мире, предоставив ее противникам возможность нажить политический капитал. Это запятнало бы репутацию короны и унизило юного короля. Если Изабелла действительно была беременна, то смогла сохранить свое положение в тайне; однако доказательств, подтверждающих эту теорию, недостаточно.

В сентябре Эдуард, Филиппа и Изабелла гостили в замке Беркли – спустя два года после гибели Эдуарда II. Они направлялись в замок Вигмор, куда прибыли 4 сентября, чтобы присутствовать на грандиозном празднике Круглого стола и турнире, которые Мортимер устроил в честь бракосочетания дочерей. Сам Мортимер принял участие в турнире в образе короля Артура, провозгласив себя потомком легендарного короля Брута. Изабелле, должно быть, понравился праздник, поскольку она питала особую любовь к легендам об Артуре. Маловероятно, что она исполняла роль королевы Гвиневры, как утверждают некоторые источники, поскольку это привлекло бы нежелательное внимание к ее незаконным отношениям с Мортимером.

К этому времени Эдуарда все больше тревожило безудержное честолюбие Мортимера. Король был обеспокоен тем, что решения, принимаемые от его имени, не отражали его собственных желаний, а иногда прямо противоречили им. Будучи несовершеннолетним, Эдуард мало что мог изменить, тем не менее 12 сентября он отправил Уильяма де Монтегю в Авиньон, чтобы тот поговорил от его имени с папой римским. Монтегю получил личную аудиенцию у Иоанна XXII, и они договорились, что, если Эдуард напишет своей рукой «Pater Sancte» («Святой отец») внизу письма, понтифик поймет, что письмо пришло от самого Эдуарда, а не от Изабеллы или Мортимера.

Кент, который «по делам короля»[324] также находился в Авиньоне, сообщил папе Иоанну, что Эдуард II еще жив. Кент заявил о намерении освободить низложенного короля. По словам эрла, доминиканский монах «вызвал духа»[325], который заверил его, что бывший король не погиб. Согласно «Хронике Ланеркоста», этим монахом был не кто иной, как Стивен Данхевед, доминиканец, пытавшийся спасти Эдуарда. Кент, вероятно, был одним из магнатов, которые тогда поддерживали Данхеведа, и можно предположить, что Данхевед снова к нему обратился.

Кент был убежден, что история монаха была правдивой. Она придавала достоверность широко распространенным слухам о том, что Эдуард выжил. Кента, по-видимому, мучили угрызения совести из-за того, что он предал брата; он хотел верить, что Эдуард жив, и ухватился за шанс исправить причиненное зло. Позже он утверждал, что папа римский дал ему благословение и «поручил приложить все усилия и усердие для освобождения Эдуарда», пообещал моральную и финансовую поддержку; но Иоанн XXII впоследствии отрицал это[326].

В Париже, по пути домой в Англию, Кент встретился с Генрихом де Бомоном и Томасом Росселином, еще одним изгнанником из числа сторонников Ланкастера, и обсудил с ними реставрацию Эдуарда II. Они пообещали связаться с шотландским эрлом Мара, чтобы организовать вторжение на северо-восточное побережье Англии. Этот амбициозный план имел мало шансов на успех. Затем Кент вернулся в Англию, чтобы заручиться дополнительной поддержкой.

Когда он прибыл, два монаха сообщили ему, что Эдуард II живет в Корфе, и предложили посредничество. Кент отправил их в Корф убедиться, что Эдуард все еще там. Они доложили, что, по словам деревенских жителей, короля держат в замке в плену. Они поднялись в замок и встретились с двумя членами гарнизона, Джоном Деверилом и Бого де Баюзом. Те не отрицали, что Эдуард находился в замке, но заявили, что монахи не смогут с ним поговорить. Однако стражники разрешили гостям войти ночью в тускло освещенный зал и понаблюдать издалека за высоким мужчиной, сидевшим за обеденным столом на возвышении; по мнению монахов, он был очень похож на Эдуарда II.

Рассказ монахов укрепил решимость Кента освободить Эдуарда и перевезти его в собственный замок в Арунделе в графство Суссекс. Он написал Деверилу и Баюзу, требуя встречи с пленником. Не получив ответа, он поспешил в Корф и предложил Деверилу взятку, настаивая, чтобы его проводили в покои брата. Однако ему решительно отказали. Тогда Кент написал Эдуарду письмо, в котором изложил план его освобождения, и попросил стражников передать послание узнику.

В сентябре король Эдуард вновь заявил о себе, назначив на пост казначея своего человека вместо ставленника Мортимера; по рекомендации Монтегю он также повысил в должности Томаса Гартона, сделав его финансовым ревизором двора, и доверил хранение Малой печати своему бывшему наставнику и верному секретарю Ричарду де Бери. Поскольку в июне 1330 года Бери все еще называли «дорогим клерком» Изабеллы, королева, должно быть, была рада этому назначению и, возможно, сама предложила его.

В октябре двор был в Данстейбле на турнире, длившемся четыре дня, а затем отправился в Кенилворт, где оставался до 3 января 1330 года, то есть необычайно долго, что, предположительно, объяснялось потребностью Изабеллы в уединении. Летописец Жан Лебель позже сообщил о ходивших в то время слухах, будто «королева-мать беременна и в отцовстве больше всех подозревают лорда Мортимера. Слух распространялся со скоростью лесного пожара, пока не достиг молодого короля». Высказывалось предположение, что Изабелла тайно родила ребенка от Мортимера во время длительного пребывания в Кенилворте[327]. 3 декабря Мортимер ненадолго посетил свои владения на землях Марки. Существует версия, что он забрал ребенка с собой и оставил младенца на попечение кормилицы в замке Монтгомери недалеко от Клана – одного из мест, которые он посещал[328]. В апреле следующего года Изабелла передала свои права на замок Монтгомери Мортимеру.

Тайна окутывает эффигию рыцаря в приходской церкви Монтгомери. Предполагается, что могила принадлежит правнуку Роджера Мортимера, сэру Эдмунду Мортимеру, который поддерживал борца за свободу Уэльса, Оуайна Глиндура, и погиб во время осады Харлеха между 1409 и 1411 годами. Но хотя Эдмунд родился в законном браке, щит Мортимера на гробнице украшен левой перевязью – знак незаконнорожденности. Согласно одной из теорий, рыцарь был королевским бастардом, возможно, сыном Изабеллы от Мортимера. Однако он также мог быть внебрачным сыном любого из представителей рода Мортимеров XIV века, которые к 1400 году давно были связаны брачными и кровными узами с королевским домом и признавались претендентами на престол.

Если Мортимер покинул Кенилворт с новорожденным ребенком Изабеллы 3 декабря, значит младенец был зачат приблизительно в начале марта. В таком случае королева участвовала в празднествах в Вигморе и Данстейбле, находясь на шестом или седьмом месяце беременности. Бо́льшую часть года она была на виду у публики, и скрыть ее состояние было бы сложно. Женский костюм того времени облегал фигуру или ложился мягкими складками, поэтому беременность на позднем сроке непременно заметили бы, особенно при многолюдном дворе. Таким образом, причиной длительного пребывания в Кенилворте, вероятно, была беременность королевы Филиппы, а не Изабеллы. Филиппа забеременела примерно в сентябре; к концу октября по приезде в Кенилворт она, возможно, испытывала тошноту и усталость, характерные для первого триместра. К тринадцатой неделе такие симптомы обычно проходят, и к Новому, 1330 году Филиппа чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы раздавать подарки придворным в соответствии с рангом: пояса, кошельки и сумки разного качества – для мужчин и броши и флорины – для женщин.

Нет сомнений в том, что к Филиппе не относились как к королеве. Ее коронация откладывалась более двух лет. Она не получила законного вдовьего удела, потому что Изабелла не собиралась от него отказываться. После коронации Филиппы Изабелла неизбежно теряла свой статус, доходы и привилегии. Однако теперь Филиппа ожидала первенца – наследника престола. Было немыслимо, чтобы роды состоялись до ее коронации. Король все больше злился из-за того, как несправедливо обходились с его женой. 12 февраля, чтобы успокоить Эдуарда, Изабелла и Мортимер уступили часть своих земель Филиппе и начали подготовку к ее коронации.

28 февраля в Элтеме король официально созвал приближенных в Вестминстер на коронацию «его дражайшей королевы Филиппы»[329]. В тот день двор отправился в Тауэр, где королевская чета, следуя традиции, должна была остановиться перед церемонией. Оттуда, облаченная в зеленую бархатную тунику и красную, отороченную мехом мантию из парчи с золотыми нитями, в сопровождении дядей Эдуарда – Норфолка и Кента, одетых как грумы, – Филиппа проехала по Лондону верхом сквозь восторженные толпы к Вестминстеру.

Утром в день коронации, которая состоялась в День святого Петра, 4 марта 1330 года, и сопровождалась всеобщим ликованием, Филиппа надела платье и мантию, сшитые из семи отрезов зеленой парчи с золотыми нитями и горностаевой оторочкой, и отправилась в Вестминстерское аббатство в составе процессии. Обряд провел архиепископ Миофам. Королева была почти на шестом месяце беременности, и церемонию, видимо, сократили, чтобы не утомлять ее. Когда Филиппа преклонила колени перед главным алтарем для помазания, на ней были мерцающая туника и мантия из красного и серого самита. Ее скипетр из позолоченного серебра упоминался в описи регалий, хранившейся в аббатстве в 1359 году. Изабелла присутствовала на церемонии, блистая в новых одеждах.

На пир по случаю коронации Филиппа переоделась в пурпурную мантию с золотыми узорами и отделкой из горностая. Вечером она появилась на ужине в другом наряде – из золототканой парчи с меховой накидкой и горностаевым капюшоном.

После коронации Эдуард и Филиппа посетили Виндзор, Гилфорд и Вудсток, а Изабелла и Мортимер отправились в Винчестер, где был созван парламент. Они поселились в замке, поскольку он обеспечивал бо́льшую безопасность, чем дворец Вулвси; ремонт королевских апартаментов, поврежденных пожаром, был завершен до их прибытия.