Посольство Чарльза Каткарта было отмечено рядом важных визуальных демонстраций особых отношений России и Британии. Прежде всего, эти демонстрации находили выражение в этикетной и церемониальной сферах. Придворные и сами Каткарты внимательно следили за тем, как посла и его супругу заметит и каким жестом поприветствует императрица на прогулке, во дворце или в театре, куда за стол императрицы их посадят и прочее.

Первенство британского посла перед прочими дипломатами (Каткарт – единственный имел ранг посла!), аккредитованными при петербургском дворе, было закреплено особым местом, которое отводилось Каткарту на официальных и частных застольях императрицы: он занимал place d’honneur справа от Екатерины II (слева место занимал великий князь Павел Петрович) и лишь единственный раз уступил свое почетное место, когда Петербург осенью 1770 года посетил принц Генрих Прусский. Примечательно, что на этот раз лорд-посол предпочел вообще обедать не за императорским столом, а в галерее, беседуя с графом Н. И. Паниным, но место за столом императрицы сохранила леди Каткарт[1]. В придворном церемониале это означало, что справа от императрицы «почетное место» занял принц крови державы, с которой (в отличие от Британии) уже с 1764 года существовал союзный договор, но и Каткарт не допустил, чтобы во время застолья Британия в его лице оказалась не на «первых ролях».

Важными знаками служили для Каткарта и жесты, которые в отношении иностранного дипломата императрица делала впервые: пригласила в Эрмитаж в свой ближний круг и показывала свой кабинет и картины (7 февраля 1769 года, описание см. в приложении 1, с. 346–348, 417–421), посетила резиденцию иностранного посла сначала в маске (инкогнито), а затем и открыто (1769, 1770 годы – об этом далее).

Испытанием для миссии Ч. Каткарта и в целом для демонстрации российско-британского сближения стало и нарушение договоренности о равном посольском статусе глав миссий двух стран. В августе 1769 года российский посол в Лондоне граф И. Г. Чернышев «вдруг» пожаловался на «климат» в столице Британии, который якобы угрожает его здоровью и здоровью его супруги, и попросил отозвать его на родину[1] (где он получил уже должность вице-президента Адмиралтейств-коллегии). Просьба была Екатериной удовлетворена, вероятно, потому что Чернышев уже выполнил свою главную задачу и обеспечил поддержку в английских портах российского флота, направляющегося в Средиземное море[2]. На место Чернышева в Лондон был возвращен А. С. Мусин-Пушкин, как отмечалось, с 1765 по 1768 год уже бывший в Лондоне российским посланником, но на время переведенный в Гаагу. В Британии забеспокоились, что такая замена нарушает принцип взаимности, и будет выглядеть во всей Европе как унижающая Британию: считалось, что Мусин-Пушкин по титулу стоит ниже Каткарта и послом его также не назначили. Каткарт остро воспринял это известие, семья стала готовиться к возвращению в отечество, и от графа Панина и императрицы потребовались разъяснения, обещания найти посла более родовитого и титулованного (Мусин-Пушкин стал графом лишь в 1779 году), ссылки на то, что во время войны сделать это незамедлительно будет непросто. Это «унижение» в вопросах дипломатического этикета лорду Каткарту пришлось принять[3].

Важным для поддержания особого статуса британского посла стало решение двух вопросов, касающихся его семьи: первым был вопрос о порядке официальной церемонии первого представления супруги посла императрице и наследнику, вторым стал вопрос об участии Екатерины II и великого князя Павла в крещении и имянаречении родившейся в Петербурге дочери Каткартов.

Церемониал представления леди Каткарт стал по сути первой острой темой для обсуждения между британским послом и графом Н. И. Паниным и даже отодвинул на второй план в августе – сентябре 1768 года главные вопросы посольской миссии, связанные с союзным договором. Поэтому стоит остановиться на нем подробнее.

Многочисленные исследования, посвященные роли дипломатического церемониала и становлению особой дипломатической культуры в Европе Нового времени, показывают, что унификация этого церемониала в европейских странах XVIII века не исключала сохранения каждым двором собственных этикетных правил, а растущее влияние в международных отношениях французского церемониального образца и французского языка не исключали признания в дипломатии и иных символических и лингвистических норм. И ранее, как бы ни казалось Московское царство из Лондона, Парижа, Вены или Мадрида царством «Восточным», периферией «цивилизованного» мира, в Москве не только следили за соблюдением в посольском обряде достоинства своего государя-самодержца, но и готовы были воспринимать правила и новации западного дипломатического этикета[1]. С петровского времени, и это превосходно показало исследование О. Г. Агеевой, принятие условностей дипломатического церемониала Западной Европы ясно осознавалось как важная составляющая успеха международной политики, а то, сколь придирчиво анализировался посольский обычай различных христианских держав при выработке российского «Церемониала по приему европейских послов первого ранга» 1744 года (и при внесении в него изменений при Петре III и при Екатерине II), показывает, что Россия вполне успешно в век Просвещения осваивала церемониальную культуру Запада[2].

Между тем детальный анализ норм дипломатического церемониала отдельных держав и общих принципов этикета XVIII века редко соединяется с изучением смыслов, которые вкладывали в предписываемые жесты и правила коммуникации участники церемонии (дипломаты и принимающие их правители), с исследованием того, как они расценивали последствия неисполнения требований церемониала, на какие компромиссы и нарушения стороны готовы были пойти в церемониальных спорах во имя «большой» политики.

Казус с представлением Екатерине II в 1768 году британского посла Чарльза Каткарта и его супруги отчасти позволяет приоткрыть закулисье церемониальной игры дипломатического «театра» и говорить о связи церемониала и международной политики.

Особое расположение императрицы к англичанам на языке дипломатического этикета выразилось уже в июле 1768 года в беспрецедентной милости к присланному за несколько недель до лорда Каткарта новому секретарю британского посольства Льюису Девиму: его представили императрице и принимали в Петергофе, где он играл с Екатериной в карты. Девим в отчете об этом приеме удивлялся, что ему, иностранному посланнику третьего ранга, без верительной грамоты (которую должен был представить только лорд Каткарт) был оказан такой небывалый ранее почет[1].

Согласно церемониалу, первый визит иностранный посол должен был нанести канцлеру, но поскольку канцлера Екатерина не назначала, послу предложили нанести визит первоприсутствующему Коллегии иностранных дел графу Панину[2]. 5 (16) августа Каткарт впервые встретился с Н. И. Паниным. Собеседники явно понравились друг другу: лорд назвал прием у Панина «сердечнейшим» (as cordial as possible) и собеседники договорились об аудиенции с представлением нового посла императрице на текущей неделе[3]. Далее Каткарту предстояло встретиться с церемониймейстером двора и отправиться в императорской карете на общую аудиенцию, вручить в аудиенц-зале императрице верительную грамоту, представить «секретаря и дворян посольства», которые при этом допускались к целованию императорской руки, после чего следовали представления наследнику и членам императорской фамилии[4].

Этот порядок, однако, был нарушен по инициативе самой императрицы, выказавшей явное нетерпение по поводу предстоящего знакомства с новым чрезвычайным и полномочным послом британской короны.

Первая встреча Екатерины II c Каткартом могла состояться даже до прибытия его фрегата в Кронштадт. Каткарт узнал от встречавшего его в Кронштадте Самуила Грейга, что императрица на яхте с небольшой эскадрой была в западной части залива и высматривала его фрегат «Твид», однако, к своему разочарованию, приняла за этот фрегат другое судно. Екатерина II собиралась тогда послать за новым послом шлюпку и пригласить к себе на яхту, правда, «была бы рада увидеть его не как императрица, но как дама, желающая с ним познакомиться». Каткарт рассчитывал, что его королю Георгу III сообщат об этих «…ранних знаках внимания, коими императрица почтила и отличила королевского министра»[1]. Это же подтвердил еще в депеше от 20 (31) июля 1768 года секретарь британского посольства Генри Шерли, добавив, что императрица столь нетерпеливо ожидает Каткарта, что отправила на предполагаемый «Твид» барона Черкасова, «который очень хорошо говорит по-английски»[2].

Однако в то время, когда императрица надеялась на частную встречу с лордом-послом, его фрегат еще не отошел от британских берегов.

Желание императрицы как можно скорее познакомиться с британским послом повлияло и на то, что всего за два дня до церемонии официального представления на аудиенции во дворце Каткарт уже имел беседу с императрицей[3] на торжественной церемонии закладки Исаакиевского собора 8 (19) августа 1768 года[4]. Этому заметному нарушению церемониального порядка нашли объяснение, подчеркивавшее особый «семейный» статус российско-британских отношений (Каткарт участвовал в закладке первых камней собора как ambassadeur de famille[5]).

Официальная аудиенция британского посла с вручением верительной грамоты[1] состоялась в воскресенье 10 (21) августа, и императрица, и наследник выказали послу свое «расположение»[2]. Никаких отступлений от принятого церемониала допущено не было, разве что британский посол оправдывался перед своим королем, что представлял свою речь не на родном английском языке (тогда императрица говорила бы по-русски), а на французском, как то предложила императрица[3]. И это решение посла было с одобрением принято как обычная церемониальная норма, никак не связанная с выказыванием предпочтения Франции.

Однако в полной мере войти в жизнь петербургского двора и начать выполнение своей важной политической миссии послу помешали неожиданные трудности. Для их преодоления были потрачены многочасовые усилия лорда Каткарта и главы Коллегии иностранных дел графа Панина, их секретарей, курьеров, перевозивших сообщения между Петербургом и Лондоном, британского государственного секретаря лорда Уэймута, и, возможно, потребовались санкции Георга III и Екатерины II. По сути дальнейшее пребывание в Российской империи британского посла зависело от представления при дворе леди Джин Каткарт, точнее, от одного этикетного жеста – целования супругой посла руки российской императрицы.

Судя по дипломатической корреспонденции за август – сентябрь 1768 года (а за данный период в Лондон были отправлены десять донесений), обсуждение этого предмета составило значительную часть дипломатической переписки лорда Каткарта с государственным секретарем по Северной Европе.

Итак, 11 (22) августа, на следующий день после аудиенции и представления Каткарта императрице, состоялась длинная беседа британского посла с графом Паниным, два часа (!) которой были посвящены церемониалу представления леди Джин. Каткарту указали на церемониал 1744 года, чтобы он понял, что отказом следовать этому церемониалу он «заслужил бы осуждение за то, что привез сюда» жену, что на будущее королю придется «предписывать своим послам оставлять жен в Англии или женам их, в случае если им не понравится это условие, оставаться дома» и не появляться в свете[1]. Эти аргументы, судя по всему, впечатлили лорда, так что назавтра в депеше (от 12 (23) августа) посол сообщал в Лондон, что склонен следовать требованию российского двора, чтобы его супруга во время представления поцеловала руку императрице.

Как объяснял британский посол свою позицию в этом вопросе? Во-первых, он ссылался на древность этого обычая; во-вторых, на особенное, связанное с православным церковным ритуалом значение этого жеста; наконец, на особенности российского этикета: «целование руки составляет обычай, утвердившийся здесь с незапамятных времен и вовсе не рассматривается в том смысле, который придается ему у нас, так как я видел, что императрица целовала руку всем духовным лицам, а те целовали ея руку в прошлую пятницу [при закладке Исаакиевского собора], и все придворные дамы сначала целуют друг другу руку и уже после того раскланиваются, и, следовательно, это принадлежность этикета»[2]. Далее Каткарт упоминал и прецеденты, когда жена шведского посланника целовала руку Екатерине, тогда как супруга испанского посланника не поцеловала руку только «из желания ее двора оскорбить императрицу»[3]. Наконец, в завершение своего пространного донесения Каткарт сообщал, что, хотя от послов и прочих министров требуется целовать руку императрицы только один раз при представлении, те охотно целуют руку Екатерине всякий раз, когда она выходит в приемные залы[4]. Словом, после беседы с Н. И. Паниным британский посол, сам уже целовавший руку императрице во время приемной аудиенции, был готов к исполнению этого требования при представлении своей супруги, если от данной малости зависел успех его миссии, однако не прочь был все-таки заручиться на этот счет и разрешением своего правительства.

Через три дня, 15 (26) августа, лорд Каткарт снова составляет послание в Лондон, сообщая о своих «мыслях и намерениях» относительно представления леди Каткарт. Он пишет, что ему прислали российский «Церемониал…» 1744 года и перевели его; изучив этот документ, посол пришел к выводу, что целование руки не упоминается в этом акте, но с этим обычаем, «древним и неизменным, все, кого представляют, соглашаются». Тут же Каткарт отметил, как просто ведет себя во время этой церемонии императрица: ему даже показалось, когда его представляли, что императрица и не предлагала ему руку для поцелуя и даже как будто не ожидала целования, и, если бы это не было столь важным условием, само целование могло бы выпасть из его памяти[1]. Эти замечания посла со всей очевидностью должны были подготовить адресата его депеши, государственного секретаря лорда Уэймута, к признанию незначительности этой статьи церемониала, которую, отметим, в разговоре с Н. И. Паниным сам Каткарт назвал «важным и щекотливым вопросом»[2]. Щекотливость состояла в том, что английский двор не мог потребовать ради «симметрии», чтобы супруга российского посла (в данном случае графиня А. А. Чернышева) поцеловала руку королеве, так как такой жест отсутствовал в британском дипломатическом этикете.

В результате переговоров Каткарт попросил Панина закрепить документально, чтобы не только его супруга, но впредь все ambassadrice были бы представлены императрице только с целованием руки, и что королевская ambassadrice (то есть супруга британского посла) займет в придворной иерархии наивысшее место, уступив первенство только обер-гофмейстерине[1]. И эта просьба Каткарта российским двором была принята.

Видимо, не желая показать, что рад итогам переговоров, Каткарт еще немного потянул с согласием, вновь уверяя, что такое деликатное дело он не может решать самостоятельно, не получив точного дозволения короля, что он должен получить согласие и самой леди Каткарт[2], «для которой… это вопрос ни коим образом не безразличный, так как она не только супруга пэра Великобритании, но и прямая наследница объединенных домов Хамилтон и Дуглас, самых прославленных в ее стране»[3]. Однако лорд Каткарт был доволен и полученной «Декларацией министра Российской империи британскому послу Каткарту по случаю представления госпожи ambassadrice»[4], и тем, что получил от Панина заверение, что леди Каткарт придется поцеловать руку императрице только однажды во время первой, частной, аудиенции. В конечном итоге обе стороны остались довольны друг другом, и успех в разрешении церемониальной проблемы закрепил вполне доверительные отношения британского дипломата и главы Коллегии иностранных дел на все без малого четыре года пребывания Каткарта в России. Каткарт написал об этом так: «Мы расстались друзьями лучшими, чем можно вообразить»[5].

Как в дальнейшем выяснилось, положительного ответа из Лондона посол дожидаться не стал, вероятно, давно имея соответствующие полномочия признавать за российским двором право на церемониальные различия.

Все перипетии, связанные с представлением супруги британского посла в 1768 году, могут показаться мало примечательными, если бы они не выявили существенных различий в понимании значения целования руки в культурах России и Британии.

В средневековой Европе целование руки, как и ноги, сюзерена рассматривалось как знак преклонения и приветствия младшего старшему[1]; исследователи считают этот обычай, имеющий древнее происхождение, заимствованным из Византии и рано вошедшим в церемониалы Испании и империи Габсбургов[2]. В империи Габсбургов и Неаполитанском королевстве церемониал целования руки членам императорской/королевской фамилии как знак покорности существовал долее, чем в других странах Запада[3].

Пожалование к руке в России рассматривалось несколько иначе: прежде всего, как особая милость властителя к своим подданным или к иноземным послам христианских держав[1]. Не случайно лорд Каткарт писал в Лондон: «Русским весьма трудно понять, чтобы в целовании руки при здешнем дворе, где оно так давно в обычае, усматривалось что-либо неприличное или унизительное (improper and humiliating), хотя оно и не принято при дворах тех послов, которые так охотно на него соглашаются»[2].

По мнению известного востоковеда Н. И. Веселовского, в посольский церемониал Московского царства древний обычай целования руки правителя пришел с Востока через Орду и входил в набор этикетных жестов, имевших целью воздать честь государю[3]. В российском церемониале приема западных посольств в XVII веке обычай целования руки правителю Московии оставался[4]. И позднее при всем стремлении придать российскому дипломатическому церемониалу, все еще казавшемуся на Западе «восточным», новые черты, замеченные Петром в Европе еще во время Великого посольства, целование руки правителя из российского церемониала исключено не было[5]. В конце петровского царствования обычай подводить послов для целования монаршей руки сохранялся неизменным. В России, идя к трону, каждый дипломат делал три поклона, затем, поцеловав руку царю/императору, кланялся три раза и еще трижды кланялся, отходя от трона[6].

Однако при Петре появились и первые протесты западных дипломатов, касавшиеся принятой в России «милости» целования государевой руки. Отказывались целовать руку Петру I датский посланник и посол Британского величества, ссылаясь на то, что такого обычая нет при дворах всей Европы. И примечательно, что в 1710 году Петр согласился на требование британского посла Чарльза Уитворта (Whitworth), и на приемной аудиенции посол царскую руку не целовал[1].

С наступлением женских царствований в Российской империи, казалось бы, у церемониала целования императорской руки для западноевропейских дипломатов появились новые вполне соответствующие куртуазной культуре оправдания, и примечательно, что сведений о серьезных скандалах с отказом от целования руки императрицы или регентши до конца елизаветинского царствования в источниках не обнаруживается. Да и российский дипломатический церемониал в женские царствования, как представляется, переставал быть для Европы уникальным: так, в посольском церемониале в Священной Римской империи дипломата после представления императору провожали для целования руки Ее императорского величества[2]. Напомним, что и британский посол Чарльз Каткарт в 1768 году сам готов был целовать руку даме – Екатерине II, но смущало его лишь непринятое при западных дворах целование женщиной (супругой посла) руки женщины-правительницы.

В 1744 году, когда Елизаветой Петровной был конфирмован разработанный в церемониальном ведомстве двора и в Коллегии иностранных дел первый законодательный акт о церемониале приема иностранных послов первого ранга, в нем, как и в европейских образцах, на которые он опирался, отсутствовало указание на обряд целования руки правителю самим послом при первой публичной аудиенции и вручении верительных грамот[1]. Не было такого указания и в части, касающейся приема супруг послов, что также соответствовало западным образцам: согласно подробному описанию прав и церемониалов для супруг послов при разных дворах Европы, составленному Ф.-К. фон Мозером в середине XVIII века, на Западе не было принято, чтобы госпожа ambassadrice целовала руку правителям и правительницам, а поцелуй в щеку или лоб она могла принимать как приветственный жест со стороны встречающей ее правящей особы[2].

Однако в церемониальной практике российского двора при Елизавете послы и редкие прибывавшие в Россию их супруги, когда их «милостиво жаловали к руке», продолжали целовать протянутую им руку императрицы.

Лишь в 1760 и 1761 годах из‑за того, что жены двух посланников бурбонских дворов, французского барона Луи Огюста де Бретейля и испанского Педро де Лухана маркиза д’Альмодовара[3], отказались целовать руку у великой княгини Екатерины Алексеевны (руку императрицы Елизаветы они целовали), возник дипломатический скандал, и для его разрешения от Коллегии иностранных дел потребовали собрать сведения обо всех случаях, когда «посольши» целовали руку членам императорской фамилии[4]. Вероятно, с этим конфликтом было связано повеление только что вступившего на престол Петра III: «о нецеловании рук от чужестранных министров Ее величеству… для избежания всяческих споров»[5]. И, хотя повеление Петра Федоровича и не было соблюдено, после этих явно унижавших Екатерину жестов вопрос о целовании руки, по-видимому, приобрел для Екатерины принципиальное значение. И вот уже через четыре дня после переворота 2 июля 1762 года императрица жаловала к руке приехавших для поздравления представителей дипломатического корпуса, включая и консула Британии[6]. Через месяц возник вопрос посла Священной Римской империи графа Мерси о том, что, раз при венском дворе послы не целуют руку правительнице Австрийской монархии Марии Терезии, то послу его империи в Санкт-Петербурге тоже целовать руку императрице не следует. Но апробированный Екатериной II ответ канцлера Воронцова был однозначен: «При здешнем дворе сие обыкновение от древних времен всегда непременно наблюдалось, и в том никогда отмены сделано не будет»[7].

Возможно, здесь и кроется объяснение тому, что в описанной выше ситуации 1768 года ни Н. И. Панин, ни императрица, весьма заинтересованные в укреплении сотрудничества с Британией, не пожелали пойти на уступки британской ambassadrice в части, касающейся целования руки, как и впредь требовали от всех прочих супруг дипломатов исполнения этой части церемониала («Чтобы соблюсти право на равенство настоящим обязуемся и заверяем, что ни ныне, ни впредь ни одна посольша ни одного суверенного двора не сможет и не будет по-иному представлена и принята императрицей»)[1].

Итак, если в России на протяжении веков пожалование к руке рассматривалось как особая милость государя и государыни, а отказ от целования руки мог расцениваться как оскорбление, то опасное для судьбы их дипломатических миссий сопротивление Чарльза Уитворта в 1710 году и Чарльза Каткарта в 1768 году в вопросе о целовании руки говорит о принципиально ином понимании британскими дипломатами этого символического жеста. Очевидно, что в XVIII веке для британцев такая форма выражения приветствия и почтительности казалась неприемлемой или по меньшей мере неприятной по целому ряду причин.

Ближайшим аналогом церемониального «пожалования к руке» шотландским и английским протестантам века Просвещения могло казаться целование руки священнослужителя в католической и православной церковной традиции. В церковном ритуале и католиков, и православных целование руки священнослужителя имеет древнее происхождение и сходное символическое объяснение – почитание Всевышнего: священнослужитель рукой благословляет и именем Божьим дарует благодать, совершая таинства; прикасающийся губами к его руке мысленно целует невидимую руку Спасителя. Но дипломаты, принадлежавшие к англиканской церкви или другим протестантским конфессиям (в которых целование руки духовного пастыря не принято) в XVIII веке, скорее всего, разделяли антикатолические настроения, усилившиеся после восстания шотландских якобитов. Напоминало ли им целование руки правителя ритуалы католицизма или малопонятного греческого православия? – можно лишь догадываться. Но косвенно это подтверждает удивление, с которым посол Каткарт наблюдал за молебном при закладке Исаакиевского собора 8 (19) августа 1768 года. В своей депеше в Лондон он сообщал: «Я никогда не видел такого торжественного и великолепного зрелища, но не должен забыть упомянуть о весьма удивительном обстоятельстве: все духовенство по чинам подходило к императрице и целовало ей руку, а она в свою очередь в то же время целовала их руки»[1].

Нежелание англичан участвовать в церемониале целования руки правителя могло быть связано и с архетипическим пониманием этого жеста как жеста преклонения и подчинения, что они как представители и подданные своего монарха не готовы были демонстрировать чужому правителю. Но в XVIII веке церемониальный жест мог вызывать отторжение и по иной причине, связанной со значительными различиями в культурах Британии и России в отношении к тактильным контактам, к нарушению границ «телесного суверенитета» индивида.

Знакомый с Каткартами контр-адмирал Российского флота шотландец Джон Элфинстон писал в это же время: «Обычай русских долго целоваться и обниматься, встречаясь после расставания, а также по самым пустым поводам, для англичанина выглядит отвратительным»[1]. Удивлялась такому обычаю и леди Каткарт, когда, освоившись в светском обществе Санкт-Петербурга, стала записывать впечатления о России. На страницах своих «Записок о Санкт-Петербурге» она несколько раз возвращается к теме поцелуев (см. приложение 1, с. 334, 337, 401). Несколько позднее о том, что вместо «наших [то есть английских] поклонов и реверансов» в России мужчина при встрече с дамой целует ей руку, а дама целует его в лоб, с удивлением писала и Марта Вильмот[2].

Возможно, поражаясь и даже порицая обычаи русских светских дам и кавалеров целоваться не только во время приветствия, но и радуясь удачно сказанному слову, англичанки XVIII века позабыли, что и их нацию за два столетия до того тоже отличала любовь к поцелуйным церемониям. Так, Кристофер Нюроп приводит сообщения Эразма Роттердамского о том, что в начале XVI века в Англии «куда ни придешь, везде тебя целуют. Уезжаешь – также целуют… Целуют и при встрече, и при прощании. Везде и всюду целуют»[1]. Однако в следующие века пуритане значительно изменили манеры британцев, и в XVIII веке, как отмечает в новейшем исследовании Пенелопа Корфилд, даже целование руки стало казаться подозрительно «иностранным», нарушающим британский обычай сохранения another person’s body space[2].

Между тем в рассмотренном случае с представлением четы британского посла Екатерине II Каткарты во имя интересов политики двух держав сумели отказаться от стереотипов, предрассудков и предпочтений своих соотечественников. И, хотя аудиенция леди Каткарт произошла только через месяц после принятия условий российского церемониала, ее отложили не из‑за упорства родовитой англичанки, а из‑за ее болезни: как многие иностранцы, она долго акклиматизировалась в Петербурге. Она страдала от недомогания и в своем интимном дневнике посвятила болезни и беспокойству о своей увядающей внешности (по ее мнению, не достойной супруги английского посла) много больше места, чем описанию пресловутой аудиенции при дворе.

Эта «частная аудиенция» состоялась, наконец, в понедельник 15 (26) сентября 1768 года после обеда перед куртагом. Представляла леди Каткарт обер-гофмейстерина Анна Карловна Воронцова в Тронном зале. После представления леди поцеловала руку Екатерины II, а императрица в ответ поцеловала ее в щеку. Лорд Каткарт в депеше сообщал об этом так: «Ее императорское величество приветствовала ее тотчас же, как она поцеловала ей руку, и с удовольствием сама представила ей великого князя, сказав: Madame, voici mon fils»[1].

Сама леди Каткарт лишь скупо упомянула об аудиенции, хотя обычно в дневниковых записях не была скована в выражении своих чувств. Вероятно, она посчитала возможным встать над условностями, так вначале смущавшими ее супруга. В своем дневнике она сетовала лишь на то, что в последовавшем за аудиенцией круговороте светской жизни ей не хватало времени взяться за перо и уединиться в своем кабинете:

В этот промежуток времени я была представлена ко двору, встречалась с императрицей, бывала в высшем свете – на балах и собраниях, то принимала у себя, то сама выезжала в свет; иной вечер после бала присутствовала на ужине при дворе, а иной вечер в театре на комедии. Этому не было конца, а еще модные товары в торговом доме Пелетина [вероятно, Петелина], портнихи, парикмахер пожирали драгоценные мгновения (me devore mes precieux instents), и я пренебрегала тем, что гораздо важнее, увы! (23 сентября (4 октября) 1768 года).

Между тем после принятия церемониала представления супруг послов в дипломатической культуре России все чаще стали появляться «женские роли». Казус 1768 года с представлением британской посольской четы императрице Екатерине II оказался примечательным в истории российской дипломатической культуры. Он показал, что императрица была весьма настойчива в вопросе оказания иностранным послом и его супругой почести российской короне через целование руки правительницы, без этого церемониального жеста представление не могло состояться и впредь, что было зафиксировано в Декларации 1768 года. Представление леди Каткарт стало важным прецедентом, на который в дальнейшем ссылались и которому следовали иностранные дипломаты в России, прибывая ко двору со своими семействами, завязывая широкие связи, привнося в светскую жизнь Петербурга дополнительные черты космополитизма. Наконец, напряженное обсуждение церемониального жеста в 1768 году лишний раз показало, что любая деталь церемониала может считаться не только условностью, но и стать условием для реализации большой политической миссии.

Прошло менее двух лет после церемониала представления леди Каткарт императрице, и супруга британского посла уже не раз бывала в близком окружении Екатерины II, играла с императрицей в карты, беседовала и прогуливалась с ней в Летнем саду, Петергофе и Ораниенбауме. В то же время летом 1770 года еще один церемониальный жест стал важным в визуальной репрезентации сближения России и Британии. Чарльз Каткарт поспешил придать особый смысл, казалось бы, частному событию в семье посла – рождению седьмого ребенка. Посол заранее обратился к королю, королеве и российской императрице с просьбой стать восприемниками при крещении младенца, а когда малютка родилась, то испросил дозволения наречь дочь в честь королевы и императрицы двойным именем Катерина Шарлотта. Согласие с двух сторон было получено, но посол беспокоился, не зная, будут ли российские державные крестные лично принимать в обряде участие, он также хотел знать, кому во время крещения будет доверено представлять короля и королеву[1]. 15 июня в Лондоне был составлен ответ о согласии короля и королевы быть восприемниками, а представлять их на обряде крещения просили посла и его супругу, то есть родителей ребенка.

Такие просьбы не были неожиданными и исключительными ни в России, ни в Британии. В Петербурге императрица рано узнала о беременности леди Джин, и выразила ей свою поддержку, вплетая в женский разговор замечание о том, как ей приятно, что прибавление в семье Каткартов произойдет в пределах ее империи. В данном случае примечательно, как в реакции императрицы на известие о беременности супруги посла соединились женские интимные заботы и политический интерес.

19 января 1770 года Джин Каткарт записала в дневнике:

В воскресенье [17 января] императрица поведала мне, что в городе ходят слухи о моей беременности. Она спросила, правда ли это, и я ответила, что в этом убеждена. В ответ она обратилась ко мне ласково и с участием и оказала мне честь, от всей души пожелав, чтобы моя мечта сбылась и мое положение разрешилось самым благополучным и счастливым образом. Ее также радует то обстоятельство, что прибавление в нашем семействе случится в России. Я в свою очередь заверила ее, что в восторге от перспективы рождения ребенка под покровительством Ее величества, и сказала, что ребенок будет прекрасным напоминанием на протяжении всей моей жизни о моем пребывании в России. Императрица как можно более заботливо проводила меня в другие покои и усадила меня, обеспокоенная тем, что я устала от долгого стояния и наблюдения за балом, который продолжается и по сие время. Вот пример того, как коронованные особы, проявляя человечность и доброжелательность, искренностью и сочувствием способны привязать к себе любые сердца, даже сердца иностранцев. Вовек не забуду, как милостиво разговаривала со мной тогда эта государыня. Самодержавная императрица показалась мне в этот миг истинной подругой, избранной моим сердцем. Это громкие слова, но ни одно из них не кажется мне лишним.

Пока обговаривались церемониальные вопросы и происходил обмен письмами между Лондоном и Петербургом, ребенок появился на свет, но вскоре оказался «под угрозой». Тогда на Каменный остров был срочно вызван капеллан петербургского англиканского прихода, совершивший над 15-дневной девочкой скромный обряд крещения. Девочка выжила, и вопрос о торжественном обряде возник вновь. Тот же капеллан англиканского прихода Джон Теккерей[1] вместе с именитыми гостями 22 июля 1770 года вновь прибыл в летнюю резиденцию на Каменный остров для совершения торжественного крещения[2]. Подробный отчет о церемонии составили не только Чарльз Каткарт, но и леди Джин, которая записала в дневнике:

Этот день был отмечен счастливым событием – крещением[3] нашей дорогой русской малышки (Pettite Russienne). <…> Таким образом в этот день она была счастливым образом принята в лоно Англиканской церкви. <…> Мы с достоинством праздновали это крещение <…> наши дорогие король и королева милостиво согласились с тем, чтобы по нашей просьбе прославленная императрица всея Руси и господин великий князь оказали честь нашему ребенку, также став его крестными родителями. Их представляли гранд-дама графиня Воронцова[4] и граф Панин, наставник великого князя и первый министр. С нашей стороны в качестве восприемников были посол короля и супруга посла. После обеда, данного на 30 персон (на нем присутствовали самые именитые русские и находящиеся здесь зарубежные дипломаты), английский пастор совершил обряд, и наша дорогая дочь стала христианкой, я надеюсь, истиной христианкой и получила имя Катерины Шарлотты. Сразу после этого при всех собравшихся мне были вручены две коробочки в качестве подарка ребенку от имени императрицы и великого князя. В них находились два эгрета[5], один украшен богаче, чем другой, однако оба они прекрасны и достойны называться императорскими дарами. Стоимость их соответствует приданому. В случае нужды в будущем их можно продать[6] и на вырученные средства обеспечить себе скромную жизнь, не зарабатывая на хлеб ремеслом или услужением (22 июля (2 августа) 1770 года).

Таким образом, согласием стать крестными новорожденной дочери посла и богатыми подарками монархи России и Британии на символическом уровне вновь подтвердили желание сохранять близкие дружественные отношения. Заслуги посла Чарльза Каткарта, выхлопотавшего это визуальное подтверждение дружбы, не стоит преуменьшать.

Примечательно, что императрица, лично не присутствовавшая на обряде крещения, все-таки увидела свою крестницу на балу в доме английского посла. Леди Джин записала в дневнике 2 декабря 1770 года, что полугодовалая Катерина Шарлотта была «представлена своей августейшей крестной матери», которая нашла, что девочка «замечательно выглядит для своего возраста».