Когда от посла Каткарта в Лондоне ждали «полнейших сведений» о России, он без устали работал пером и в ожидании распоряжений от менявшихся государственных секретарей, ведавших делами в Северной Европе, – виконта Уэймута, графов Рочфорда, Сандвича, Галифакса и Саффолка – отправлял по почтовым дням и с курьерами пространные депеши (как уже отмечалось, от 80 до 105 депеш в год), копии документов, а также «частные письма» по делам службы. Очевидно, что только для составления беловых вариантов и шифровки депеш на Каткарта непрерывно должен был трудиться штат его миссии, причем именно поверенные в делах, то есть лица, хранящие секреты высокой важности и имеющие доступ к шифрам[1]. Между тем в течение всех четырех лет посольства Каткарта в Россию штат британской миссии в Петербурге был невелик. К моменту прибытия Каткарта в Петербург британскую миссию представляли консул Самьюэл Суоллоу (Samuel Swallow, генеральный консул в 1762–1776 годах), а также ведавший почти год всеми делами миссии Генри Шерли и прибывший за два месяца до Каткарта Льюис Девим[2].

Наиболее полной информацией по вопросам торговли и промышленности обладал консул Суоллоу, регулярно предоставлявший послу обстоятельную статистику торговых дел. После вспышки чумы в Москве в 1770 году именно консул Суоллоу следил за путями доставки товаров, отправляемых в Британию, и о карантинных мерах[1]. Каткарт доверял Суоллоу, характеризуя его как верного короне, умного и уважаемого всеми человека (a servant of the crown, very intelligent in busniss [так!] and much esteemed by everybody here), которому в случае несчастья посол был готов доверить свои дела[2]. В ожидании прибытия посла два сотрудника британской миссии Л. Девим и Г. Шерли не только информировали Лондон о происходящем, но и занимались текущими хлопотами: встречей посла, наймом резиденции, размещением посла, его супруги, их шести чад и многочисленных домочадцев. Когда же посол вступил в свои обязанности, он, по его словам, продолжая ждать от Шерли и Девима сведений, которые они могли почерпнуть из наблюдений, и благодаря своим связям в обществе должен был определить одного из них на «письменную работу». Каткарт опрометчиво предположил, что с остальными задачами миссии он справится самостоятельно: «По состоянию моего дела и порядку отправления онаго вся помощь, коя мне здесь надобна, состоит единственно в копировании и шифровке»[3].

И в этой письменной работе посол решил положиться на Генри Шерли, который, как многие секретари британских посольских миссий второй половины XVIII века, должен был заниматься сугубо технической работой (as a mere machine[4]). Почему Каткарт выбрал Шерли, а не Девима, посол объяснил так: по приезде

сообщил господину Девиму мои инструкции [посла] и мои соображения, посоветовался с ним и с мистером Шерли о предпринимаемых мною первых шагах, от обоих я получил полную поддержку, о чем я сообщал в своей корреспонденции. До получения первой депеши от лорда Уэймута или деловой корреспонденции от министров при зарубежных дворах я понял, что вести здесь дела нужно строго конфиденциально с одним только господином Паниным и что главная помощь, которую в этом мне могут оказать сотрудники, – это помощь пером: из двоих [Шерли и Девима] выбор был очевиден – господин Шерли моложе, мой личный секретарь и доверенное лицо, на него указало правительство, он не только желает трудиться, но и очень подходит господину Панину и всем его друзьям, судя по опыту, что они уже с ним имели[1].

Итак, определив круг обязанностей своего секретаря, доверив ему секретные бумаги и «многие труды» по шифрованию, Каткарт выказал очевидное предпочтение Шерли и не заметил, как во втором сотруднике – Девиме – нажил недоброжелателя.

Генри Шерли (1745–1812), уроженец Савойи и сын британского поверенного в делах при дворе королевства Савойя и Сардиния[2], очевидно, поэтому с детства знавший французский и намеревавшийся пройти все ступени дипломатической карьеры, начал служить в Петербурге еще при Макартни в должности личного секретаря посланника. В XVIII веке обычно дипломатический опыт появлялся после в среднем десятилетия службы на малооплачиваемой позиции личного секретаря или поверенного в делах, поэтому не удивительно, что и после отъезда Макартни Шерли оставался в должности личного секретаря, исполнителя деликатных поручений Макартни[3] и не только его[4]. Вместе с тем после отъезда Макартни из России в мае 1767 года Шерли оказался единственным сотрудником британской миссии, и ему пришлось целый год исполнять службу, никак не соответствующую его скромному посту: Шерли отправился в Москву, наблюдал за открытием Уложенной комиссии, беседовал с княгиней Е. Р. Дашковой, называя ее своим «единственным другом»[5]. Правда, Шерли, и в начале писавший, что собрание «разных народов в Кремле» «ровно никакого значения перед деспотической властью их Государыни» не имеет, к весне 1768 года вовсе разочаровался в Уложенной комиссии, писал о ее «комичности», о том, что в Комиссии «курят фимиам перед идолом тщеславия императрицы», и сравнивал Комиссию с собранием «самых мелких торговцев»[6]. Возможно, недовольство Шерли Москвой и Комиссией обострялось его щекотливым положением: незначительным дипломатическим статусом и острой нехваткой средств на исполнение своей миссии[7]. В апреле 1768 года Шерли писал Макартни о поездке в первопрестольную, где все было страшно дорого, и добавлял: «Никто в таком огромном городе, как Москва, не имеет для выезда меньше четверки лошадей, а вместе с новой каретой, которую я принужден был купить, чтобы добраться до Москвы, все вышло мне по меньшей мере в 600 рублей…» Шерли в том же письме не забывал напомнить, что его положение личного секретаря (private secretary) – незавидное, и просил изменить его статус с приватного секретаря Макартни на статус «молодого человека, которого он в делах своих употребляет» (то есть «дворянина посольства»)[8]. Но изменить статус Шерли было уже не в компетенции Макартни, этим пришлось заниматься послу Чарльзу Каткарту.

До конца июля 1768 года (хотя в Петербург уже прибыл секретарь посольства Девим) Шерли продолжал вести официальную переписку с Лондоном, оповещая о ситуации в России[1]. В частности, 20 (31) июля 1768 года, когда Каткарт плыл в Россию, Шерли отправил в Лондон большую депешу, в которой писал об императрице и ее приближенных, о том, что императрица и Орловы окружили себя осведомителями, что достоверные данные получить трудно, что Орловы сильны, как никогда, что, напротив, К. Г. Разумовский ослаблен отменой гетманства и прочее[2]. Таким образом, летом 1768 года, когда в Петербург прибыли сначала Льюис Девим, а затем и Чарльз Каткарт, Шерли был не только важным связующим звеном между миссиями Макартни и Каткарта, но и самым информированным о событиях в России британским дипломатом, сумевшим обрасти солидными связями в обществе. Это отметил и Девим, который сразу после знакомства с Шерли писал Каткарту из Санкт-Петербурга 27 мая (7 июня) 1768 года, что Шерли ему понравился. Девим добавлял, что даже готов с ним вместе жить «наидружественным и откровенным образом, <…> а сколко я об нем проведать здесь мог, то находится он здесь в преизрядной коннекции, и чаял я, что он и ныне еще приятен и полезен быть может», если изменит свое положение личного секретаря на статус дворянина посольства[3]. В дружеском письме дипломатическому представителю Британии в Гамбурге Ральфу Вудфорду (Ralph Woodford), знающему семью Шерли, Девим сообщал в июле 1768 года, что Шерли – «поистине молодчик, любви достойной, он гораздо манернее и обходителнее отца своего, а толщиною и вышиною в него»[4].

Несмотря на эти рекомендации, Каткарты по приезде отнеслись к Шерли с подозрением, Шерли даже жаловался своему бывшему шефу Макартни, что «лордша Каткарт его не жалует», хотя посол понимает, что он нужен, и готов после отъезда Девима испросить ему пост секретаря с окладом 300 фунтов стерлингов в год[1]. Так и случилось, Шерли не только стал секретарем посольства при Каткарте, но в конце концов заслужил «дружбу» и лорда, и его супруги[2]. Недостаточность жалованья Шерли Каткарт восполнил, предоставив ему жилье и стол в своей резиденции.

Шерли как поверенный в делах продолжал работать с Каткартом до своего отъезда из России, он не только шифровал посольские депеши, но и продолжал пользоваться своими «коннекциями» для получения текущих новостей и передачи их послу[1].

Отправленный Каткартом в Лондон на время[1], Шерли, однако, в Россию не вернулся: он был назначен секретарем Джорджа Питта в посольство в Испании[2]. Но в ноябре 1770 года (то есть спустя десять месяцев после отъезда Шерли!), Каткарт все-таки добился через Панина выплаты для Шерли «обычного подарка» отъезжающему члену миссии в размере 600 рублей[3], что лишний раз показывает ответственность и расположение Каткарта к уехавшему секретарю и поверенному в делах[4].

Вторым сотрудником миссии, прибывшим в Россию в более высоком, чем у Шерли, статусе секретаря посольства, был Льюис Девим (Lewis De Visme, 1720–1776)[5]. Он был сыном гугенота-эмигранта, ставшего преуспевающим английским коммерсантом, и, кажется, его брат продолжал заниматься торговыми делами. Не очень лестную характеристику дал Девиму после разговора с ним в Лондоне в сентябре 1769 года граф И. Г. Чернышев: «Он изрядной человек, но не из того дерева, из которого делают министров, а особливо у такого двора, как наш, ибо кроме того, что он поп и ходит здесь в рясе, из очень незнатных людей, имея и теперь брата купцом…»[6]

Девим – хотя и человек незнатного происхождения, но, в отличие от Шерли, состоятельный и не «молодчик» (Шерли было 23 года, а Девиму уже 48). До назначения в Россию Девим в 1765–1767 годах был секретарем британского посольства в Мадриде; затем он оказался в Петербурге в мае 1768 года, чтобы подготовить приезд Каткарта, и, как отмечалось выше, по приезде был удостоен милостивого приема у императрицы, что, с точки зрения не столько его происхождения, сколько его невысокого дипломатического статуса, считалось исключительным[1]. Как и Шерли, он постепенно оброс «дружескими связями» – стал общаться с Орловыми, З. Г. Чернышевым, А. П. Шуваловым[2] и даже совершил с Шуваловым вояж в Москву. Однако Каткарт жаловался в частном письме от 12 (23) мая 1769 года государственному секретарю лорду Рочфорду, что Девим для него был бесполезен, ибо не делился с Каткартом ни своими впечатлениями от посещения в столице домов, куда посол не был вхож, ни содержанием разговоров, которые там ведутся. Кажется, Каткарт начал подозревать Девима и в излишнем интересе к своим секретным депешам, а также в интригах и даже возможном предательстве: выяснилось и то, что Девим интересовался у Шерли донесениями Каткарта, которые Шерли шифровал, но Девиму не показывал. Письмо Каткарта государственному секретарю графу Рочфорду от 12 (23) мая 1769 года примечательно тем, что не только содержит жалобу на Льюиса Девима, имевшего сильных покровителей в Лондоне, но и показывает характер работы британского посла с членами его миссии. Приведем перевод большей части этого послания, извиняя Каткарта за его многословие:

…господин Девим, пробывший при посольстве некоторое время без видимой цели, получивший отличные рекомендации в письмах лорда Уэймута и имеющий хорошую деловую репутацию, был здесь недопонят и заподозрен в некоторых коварных планах. Как только я узнал об этих подозрениях, я тотчас их опроверг, но я ничего не смог сделать <…> узнав о предпочтениях, которые даны [российским] правительством господину Шерли. Я был уверен, что из двоих [Девима и Шерли] господин Панин предпочтет Шерли как человека, которому может поверять секреты.

Когда я вошел к Шерли, чтобы передать ему письма и бумаги для шифрования и расшифровки, он спросил меня, позволено ли было мистеру Девиму, когда тот входит в его комнату и застает его за копированием, читать эти бумаги. Я ответил ему, что мои бумаги под его [Шерли] ответственностью и не должны передаваться никому, и что, если у меня будет что-то, чтобы показать мистеру Девиму, я сам это сделаю, и если ему [Девиму] любопытно посмотреть мои бумаги, то мистер Шерли может направить его ко мне. При первой возможности Шерли так и поступил, но мистер Девим никогда не обращался ко мне. Поэтому мне не показалось правильным просить его копировать бумаги, в которых я сохранял свои секреты, или передавать их через него. Но чтобы показать, что у меня нет недоверия к мистеру Девиму и что я хочу воспользоваться преимуществами его опыта, я показал ему все письма, которые имел возможность ранее отправить с моим слугой Флинтом и с курьером Роувортом. Правда, с того момента он не видел ни одного моего письма, и вот почему. За день-два до того, как я отправил те письма, я сообщил ему, что от меня просят сведения по некоторым вопросам и особенно о внутренней жизни этого двора; я спросил, может ли он что-то сообщить мне на этот счет, поскольку он проводит много времени в ином, чем я, окружении. Он ничего полезного не сообщил. Я пришел к заключению, что, если в течение нескольких месяцев мистер Девим не сделал никаких наблюдений, о которых стоило сказать, или не захотел ими со мной поделиться, для меня тоже нет никакой пользы сообщать ему о предпринятых мною шагах и о секретах этой миссии.

Так все могло и оставаться без изменений и без объяснений, если бы мне не сообщили, что стало заметно, как на публике мистер Девим ведет себя со мною по-особенному сдержанно и отстраненно. Узнали также о пересудах и спекуляциях по этому поводу в компании, которую Девим часто навещал. Через конфиденциальные контакты я получил немедленный запрос (instant ministerial), известно ли мне, что мистер Девим был очень откровенен там-то и с тем-то, по моему ли желанию он так ведет себя, насколько я ему доверяю и ведет ли он отдельную переписку с моим двором и с министрами при других дворах.

Я ответил, что я слишком высоко ценю установленные мною здесь связи (channels), чтобы желать что-то изменить, что по службе (ministerialy) я не доверяю мистеру Девиму, но он живет в моем доме, и это является доказательством того, что мы остаемся друзьями, что я не думаю, что он ведет отдельную переписку (разве что со своими друзьями), что я доподлинно не знаю, где он проводит досуг, но верю, что он человек чести и, если он посещает компании, в которые я не вхож, это происходит исключительно из желания познакомиться с первыми персонами двора, а они составляют о нем мнение на основании его разговоров.

Я заранее предупредил его [Девима] об этих подозрениях и объяснил, что могло стать поводом для их появления и какими могут быть последствия. Наконец я понял необходимость прямого с ним разговора. Я был уверен, что, сколь бы ни заслуживали неверного толкования обществом и министрами императрицы его намерения, опасно само появление подозрений. Я полагал, что будет лучше и для нашей службы <…> и для него <…> чтобы он службу здесь не продолжал (по описанным выше резонам). <…> Если его отзыв поддержат, это даст ему возможность с помощью друзей сделать ради своего блага выводы, и что бы он ни думал, я не буду жаловаться, но, напротив, здесь и в Лондоне продолжу отдавать ему должное и непрестанно выражать надежду на его успех, от всего сердца желая ему блага. Я должен признать, что он без труда принял мой совет и, казалось, был полностью удовлетворен тем письмом, которое я направил Вам, милорд [Рочфорд], с русским курьером. С этого времени на публике я сохранял к нему учтивое отношение. В надежде, что и он тоже откроется мне, я как-то поделился с ним некоторыми неизвестными здесь сведениями о Швеции, но он никогда так и не сказал мне ничего, касающегося его знакомых, его самого или меня, и только показал Ваше, милорд, письмо с сообщением о его отзыве, подписанном королем, а на другой день спросил моего мнения относительно его поездки в Москву с графом Шуваловым. Позднее, как было замечено, он вел себя на публике так же отстраненно, будто мы не знакомы или я ему неприятен. <…>

Мистер Девим, общаясь с графом Орловым, графом Шуваловым, графом Захаром Чернышевым, день ото дня с ними сближался. Однажды ночью на публичном маскараде, когда императрица присела у карточного стола, один из вышеупомянутых людей отошел и вернулся с мистером Девимом, они с ним говорили некоторое время, и императрица внимательно прислушивалась, но не вступала в разговор, о чем мне многие, кто присутствовал, сообщили как о чем-то экстраординарном. Позднее мне официально (ministerialy) сказали, что на господина Девима здесь смотрят как на ловкого и плутоватого итальянского интригана, что австрийская партия и враги господина Панина начали действовать по новому плану и предполагается, что мистер Девим их советчик и их единственный глава, что он уезжает из этой страны, исполненный гнева на меня и на дружественных мне дипломатов. <…> Хотя мистер Девим не высказал мне благодарности за то, что я взял его сюда (а это было бы мне особенно приятно), и неблагоразумно игнорировал мои предупреждения относительно его связей и видимости того, что он проворачивает какие-то дела, чего не может и не должен делать, я верил, что он человек вполне разумный, чтобы не строить планы, которые по своей природе и по тому, кто ими руководит, не соответствуют системе его собственной страны и в особенности Вашим, милорд, пожеланиям, [а также, что он] человек чести и не представит никого в ложном свете.

По поводу его последнего желания [поехать в Москву] я собирался у него спросить, когда он намеревается отправиться, и когда он не позволил мне задать вопрос о его московском путешествии, я почел за лучшее не высказывать ни малейшего возражения из опасения вызвать настоящий повод для недовольства мною и моими друзьями относительно его контактов. Поэтому я сказал ему, что это совершенно правильно, будучи здесь, не упустить случая посмотреть Москву, имея возможность отправиться туда с зятем губернатора[1]. Граф Панин сказал мне однажды, что ожидал господина Девима, так как имеет для него подарок, соответствующий этикету, и еще кое-какой дополнительный подарок, но узнал, что тот отправился в Москву. Я ответил, что принял в этом участие и объяснил свои резоны, которые он весьма одобрил. Затем я сказал <…> что мне жаль, что есть повод сомневаться в его намерениях, но я верю, что он человек слишком честный и разумный, чтобы я мог предположить хоть долю правды в касающихся его подозрениях <…>. Граф Панин, который является самым благородным в мире человеком, выразился более жестами, чем словами, что нехорошо и неправильно, когда министр такого уровня утрачивает понимание своих принципов, но что он верит, что господин Девим является человеком неоднозначным <…> и что он [Н. И. Панин] может меня заверить, что предпринял весьма серьезные шаги, чтобы <…> оказаться мне полезным. Все это он объяснил мне жестами, и я понял, что после моего приезда он был с Девимом только единожды, что после его возвращения из Москвы он будет рад увидеть его, чтобы исполнить приказание императрицы и передать ему разрешение на отъезд.

Милорд знает, что мы живем в мире подозрений, но я из тех, кто предпочел бы быть обманутым, чем постоянно подозревать, но это не касается случаев, когда речь идет не обо мне, а о службе королю, в особенности о пожеланиях короля относительно этой миссии. Я не думаю, что у меня есть право скрывать то, что мне известно <…> и я бы Вас не затруднял, так как моим принципом и как участника переговоров, и как частного человека является миролюбие. Я сожалею, но мне не кажется правильным показать г. Девиму содержание этого письма или рассказать ему о письме. Я удовлетворяюсь сознанием того, что оказал ему здесь очень хороший частный прием и заключаю, желая, чтобы Ваше, милорд, превосходное знание его характера не позволило поверить в его способность совершать по-настоящему неверные поступки <…> и не может быть лучшего места для него, чем в Вашем сердце.

Я должен также добавить, что господин Панин говорил о мистере Шерли с большой приязнью, спрашивал, сколько получает мистер Девим и сколько мистер Шерли. Я ответил, что как у поверенного в делах у него [Шерли] примерно столько, сколько у временно исполняющего обязанности здесь, но не по регламенту, а по желанию короля, пока не появится возможности обеспечить его [должностью].

По понятным причинам я хочу предупредить Вас, милорд, о том, чтобы граф Чернышев, с которым, как думают, мистер Девим мог связываться <…> не знал о содержании этого письма[1].

Весной 1769 года отъезд Девима был отмечен в КИД «подарком» в 600 рублей, приличествовавшим дипломатам его уровня (такой же «подарок» в 1770 году получит и Шерли)[1]. Наконец, 2 (13) июня 1769 года Каткарт сообщил, что представил Девима великому князю и императрице перед его отъездом в Англию. Правда, в приложении к депеше Каткарт добавил, что все еще опасается, что Девим и не собирается в Англию, хотя граф Панин уже подарил ему прощальные подарки, включая табакерку от императрицы, и сообщил Девиму, что тот уже не принимается как секретарь Британского посольства[2]. Каткарт продолжал до самого отъезда Девима сомневаться, что не сможет от него отделаться[3]. Впрочем, все подозрения Каткарта в отношении Девима в Лондоне, кажется, не были приняты во внимание, и в декабре 1769 года Девима назначили полномочным министром при курфюрсте Баварии, посчитав, что его повышение в дипломатическом ранге возможно благодаря предыдущей службе в России[4]. Вероятно, у Девима, действительно, в Британии были серьезные покровители, на что намекал и Каткарт.

После отъезда Девима и Шерли британский посол столкнулся с отсутствием профессиональных служащих своей миссии, а потому секретарями британской миссии в Петербурге стали доверенные слуги посла: его «камердинер» Джеймс Шо (James Shaw)[5] и «слуга» Уильям Флинт (my serf Flint, май 1769 года)[6]. Некоторое время депеши, отправляемые из Петербурга, даже пришлось шифровать «надежному человеку из семьи»[7]. Вероятно, этим человеком был наставник детей посла Уильям Ричардсон. Ричардсон не только занимался с детьми Каткартов, но, как упоминалось выше, стал глазами и ушами посла, особенно в ситуациях, когда посольская чета была ограничена правилами дипломатического этикета.

Своя роль во время миссии Чарльза Каткарта в Россию выпала и леди Джин, помогавшей супругу в подготовке корреспонденции[1], делившейся впечатлениями и даже замещавшей мужа в щекотливых ситуациях на церемониальных приемах[2]. Хотя исследователи британской дипломатии и упрекают Каткарта за небрежность с шифрами и за то, что он был недостаточно осторожен с государственными секретами[3], но очевидно, что только с супругой он мог быть откровенен и с ее мнением считался, а она платила ему всемерной поддержкой.

«Нервом» всей петербургской миссии была курьерская служба. С курьерами приходили не только официальные шифрованные депеши с распоряжениями лондонского кабинета, но и частные письма с родины, а потому прибытие курьера встречали с радостью, а к моменту отправления курьера всегда возникали спешка и нервозность[1]. Вместе с тем курьеры (messengers) стоили больших денег, поэтому основная часть корреспонденции отправлялась по почте и, соответственно, могла на длинном, около месяца, пути из Петербурга в Лондон по суше через разные дружественные и соперничавшие государства неоднократно перлюстрироваться. На петербургском почтамте, судя по всему, вся корреспонденция иностранных миссий перлюстрировалась и копии направлялись в Коллегию иностранных дел (хранятся ныне в фонде Перлюстрации (Ф. 6) АВПРИ). Объем перлюстрации впечатляет[2], правда, обе стороны превосходно знали о ней и могли в открытой (незашифрованной) части послания писать вовсе не ту информацию, что в зашифрованной (особенно это касалось характеристик императрицы). В надежность своих шифров члены британской миссии верили[3] и, действительно, то ли шифры были слишком сложными, то ли отношения с Британией не вызывали беспокойства, а расшифровка требовала привлечения дорогостоящих специалистов из Академии наук[4], депеши Чарльза Каткарта, отправлявшиеся через почтовые службы, так и остались в Коллегии иностранных дел нерасшифрованными и представляют собой листы, преимущественно покрытые цифирью. Перлюстрировалась и почта, которую доверяли русским курьерам, и о ней знали наверняка, что будет прочитана[5].

Иная ситуация – с британскими курьерами, имена которых обычно указывались в текстах депеш, а на оборотах помечалось время следования от дня отправки до дня и часа получения. О надежности курьеров говорит то, что копии перевозимой ими корреспонденции так и не попали в «черные кабинеты» русских чиновников, где перлюстрировалась почта.

19 (30) сентября 1768 года, судя по всему, первым курьером с посланием Каткарту от лорда Уэймута был отправлен мистер Роуворт (Roworth), который «находился в пути месяц и четыре или пять дней, и за это время побывал в Вене, дважды в Берлине и затем» прибыл в Петербург 24 октября с «множеством писем» (дневник леди Каткарт от 25 октября 1768 года ст. ст.). Тот же курьер отвез письма Каткарта назад.

6 (17) октября, еще до прибытия Роуворта, Каткарт отправил в Лондон курьером своего «верного и доброго домашнего слугу» Уильяма Флинта, тот проехал через Гаагу[1], и, недолго пробыв в Англии, вернулся в Петербург 15 (26) ноября 1768 года.

Еще один доверенный человек – камердинер Каткарта Джеймс Шо был послан в Лондон с большим пакетом писем и бумаг в мае 1769 года (доставил 2 (13) июня) и вернулся 3 (14) августа с ответом государственного секретаря и пакетами частной переписки (отбыл из Лондона 28 июля 1769 года)[1]. Джеймс Шо спешил, преодолев путь всего за 18 дней, и удивил всю семью, когда неожиданно явился с дороги к ужину в резиденцию на Каменном острове. Еще не зная о том, что в пути находится Джеймс Шо, когда Лондону, вероятно, потребовалась дополнительная информация о ходе русско-турецкой войны, 6 июня 1769 года из Британии к Каткарту был отправлен курьер Лам (Lambe), который с августовской корреспонденцией от Каткартов вернулся в Лондон 18 сентября. В конце 1770 года из Петербурга был отправлен курьер Ланг (Laing), прибывший с ноябрьской депешей (от 14 (25) ноября) в Лондон 13 января 1771 года; 28 июня 1771 года из Петербурга отправился курьер Хайнд (Hind), передавший в Лондоне депеши Каткарта 23 июля 1771 года, наконец, 19 мая 1772 года были отправлены депеши в Лондон с курьером Хейем (Hay) и получены там 10 июня.

Все эти данные свидетельствуют, во-первых, о сроках доставки корреспонденции (ответа из головного офиса на запрос посла приходилось ожидать не менее двух месяцев), во-вторых, что настоящий курьер был редким подарком для дипломатической миссии, и с ним могла отправляться особо секретная и нешифрованная информация.

Впрочем, Каткарт пользовался и иными способами доставки своей корреспонденции: с капитанами (купеческих и королевских судов, отплывающих из Кронштадта)[2], с доверенными соотечественниками, отбывающими из Петербурга (доктором Димсдейлом в марте 1769 года, с Генри Шерли в январе 1770 года, с Джоном Элфинстоном в сентябре 1771 года), наконец, совсем сложными путями через представителей петербургской компании (к примеру, с Риггом и Самингом, направлявшимся в Голландию, пакет доставлен был до Гааги, а из Гааги через английского дипломата и корреспондента Каткарта сэра Джозефа Йорка отправлен в Лондон в начале 1772 года) или до Копенгагена через российского «экспресс-курьера», доставлявшего корреспонденцию к российскому послу в Дании М. М. Философову, далее со слугой некоего мистера Маттиаса в Гаагу к Джозефу Йорку, а далее экспрессом в Лондон[3].

***

Итак, в конце 1760‑х – начале 1770‑х годов британская дипломатическая миссия в Петербурге еще не располагала ни значительным штатом, ни сетью информаторов. Основная нагрузка в получении и передаче сведений о происходящем в России ложилась на самого посла, а почта, курьерская служба и система шифров позволяли не только регулярно, но и по возможности быстро доносить до адресатов собранные сведения.

Хотя в начале посольства Чарльза Каткарта его миссию было решено усилить, ее штат составили лишь два сотрудника, главный труд – поиск информации, переговоры и составление депеш – все равно ложился на посла.

Имел ли Каткарт достаточно прозорливости и навыков, чтобы вступить в сложную политическую игру с такими сильными партнерами, как императрица Екатерина и граф Панин? Очевидно, что опыта и навыков игры в дипломатическом «театре» ему не хватало. Он не готов был пускаться в хитрости и не умел строить коварных планов.

Очевидно и то, что Каткарт сделал все возможное, чтобы оказаться полезным своему отечеству и, как он надеялся, отправляясь в Россию, «вести полезную жизнь, которая принесет ему удовлетворение и славу». И, вероятно, то была не его вина, что он во многом проиграл и не сумел побороть всех течений, ему не сопутствовавших.

Изучая подробности миссии Ч. Каткарта, важно помнить, что, радуясь победам и печалясь о неудачах, посол был окружен в Петербурге теми, кто его поддерживал, хотя и приносил немало беспокойств, – его многочисленной семьей. Какую роль сыграла семья посла в реализации его миссии, была ли она поддержкой или обузой дипломата? Какие далекие от международной политики вопросы вставали перед английской семьей в Петербурге и как они решались? В чем состояло счастье посольского семейства, и как Каткарты переживали свои драмы и трагедии? Об этом речь пойдет далее.