Подсчеты, касающиеся России[1]

1710 год. Доходы – 9 миллионов рублей, или 1800 тысяч английских фунтов стерлингов.

1750 год – 19 миллионов рублей, или 3 800 000 фунтов стерлингов.

1767 год – 24 миллиона с половиной, или 20 000 000 фунтов[2].

Все доходы России покрывают расходы на армию в 400 тысяч человек, 22 линейных корабля, 9 фрегатов и 50 галер, 14 тысяч моряков[3], а также расходы двора, ежегодная экономия составляет 5 миллионов рублей, или 1 миллион фунтов[4].

В 1767 году численность регулярных и иррегулярных войск – 386 556 человек.

Русская армия, согласно ныне действующему распорядку, когда полностью укомплектована, достигает 387 050 человек, из которых 54 796 – иррегулярные, но во время последней войны их дисциплина была значительно усилена, и они превосходно несли службу.

Остальные, включая гусар, составляют регулярную армию, и им назначаются разные службы.

Гвардейцы в составе 11 тысяч человек служат только при особе монарха.

Артиллерийские полки и все находящиеся при артиллерии составляют до 25 тысяч человек.

Говорят, что Россия никогда не имеет случая в своих войнах с любым из северных соседей задействовать более 180 тысяч, а что касается южных соседей, турок, татар, персов или китайцев, то этого числа людей всегда будет более чем достаточно, чтобы им противостоять, к тому же есть иррегулярные части, которые, вероятно, будут наилучшими, чтобы противостоять неприятелю.

Татары, калмыки подчинены России, говорят, что они могут выставить на поле 300 тысяч всадников, но такого им, поелику возможно, никогда не позволят сделать. Регулярные войска полностью состоят из русских (за исключением офицеров).

NB (?) русский пуд составляет 40 тройских фунтов, или 36 фунтов эвердьюпойс[5].

Общее число монахинь в России – 1366[6].

Женские монастыри разделены на три класса,

Женских монастырей первого класса – 4,

Второго класса – 18,

Третьего класса – 45.

[Всего женских монастырей] – 67.

Воскресенский [монастырь] не является вторым по численности, но он получает свои ассигнования непосредственно от императрицы, которая в 1763 году учредила в нем Школу, или Академию для образования 200 юных леди из дворянских семейств и 240 девочек более низкого происхождения, их всех обучают и содержат за счет короны[7].

Обычно полагают, что совершающих богослужения священнослужителей насчитывается около 25 тысяч. Они получают свое жалованье, которое составляет не более 15 рублей в год, каждый получает согласно своему классу жалованье от Коллегии экономии, другую часть получаемых ими средств составляют доходы от преимущества их положения (Perquisite of their office[8]), которые ценятся очень низко, и они не могут требовать большего, хотя в обычае для тех, кто может себе это позволить, давать им небольшое вознаграждение сверх вышеобъявленных грошей.

Христианство впервые было принято в России к концу X века; с того времени эта церковь всегда была в подчинении Константинопольского патриарха до 1568 года[9], когда архиепископ новгородский стал патриархом Русской церкви, отвергшей претензии константинопольского патриархата и объявившей о своей независимости.

Около 1701 года после кончины последнего патриарха Адриана Петр Великий полностью уничтожил этот сан и объявил себя главой церкви, в 1721 году он учредил Духовную коллегию для управления церковью, которая вначале состояла из 12 членов, но их число с тех пор менялось по воле суверена, который назначает каждого члена. В настоящее время там только 5 [членов] и главный прокурор, который всегда является мирянином (гражданским лицом) и считается назначенным туда от государственной власти, и никакое голосование или резолюция не проходят, пока он не одобрит их.

Налоги на ром за анкер[10] – 6 рублей.

Ликеры-дистилляты из итальянских, французских и других сортов – за анкер – 24 рубля.

Арака и шваб за 12 бутылок – 5 рублей.

Список основных мануфактур, которые были учреждены при [царях] Алексее, Петре и их преемниках:

50 шелковых мануфактур для производства бархата, падуасой[11], муара, армазина[12]

1 – производит шелковые чулки

4 – скручивают шелк только для производства золотых и серебряных кружев

7 мануфактур для получения коконов шелкопряда[13]

40 – шерстопрядильных (сукновальных) мануфактур

2 – производят каразею[14]

51 – производит льняные ткани

7 – производство парусины

2 – для производства чинца (?)[15] и набивного ситца

27 канатных дворов

19 бумажных мельниц

1 обойная мануфактура

1 – по производству вощеной и промасленной ткани

34 дубильни

19 стекольных заводов

3 сахарных завода

17 мануфактур по производству красок и красителей

7 [мануфактур], производящих купорос

5 [мануфактур], производящих сургуч

5 [мануфактур,] производящих золотое и серебряное кружево

6 [мануфактур,] производящих мишуру (tinsel)

2 [мануфактуры] золотобойные и тянущие золотую и серебряную проволоку

2 [мануфактуры, делающие] медную и железную проволоку

8 [мануфактур], производящих игральные карты

1 [мануфактура] игольная

14 [мануфактур] шляпных

6 [мануфактур], отбеливающих воск

3 [мануфактуры, производящие] восточные товары или фарфор

1 [мануфактура, производящая] изящные гобеленовые ткани

и 20 других меньшего значения.

По рапортам Мануфактур-коллегии Сенату можно судить, что 37 862 крестьянина или раба (число принадлежащих вышеназванным мануфактурам), хотя работали они всего лишь полгода, в 1763 году произвели различных товаров, проданных на рынке, на сумму 3 204 448 рублей.

Помимо вышеперечисленного, производимого мануфактурами, есть удивительные железоделательные и медные заводы в Сибири, несколько пушечных и колокольных литейных заводов, [а также заводов] ружейных для производства мушкетов, шашек, сабель и всего необходимого для военной службы.

Р<оссийская> коммерция.

Только Британия и Jac[16] экспортируют в Р<оссию> одежду, саржу, шерстяные и смесовые ткани, фланель, певтер[17], олово, свинец, эль, портер, [краситель] Carolina indigo, бобровые шкуры, [прочие] шкуры, сахар, изделия из красного дерева, древесину красного дерева, часы и другое и импортируют из Р<оссии> железо, чистую пеньку, лен и льняные ткани, щетину, рыбий клей, ревень, меха и другое.

2) Голландия экспортирует в Р<оссию> платье, индиго, сахар, специи, кампешевое дерево, сельдь, табак и тому подобное, а импортирует из Р<оссии> железо, чистую и несортную пеньку, чесаные пеньку и лен, готовое полотно, деготь, смолу, шкуры, щетину и меха, сало и тому подобное.

3) Франция на голландских и гамбургских кораблях экспортирует в Р<оссию> бренди, сахар, индиго, кофе, шелковые и смесовые ткани, льняной батист, муслин, галантерею и прочее и импортирует из Р<оссии> пеньку всех сортов, железо, древесину в бревнах, брусьях и досках и прочее.

4) Гамбург экспортирует в Р<оссию> рафинированный сахар, камлот[18], смесовые ткани и игрушки, и прочее и прочее. Вывозит из Р<оссии> конопляное масло, ворвань, мануфактуру, воск, меха, зерно, пеньку и прочее.

5) Любек, Росток, Саксония, Прусские и Австрийские области экспортируют в Р<оссию> немецкие ткани, разные сорта смесовых тканей, «данцигские воды»[19], минеральные воды, игрушки, галантерею, яблоки и груши. Из Р<оссии> импортируют кожи, сало, пеньку, ворвань, восковые и сальные свечи, мыло, небольшое количество мануфактуры и льняного полотна, мед, различные меха, зерно и прочее.

6) Дания экспортирует в Р<оссию> перец, нерафинированный цинк, жемчуг, сахар, корицу и прочее. Импортирует из Р<оссии> пеньку, селитру, ружейный порох, медь, некоторые мануфактуры, зерно, канаты и прочее.

7) Швеция экспортирует в Р<оссию> квасцы (allum), сельдь, косы и прочее. Импортирует из Р<оссии> пеньку, сало, рыбий жир всех сортов, мед, зерно и прочее.

8) Италия ввозит в Р<оссию> прованское масло, бархат, шелк-сырец и прочее. Вывозит из Р<оссии> кожу, воск, черную икру, а также небольшое количество меда, мануфактуры, льняного полотна.

9) Испания на судах Голландии и Любека ввозит в Р<оссию> померанцевое масло, апельсины, лимоны, изюм, миндаль, изюм-коринку, каперсы, соль с Ибицы[20], табак, нюхательный табак и прочее. Вывозит из Р<оссии> железо, пеньку преимущественно второго и третьего сорта, древесину в бревнах, брусьях, досках и прочее.

Торговля Р<оссии> с Азией ныне очень незначительна в сравнении с тем, какой она была раньше, и с тем, какой могла бы быть теперь, если бы на нее обращалось нужное внимание. Вот короткие данные о тех местах, где Р<оссия> ведет свою торговлю с Азией:

Темрюк в Воронежской губернии является портом Черкасска, столицы донских казаков; он находится между Черкасском и городом Азов. Компания была создана в 1758 году для ведения торговли на турецких или татарских судах из Темрюка в страны, лежащие по берегам Palus Moetis[21] и Черного моря. Эта торговля приносит огромные дивиденды, не менее ста процентов основного капитала. Когда произошла великая революция 1762 года[22], нынешняя императрица, обманутая ложными донесениями, упразднила все компании и какие бы то ни было частные монополии. Конечно же, и эта [компания] пала, но с этим исчезли и перспективы создания сильной коммерции в этих местах: однако небольшую торговлю продолжают вести.

Астрахань, на Волге примерно в 40 милях от впадения этой реки в Каспий, была раньше самым большим рынком для персидской торговли и длительное время слыла весьма богатым и процветающим городом. Она находится в значительном упадке из‑за смут в Персии и поразительного нерадения р<оссийского> правительства в отношении своих азиатских интересов.

Оренбург и Троицк[23] (Troitska) – два городка на границе степи или пустыни, которые отделяют Р<оссию> от Бухары, торговля, которая здесь ведется, весьма незначительная, легко могла бы быть увеличена до колоссальных размеров.

Кяхта в Иркутской губернии является последним городком на границе Р<оссии> и Китая. Здесь ведется та небольшая торговля, которая все еще существует между двумя империями. В прошлом эта коммерция осуществлялась регулярно посылаемыми раз в три года из Москвы в Китай караванами, и прибыль от нее очень велика. Но из‑за пограничных споров эта торговля в значительной мере в последние годы прервалась, ни один караван с 1756 года в Китай не посылали. Таким образом, то, что торговые сношения продолжаются, целиком обязано частным предпринимателям, действующим на свой страх и риск, и, хотя российское правительство их не признает, они тем не менее обязаны платить таможенные сборы за каждый товар, ввозимый или вывозимый из Китая[24].

NB 25 000 [рублей] при пересчете в фунты стерлингов, включая комиссионные, составляет 5326 [фунтов][25].

Наблюдения и записки

2 августа 1768 года. Всей семьей покинули Лондон и около 11 часов вечера поднялись на борт корабля Его величества «Твид» (The Tweed), 22-пушечного фрегата под командой капитана Коллингвуда[26]. Их [членов семьи] перевезли из Рочестера на шлюпках военного корабля под командой командора Гамбьера (Commodores Gambier) на командорскую яхту, которая стояла ниже Четема, на ней они проследовали под началом капитана Хануэя (Hanway) и некоторых других офицеров на «Твид». Благодаря осторожности и предупредительной настойчивости этого господина, который едва позволил им остановиться на минутку в Рочестере, они не пропустили время прилива и, соответственно, не потеряли 12 часов самого благоприятного ветра. Они легко вступили на борт «Твида», где нашли своих слуг и багаж, которые были отправлены из Лондона 1 августа.

Капитан Коллингвуд вскоре после этого снялся с якоря и при северо-западном ветре поднял паруса; когда на следующее утро, в среду, мы проснулись, то оказались в виду Гарвича[27] и вечером потеряли из виду берега Англии, отправляясь от Лоустофта[28] и находясь в 36 лигах[29] от Нора[30]. После приятнейшего дня плавания ни у кого из пассажиров не появилось никаких симптомов морской болезни.

Четверг 4 [августа, н. с.]. Ветер не изменился, и в 12 часов оказалось, что мы прошли 25 лиг от Лоустофта, и оставалось 95 лиг до Неса[31] в Норвегии, первого берега, до которого мы предполагали доплыть. Этим днем, хотя погода была совершенно прекрасной и дул попутный ветер, у некоторых детей и слуг появились признаки морской болезни.

Пятница 5‑е. Ветер не изменился, и в 12 часов оказалось, что мы прошли по нашему курсу уже 44 лиги, и до Неса оставалось 56 лиг. В этот день у тех, кто заболел накануне, морская болезнь усилилась, но ветер был попутным и погода прекрасной.

Суббота 6‑е. Ветер не изменился, около 10 часов утра мы прошли Нес, и около 11 впервые после Лоустофта изменили курс и повернули на юго-восток (EbS)[32], чтобы идти на мыс Ско[33] в Ютландии, огни которого мы прошли около 11 часов вечера. В этот день ветер оставался благоприятным, что дало лишь слабое облегчение от морской болезни.

Воскресенье 7‑е. Мы обогнули мыс Ско очень рано утром, но, кажется, что нас сильно снесло течениями к подветренной стороне по нашему курсу, и когда возвращались на курс, мы столкнулись с большими трудностями, так как дул сильный шквалистый ветер. На пути к мысу Колл[34] на Шведском побережье, который мы обогнули вечером. Встали на якорь на траверсе Эльсинора[35] на гладкой воде, что полностью исцелило тех, кто страдал морской болезнью, хотя погода всю ночь была штормовой. Эльсинор находится в 80 лигах от Неса, который, в свою очередь, – в 150 лигах от Нора – а всего [пройдено] 230 лиг.

Понедельник 8‑е. Штормит до вечера, и мы остаемся на якоре. Вечер безоблачный, ветер попутный, подняли якорь и бросили его в двух лигах от Копенгагена, стояли на якоре. Шведское побережье кажется пустынным и бесплодным, противоположный берег Зеландии очень красиво покрыт прекрасными буковыми лесами, меж которыми [видны] летние дворцы датского короля.

Вторник 9‑е. После ночной бури и грома с молниями и градом утро выдалось прекрасное и ветер попутный, мы рано подняли якорь (и тем самым пропустили вид на Копенгаген), проследовали, оставляя остров ***[36] справа, а берег Сконе слева; прошли остров Борнхольм, оставив его справа, и на закате были в 28 лигах от Эльсинора. На спокойной воде никакой морской болезни после Эльсинора. Борнхольм принадлежит Дании, и говорят, что его подвергают угнетению и королевство сильно его эксплуатирует, его длина – десять миль, и он в значительной степени снабжает зерном Ютландию.

Среда 10‑е. В полдень увидели остров Готланд на расстоянии 4–5 лиг; от Борнхольма до Готланда 55 лиг.

Четверг 11‑е. В полдень увидели остров Дагерорт[37] к северо-востоку; от Готланда до Дагё 49 лиг.

Пятница 12‑е. Утром увидели остров Наргин[38], который лежит к склонению компаса на ENE ½E[39] в 31 лиге от Дагерорта; в восемь вечера увидели остров Гогланд[40] к склонению компаса на Nb4E[41] на расстоянии в 32 лиги от Даргина.

Суббота 13 августа. День, который никогда не забудется никем из бывших на королевском корабле «Твид». В час ночи ударились о скалы Налис[42]. Погода – Слава Богу! – была спокойной; корабль, после того как за борт были сброшены 10 пушек и все бочонки, снялся неповрежденным в 11 [часов]. Обо всех деталях этого счастливого спасения приведу ниже отрывок из письма милорда [Каткарта] лорду У<эймоту>.

Воскресенье, в 12, в полдень, бросили якорь в Кронштадте, который лежит на E1/2S[43] от Гогланда на расстоянии в 39 лиг, не без нового великого спасения между ночью и утром воскресенья. Мы прямо должны были сесть на мель на маленьком островке или скале, когда с небольшой бригантины, по счастью, проходившей мимо нас, увидели, что мы в опасности, и нам прокричали, чтобы предупредить нас о ней, как раз вовремя, чтобы усилиями всей команды повернуть корабль: еще несколько минут, и было бы поздно.

Понедельник 13 августа [1768 года].

Погода ясная и хороший попутный ветер. Покинули «Твид» и вступили на борт одной из собственных яхт Ее императорского величества, получив уже все возможные любезности, почести и вежливое внимание, какие можно вообразить, значительно превосходящие наши ожидания. По дороге встретили господина Девима[44] и господина Шерли[45] с консулом Суоллоу[46], который специально присоединился к ним. Пригласили их на борт нашей яхты. Прибыли к отмели в устье Невы, пересели в одну из шлюпок Ее императорского величества, весело и безопасно причалили к Галерной, или Британской линии, в Санкт-Петербурге. Городские набережные и мосты создают прекрасную перспективу над водой.

Мы, конечно, испытывали сильное чувство благодарности за милосердие Божье, ниспосланное во время нашего путешествия, и должны испытывать это чувство всегда, пока живы.

Сейчас, когда я заканчиваю эти краткие заметки, прошло уже восемь недель с момента нашего прибытия, и ныне 10 октября (н. с.). Это показывает, как каждый день появлялись различные препятствия, которые не давали продолжать писать, я, конечно, желала это делать, но едва брала бумагу, перо и чернила, как меня прерывали, и я должна была заниматься разными другими более неотложными делами. Теперь я попробую восстановить кое-что, касающееся характеров и особенностей, обычаев или прочего, что поразило меня как иностранку и как наблюдателя.

Дома Петербурга выглядят бедно из‑за их материала, но при этом они украшены; [то есть] недостроены, но рассчитаны на то, чтобы прекрасно выглядеть, хотя материалы нехороши. Все здесь не в тон, всегда чего-то не хватает и что-то не завершено.

Слой почвы очень тонкий, всего несколько футов до воды. Небо замечательно высокое, чистое, без облаков; солнце, луна и звезды ярче, чем на нашем значительно более счастливом острове Великобритания и чем я видела во Франции в течение всего года, что я там провела[47]. Погода здесь была хороша все время с самого нашего приезда. Но я замечаю, что, когда идет дождь, вода льет водопадами.

Гребцы на воде так сгибаются при каждом гребке, что почти касаются дна лодки, поэтому выглядят униженными, и больно видеть, что они не чувствуют никакого беспокойства и гребут хорошо. Они едят черный хлеб, по виду напоминающий то, что ирландцы и шотландцы называют peat (торфяные брикеты). Их зубы превосходны, крепкие и белые. Лошади невелики и много работают, головы они вытягивают вперед (приписано: ils avance la nes), с ними превосходно справляется племя людей, которых называют извозчиками (Ishvochecks), они управляют лошадьми или ездят как форейторы; они, как и все низшие классы, носят бороду (за разрешение ее носить они платят императрице рубль в год[48]) и коричневый сюртук (surtout) – закрытое пальто, по форме со спины, как женское платье, с чем-то вроде золотого шнура или шнурка, и цветной красный или полосатый пояс вокруг талии. Упряжь у всех извозчиковых (Ishwochek) или у нанятых лошадей украшена латунными пластинками с изображениями разных животных и очень красива. [В городе] много кабриолетов (carioles), запряженных одной лошадью, в них помещается один человек и сзади крепостной слуга, который обычно держит кнут, а человек внутри экипажа – вожжи. Они носятся по улицам с молниеносной скоростью; многие улицы широкие, хорошо мощеные (без тротуаров) и все [пересекаются] под прямым углом. Мосты разного размера, и их очень много; некоторые состоят из лодок, которые убирают, когда приходит зима[49]. Последний построенный мост – единственный каменный, все остальные из дерева и весьма нуждаются в постоянном ремонте[50]. Много набережных, одна, которая сейчас находится напротив крепости, великолепна, и дома [на ней] в большинстве своем очень хороши, при них имеется каменный тротуар у воды, по которому летом можно совершать одну из приятнейших здесь прогулок[51]. Тут нет, насколько мне известно, других общественных променадов, кроме того, что у Летнего дворца и у того места, что называют Итальянскими садами. Оба [сада] в старомодном регулярном вкусе, но я сама никогда там не гуляла[52], поэтому мало могу о них сказать.

Императрица предполагает устроить под крышей публичный зимний сад, обогреваемый печами, с апельсиновыми деревьями и другими растениями, это будет весьма хорошо для общественной пользы, так как те, что привыкли упражняться в ходьбе, полностью лишены этого, как я понимаю, много месяцев в году, на самом деле три сезона [из четырех]. Летом солнце сильно печет, тень чрезвычайно редкая, и даже тогда очень мало тех, кто прогуливается пешком. Даже мастеровые люди все ездят в экипажах того или иного вида, а ходить пешком по улицам в любое время года трудно и опасно.

Церкви с их позолоченными или посеребренными куполами очень украшают город. По большей части у них по пять куполов[53], что, согласно Греческой церкви, отражает их представление о Божестве. Три барабана означают Троицу, а два других – один в честь Божественной сущности Заступника (Mediator), а второй в честь [Его] двуединой природы – Бога и человека[54].

29 ноября [1768 года]. Я увидела к этому времени столько всего, что первые впечатления стерлись. Я привыкла ко всему новому, о чем должна была сразу записать и о чем теперь [трудно] вспомнить. Туземцы – те, что в огромном количестве не умирают в детстве, – тверды, как железо, способны противостоять любым невзгодам, голоду и холоду, плохой пище и одежде (хотя, чтобы существовать зимой, абсолютно необходимы какие-нибудь шерстяные или меховые вещи, закрывающие их тела, ноги и стопы), они крепки и деятельны, не красивы ни фигурой, ни лицом, но, по всей видимости, были бы весьма красивы, если бы не были подвержены суровым климатическим условиям, не были бы испорчены плохой пищей и не слишком бы много парились в горячих паровых банях, что все они посещают и которые как-то защищают их, иначе их погубили бы паразиты и грязь всех сортов. Они хлещут себя в банях березовыми ветками, и это дает им ощущение, будто это щетка для тела. Они этим наслаждаются. Мужчины и женщины выбегают из бань, как я понимаю [со слов тех,] кто видел их, без одежды, при этом красны, как раки, и они бросаются в ближайшую реку или какой найдут водоем с холодной водой. Так они делают всегда, раз в неделю или чаще[55].

Они едят мало мяса, соблюдают суровые посты бо́льшую часть года. Едят они различные блюда из овса, ржи или других грубых зерен, мне кажется, что в их пищу входит мало пшеницы, но неумеренное количество чеснока, который делает их непереносимыми соседями для всех, кто не выносит этот овощ. Женщины так же любят выпивать, как и мужчины; говорят, что они как нация очень привержены пьянству, когда могут найти деньги; они также самые умелые воры в мире, когда им подворачивается возможность присвоить что-либо, попавшееся на пути.

Их религия, кажется, заключается по большей части в том, что они крестятся, очень низко кланяются и повторяют некие благочестивые восклицания каждый раз, проходя мимо церкви или образа святого или мимо других такого рода изображений, резных фигур и прочее. Во всех домах у них есть изображение, или картина, Спасителя, Девы [Марии] с младенцем или кого-то из их святых, коих великое множество. У всех порядочных людей от первых лиц до простолюдинов есть эти знаки их веры и религии; самые набожные из них делают лишь этот знак [то есть крестное знамение], поклон и восклицание, когда входят в комнату, прежде чем обратить внимание на что-либо другое. Я часто видела в самых порядочных домах ремесленников [или торговцев] и у тех, кто победнее или пониже положением, как они осеняют себя крестным знамением и так далее при входе и при выходе из дома, где они что-то покупали или продавали.

Они очень верят в предопределение. К смерти они относятся гораздо безразличнее, чем я где-либо видела, возможно, потому (это я говорю о бедных), что в их жизни так мало радости и разнообразия и что их жизнь – это лишь просто существование и ничего более.

Когда река начинает замерзать, они так стремятся пересечь ее, и то же после оттепели, что правительство вынуждено на каждом берегу ставить часовых, и те иногда столь строги в исполнении приказов, что, когда проход запрещен, а кто-то добрался на другую сторону благополучно, часовой заставляет его вернуться, и они, возвращаясь, погибают, не добравшись до того берега, откуда пришли. Но само по себе это зрелище и без часовых не может отвратить других, готовых следовать тем же путем[56]. «Может быть, – говорят они, – нам больше повезет, а если помрем, то такова наша судьба, ничего не поделаешь». Так они и поступают, каждый год повторяется одно и то же.

4 декабря 1768 года. Река замерзла 1 [декабря], что на целых две недели позже, чем бывало за последние 60 лет, то есть сколько существует Санкт-Петербург и сколько ведутся записи о замерзании [Невы]. Еще необычно и то, что река замерзла за несколько часов, так что убрали мост из лодок, и то, что мягкая погода вдруг вернулась, – это было 4 недели назад. Необычно и то, что выпало очень мало снега, тогда как в другие годы снег валит день за днем, как белая пыль. Иногда [падают] огромные хлопья <нрзб>, но пока едва ли такое было, особенно хлопья. Лед, приходящий вниз вместе с ветром от озера Ладога, способен за ночь заморозить и остановить реку на много месяцев; поначалу, как сейчас, она застывает в бурных волнах, и вскорости большие куски похожего на стекло льда начитают, вздыбившись, громоздиться друг на друге.

Сегодня люди туда-сюда проезжают на досках, скоро появятся сани. В это время года они тащут [по снегу] все, что им случается перевозить с одного места на другое. Если это кусок мяса, они тянут его за собой по улице или по реке и так далее в чем-то, похожем на детские тележки (child’s go cart). Их извозчичьи или наемные сани вмещают одного человека и кучера, который сидит прямо перед ним и понукает лошадь, запряженную между оглоблями, – ее погоняют, чтобы она двигалась так скоро, как только может переставлять ноги. У них есть сани (trainneaux) на двоих, запряженные парой лошадей, они значительно безопаснее и так же скоры; это любимое развлечение и упражнение зимой, русские его обожают. Это кажется опасным, но они, безусловно, ловко управляют ими, потому что происшествия случаются значительно реже, нежели можно было бы ожидать. Сани находятся очень низко над землей и скользят, как плуг по пашне (like a plough). Кареты также устанавливают на такого рода повозку (a sort of carriage), они называют это полозьями, вместо колес, но лед со снегом пока не позволяет этого сделать и устроить санный путь, поэтому я об этом больше [напишу] в дальнейшем. Обычно экипажи двигаются очень быстро. На прогулку, которая до морозов занимала два часа, сегодня ушло [всего] три четверти часа.

Мы видели нескольких бедняг, которые сидели на льду канала. Было ли на них что-то, кроме овчинных тулупов кожей наружу, мы рассмотреть не смогли. Часовые также стояли на льду только в сапогах. Те, кто [доживает до] возраста взрослых мужчин и женщин, крепки, как железо.

Как раз, когда наступили первые морозы, капитан Уотсон, английский купец [или: капитан английского купеческого судна], отправился на шлюпке из Кронштадта с десятью тысячами фунтов золотом, которые он вез в Петербург, с одним из своих матросов и двумя русскими. Они взяли с собой только немного галет и небольшое количество спиртного на каждого в надежде добраться до Петербурга за 4 часа. Они вышли при попутном ветре в полдень четверга.

Когда ветер переменился, они застряли, и к вечеру шлюпка быстро вмерзла в лед. Так они оставались в ожидании, что замерзнут до смерти, никакой помощи невозможно было получить, хотя некоторые говорят, что они в первые дни получили с какого-то корабля каравай ржаного хлеба, однако это было все, и этой подробности сам капитан не упомянул, когда рассказывал мне эту историю. Они оставались в таком положении до воскресенья, когда наступила оттепель и они вырвались. Они добрались до Петербурга примерно в час пополудни, чуть не замерзнув и не умерев с голоду. На капитане была только обыкновенная суконная шинель[57], и он совершенно не спал все это время. Русские укутались в то, что носят, – вероятно, в овчины – и спали ночь напролет.

20 декабря по старому стилю. Зима, кажется, все более вступает в свои права. Нева, как зеркало, вчера они [жители Петербурга] опять на лошадях ездили по ней. Это время года было необыкновенным: зима начиналась и заканчивалась трижды. Поразительно, сколько перемен всего за несколько часов здесь может произвести мороз. Мальчишки вчера катались по льду на улице. Вечером мороз так усилился, что на внутренней стороне стекол в окнах нашей спальни создал зрелище, какого мы еще никогда не видали. Все заледенело и покрылось разнообразными изображениями, подобными деревьям и водорослям, и сияло, как бриллианты. Детское дыхание замерзало днем на стеклах кареты, чего не происходило, когда незадолго до того в карете прогуливались мы с милордом. Ничто в этих местах не случается так внезапно, как холод, нужно быть осторожным и беречься. Господи, сохрани детей! Пока что оба мальчика[58] днем играют на свежем воздухе.

Несколько придворных дам посетили меня пару дней назад, они были в трауре и сказали мне, что одеты так по случаю именин императрицы Елизаветы. Таким же образом они отмечают день ее рождения и день смерти, и каждый год в эти три дня служат панихиды в ее память.

Нечто своеобразное, не встречающееся нигде, кроме России. Мне рассказали необыкновенную вещь, возможно, суеверие, однако до меня оно дошло со ссылкой на двух первейших генералов: если рыбная кость застряла у кого-то в горле, нужно приложить кусочек хребта этой же рыбы ко лбу. Кость в горле сразу же притянется [к хребту] и повернется, и таким образом выйдет. Оба [генерала] поручились, что это хорошо известный факт и давно используемый прием, и один из них сказал, что он очень часто сам так поступает, так как с ним нередко подобное случается из‑за дефекта в горле, как он полагал, этот дефект и способствует таким неприятностям. Также говорили, что об этом открытии узнали от народа, питающегося преимущественно рыбой.

На Рождество и затем опять на Новый год в обычае всем друг друга посещать, и они умудряются так делать, в разные дни оставаясь дома, чтобы все встречались по очереди. У них в ходу разные азартные игры и развлечения; при дворе в эти дни дают балы, играют оперы, проводят маскарады и частные балы в покоях императрицы. Бдения на все праздники так же строго соблюдаются, как посты. Простые люди в особенности исключительно скрупулезны в этом, и при всей многочисленности их постов (которые помимо того, что часты, обыкновенно в разное время года длятся неделями) они ни за что на свете не допустят ни малейшего посягательства на ту пищу, какая им не дозволена. Вчера был день перед Богоявлением (Крещенский сочельник[59]), императрица была на службе со всем своим двором и постилась до вечера. 6 января по старому стилю Богоявление. Раньше у русских это был день величайшего обряда, когда освящалась вода и детей погружали в нее, как во время крещения, и известно, что священники делали это так неосторожно, что детей теряли; по этому поводу рассказывали правдивую историю о священнике, с которым такое случилось, а он очень спокойно повернулся и сказал: «Дайте мне другого, ибо этого Господь забрал». На это императрица Елизавета сказала, что другого Господь никогда не должен забрать таким же способом, и так этот обычай был отменен. Но благословение воды в большой реке под великий грохот артиллерии с 10 тысячами человек под ружьем было делом обычным до прошлого года. Тогда [в начале 1768 года] эта императрица [то есть Екатерина II] была в Москве, и поэтому церемонию пропустили. Так она очень мудро, тихо и незаметно, шаг за шагом, избавляется от многих древних обычаев, в этом году используя то, что лед на реке не очень крепкий: парад был небольшим, архиепископ освятил воду в Адмиралтейском канале[60], процессия с этой водой прошла через покои императрицы, собрались двор и зарубежные министры, епископский служитель (the episcopal personage), милостиво окропляя водой тех, кто был на его пути, проследовал во внутренние покои [императрицы].

Императрица не вышла, и все тотчас разошлись[61]. Начался снегопад, и в своих прекрасных экипажах все были рады добраться до дома.

Мы установили наши кареты на полозья вместо колес, чтобы скользить на этом деревянном основании по земле по санному пути, но из‑за недостатка снега экипаж тащился с трудом, и мы вернулись к нашим колесам.

Я также (по глупости) поддалась на уговоры слуг и детей отправиться в запряженной шестеркой лошадей карете по реке, которую ежедневно многие пересекают в санях; мы проследовали от Каменного ключа (the Stone Key)[62] к Английской линии, называемой Галерным двором (Galeriahoff) – весьма большое расстояние, но хотя [лед] казался крепким, как скала, походил на любую другую дорогу или улицу, только более ровную и гладкую, ощущение было неприятным, и я была рада и благодарна, что все закончилось безопасно, так как все говорят, что лед в этом году не хорош. С тех пор я слышала, что легкие санки, запряженные одной лошадью, проезжали по тому же пути, что и мы, и вдруг лед провалился, [образовав полынью] размером с большую комнату, и все враз исчезло [под водой]. Их всех, правда, подняли живыми, но для иных, которые сталкивались с подобным на реке этой зимой, все заканчивалось не столь благополучно, поэтому я сильно упрекаю себя за то, что пустилась на такое с детьми, хотя императрица вчера пересекла реку в санях.

Поскольку особенности по мере знакомства с ними забываются, я должна поспешить отметить те, что запомнились. Дамы делают поклон вместо реверанса, и многие перед императрицей совершают это весьма изящно, довольно низко, в восточном стиле. Когда они при каждой возможности целуют руку императрице, они вначале кланяются до земли, касаясь губами подола ее платья, а потом, поднимаясь, целуют ее руку, и Ее императорское величество в большинстве случаев, что я видела, звонко целует даму в щеку. Дамы целуются при каждой встрече, сначала целуют друг другу ручку и потом лицо, но церемония с их знакомыми мужчинами еще более необычная, так как те, поцеловав ручку или перчатку дамы, в ответ получают поцелуй в щеку, как я могла бы поцеловать дитя. Это повторяется по много раз каждый день. Мужчины, кажется, не в восторге (extasié) от такой благосклонности.

Что же касается поклонов дам, я должна признаться, что предпочитаю их нашему обычаю при подобных обстоятельствах. Правда, вначале я думала, когда дамы кланялись друг другу, – особенно теперь, когда в моде высокие прически, превышающие размер лица почти в два раза, – что при поклоне кажется, будто они кидают головы друг в друга, ибо делают они это с великой быстротой. Но теперь мне просто стыдно делать реверанс, как будто я делаю что-то нелепое и смешное.

Говорили, что сегодня [приписано: 9 января] должны были быть бал-маскарад, а сначала французская комедия, но все поменялось – была русская пьеса, а маскарада не было. Все зависит от пожелания императрицы, о котором узнают и которое выполняют всегда в самый последний момент; то же касается придворных дней, будет бал или нет. Обычно в придворные дни на галерее играет оркестр и концерт продолжается все время, а это, поскольку музыка хороша, для меня более приятное развлечение, нежели бесконечные менуэты, которые всю ночь танцуют на балу. Они танцуют их медленнее, чем мы, с большой легкостью, но я не могу не думать, что и дамы, и кавалеры танцуют посредственно. Однако контрдансы, которые совсем как наши, но с превосходным выбором мелодий, все они танцуют превосходно, с большой силой и ловкостью. На маскарадах они танцуют несколько контрдансов[63], которые называются «русский танец»; я видела, как их танцуют две женщины и один мужчина или только пара женщин, и в обоих случаях впечатление одно: тоска, они хлопают иногда в ладоши, как в отчаянии, и очень много жестикулируют в течение всего танца, поднимая руки вверх, а ногами делая несколько шагов невысоко над полом, но довольно утомительно. То, что называют «украинским шагом», очень напоминает шаг шотландского танца, только они очень красиво выбрасывают мысок каждой стопы поочередно – это весьма эффектно, но требует силы и ловкости[64].

Дворцовая галерея, где собирается двор и которая является также бальной залой, поразила меня своим великолепием. Она раззолочена, украшена зеркалами и бесчисленным количеством свечей, которые в канделябрах разной формы размещены на панелях. NB так, как в бальной зале в Almack’s[65].

В императрице – во всем, что она делает, в каждом ее взгляде и жесте – сочетаются величайшие непринужденность и достоинство, каких только можно пожелать от человека ее высокого положения. Это полностью соответствует тому, что ей подобает, включая высочайшую степень понимания, живость и проницательность в сочетании с приветливостью, доброжелательностью и материнской любовью к своим подданным. Этим она и внешне отличается; ее поведение с момента восшествия на престол является отражением этих ее качеств. Она ведет дела всей империи с ее министрами в личном кабинете (closet), начиная с ними день зимой в семь часов утра; ей читают и объясняют все, касающееся до дел гражданских и военных, внутриполитических и внешнеполитических, и она на все, что представляет какую-то важность, отдает свои приказания и отвечает письменно[66].

Она хорошо пишет, хорошо образованна, много читает и располагает широкими познаниями, говорит на русском, французском и немецком языках и пишет на них великолепно. В правление императрицы Елизаветы у нее было много времени усовершенствоваться в этих навыках, которые, как ей подсказывало ее превосходное чутье, ей следовало освоить. Меня уверял один вполне заслуживающий доверия [человек], бывший ее близким другом и компаньоном, а ныне в силу некоторых причин государственного характера таковым более не являющийся[67], что это не просто факт, но можно было бы и гораздо более сказать, и что она может беседовать с каждым механиком на его профессиональном языке, как будто была с детства обучена каждому из искусств, причем не поверхностно, а с настоящими суждениями и знаниями принципов дела; она и сама прекрасно может выполнять разные ремесленные работы. К примеру, Ее величество очень хороша в токарном деле. Я видела у мадам Румянцевой[68] табакерку, очень искусно сделанную императрицей из слоновой кости[69].

[Мария Андреевна Румянцева] Дама, следующая по рангу после Grand Gouvernante, но первая по расположению [императрицы] или, скорее, благодаря ее дочери графине Брюс[70]. Хотя она и ее мать, она держится с великой бодростью, совершенством и вкусом самой прекрасной придворной дамы, впрочем, почитается, что она сделает любое доброе дело, на которое у нее хватит сил, и никому не навредит. Она – дама весьма преклонных лет, от семидесяти до восьмидесяти.

NB Кроме того что она носит белое и красное, она всегда одевается ярко и весело: цветы, перья, бусы из разноцветных камней под жемчуг и бриллианты, искусственные и натуральные. Ее прическа состоит целиком из накладных волос, завитых французскими локонами. Можно вообразить, что она души не чает в розовом цвете, и на последнем маскараде она с головы до ног нарядилась в розовое платье, какое называют acapuchin, оно более всего здесь в моде[71], и только капюшон, розовый, как и все остальное, покрывал ее накладные волосы. Она была весьма красива и имела прекрасную фигуру, и остается по сей день все еще настолько миловидной, насколько этого можно ожидать; она эффектна и при дворе, и дома в своем negligé (утреннем наряде), который на самом деле домашним платьем не является, и она, действительно, хороша во французском cornette de nuit (ночном чепце) и очень изукрашенном jesuite[72], который прилегает близко к ее шее, с рукавами amadi[73] до запястья. Она выглядит молодо, как нечто (как говорит одна дама) заспиртованное натуралистом, остается в неизменном виде, и можно сказать, что она хороша, как восковая фигура, очень изящна, с глазами ясными, как у птицы, все ее черты мелкие и красивые.

NB Изящество у нашего пола особо отличается здесь среди тех, кто им одарен.

Я могу также отметить здесь, что мужчины целуют друг друга в каждую щеку при каждой встрече. Все они одеваются по французской моде и очень дорого, хотя золото и серебро у дам почти вышло из употребления и кружево также не в моде[74].

Blondes [75] преимущественно местного производства, носят повсеместно. Императрица подает пример и не одобряет все виды [в оригинале пятно, одно слово не читается] платья, будучи сама выше этого и показывая, что она никак об этом не беспокоится, между тем она постоянно осматривает платья всех придворных, а двор не может так же легко пренебрегать нарядом, как Ее императорское величество, и обращает пристальное внимание на одежду, являясь жесточайшим критиком нарядов, а также увлекаясь разнообразием. Все должно быть новым, порой бездельным (frippery), но, если это новинка, они разглядывают ее и радуются. Что до мужчин, то в своем большинстве они – военные и одеты в зеленый, золотой с красным или без оного [красного?] в соответствии с формой различных полков, и эта их одежда либо отделана галуном, либо расшита согласно различным рангам, и она является их почетнейшим и достойнейшим платьем, добавьте к этому сапоги и шпоры. Граф Орлов, его братья и еще один или два человека очень часто носят русское платье. Оно очень напоминает польское или турецкое, не совсем такое же, но я не смогу определить разницу[76].

Есть полк, в котором граф Орлов является генералом кирасиров, офицеры этого полка великолепны, [они носят форму] вроде римского наряда, зеленого, шитого золотом, с серебряными доспехами и шлемом с большим разноцветным плюмажем[77]. Это самое красивое военное одеяние, что я когда-либо видела.

Солдаты, охраняющие покои императрицы, являются красивейшими и самыми высокими мужчинами, что только можно увидеть, их набирают по всей империи. Помимо этого, при дворе и в лучших домах можно увидеть одного-двух (а при дворе их много) настоящих гигантов, каких в Лондоне выставляли бы напоказ. Также весьма часто у них сохраняются и другие поразительно неприятные следы былого величия, а именно карлики – и при дворе, и в городе, я слышала, что в Москве их еще больше[78].

17 января [1769 года]. Прошлой ночью[79] мы видели нескольких черкесов, танцевавших на маскараде под свою музыку, им помогали зрители – чем больше, тем лучше, от которых требовалось хлопать вовремя в ладоши. Черкесы были чрезвычайно сильными и подвижными, могли и крутиться, и изгибаться, и наклоняться, и, изогнувшись назад почти до полу, вскакивать на носки, и даже гораздо более того: они могут сгибать ступни ног, словно ладони, и совсем по-иному пользуются ими, чем я когда-либо раньше видела у человеческих существ. Все время их лицо, руки и ладони демонстрировали жесты наподобие пантомимы. Черкесская девушка и ее мать, чтобы раззадорить ее, танцевала с одним из них, поднимая руки и тем выражая, что мужчина должен держаться на расстоянии. Что касается чувств, все это было довольно бесстрастно, но с великим разнообразием шагов[80].

В такие вечера иногда по особому повелению избранным иностранцам показывают драгоценности короны и покои императрицы[81]. Я могла бы видеть это представление во второй раз[82], но отказалась, так что теперь коротко скажу, что это, вероятно, прекраснейшая коллекция драгоценностей разного вида, какую можно увидеть в Европе во владении одного монарха, и что корона, вся в бриллиантах, с несколькими очень большими жемчужинами и одним огромным рубином весит 8 с небольшим фунтов[83]. Императрица в день ее коронации была в ней 10 часов, и она давила так сильно, что если бы она держала ее на голове еще полчаса, последствия могли бы быть очень тревожными: кровь была готова брызнуть из-под ее век; мало у кого шея, не привыкшая к нагрузке, может долго выдерживать [такую большую тяжесть].

Там также есть стол, настольные зеркала и подсвечники – все из сибирских камней и хрусталя, который [сверкает], как бриллиант, и является лучшим и красивейшим из того, что я видела. Еще больше вызывает восхищение личный кабинет (closet) императрицы, там она работает со своими министрами. С кабинетом соединяется библиотека. То, что называется кабинетом, представляет собой самое ученое место, какое я когда-либо видела, с бумагами, книгами, картами; столы и пол покрыты ими. Там стоит только один большой богатый стул для императрицы; мне кажется, что все ее слуги и приближенные никогда не устают стоять, хотя она ведет себя с ними очень просто, особенно наедине, однако этикет двора требует долгого стояния на ногах, и это я часто испытываю на собственном опыте.

Я возвращаюсь в гостиную, чтобы описать, что количество бриллиантов на мужчинах и женщинах значительно превосходит все мною виденное[84], это поддерживает великолепие двора, но я видела многих дам, которые выглядели скорее нагруженными бриллиантами, чем украшенными. На господах довольно часто можно видеть бриллиантовые звезды, и к этому стоит добавить и бриллиантовый эполет c кистями, закрепляющий орденскую ленту на плече[85]. Орден также обычно богато украшен большими бриллиантами. К тому же я видела на камзоле графа Орлова алмазные пуговицы, да и сам его камзол был усеян алмазами, как узорной вышивкой.

Видела я и одежду великого князя: весьма часто на нем и алмазные пуговицы, и аграф[86] на шляпе.

Большое алмазное кольцо все носят на одном пальце, на мизинце. Мужские и женские кольца на других пальцах встречаются только у буржуа (bourgeoisie). Обручальное кольцо носят также на мизинце, оно золотое, у женщин и у мужчин эти кольца одинаковые.

За исключением некоторых дней, когда императрица надевает Малую корону (la Petite Courrone), которая отделана бриллиантами среднего размера, все драгоценности, что я на ней видела, были большими одиночными бриллиантами в ее головном уборе и в серьгах. На конце длинной цепи бриллиантового ожерелья висит алмаз по размерам и по форме похожий на самую большую жемчужную каплю, какую кто-либо видел. NB этот алмаз считается весьма примечательным[87].

21 января ст. ст. в Санкт-Петербурге (2 февраля н. с.). Четыре последних дня были необыкновенно холодными даже для России, сегодня еще холоднее, и, поскольку термометры различаются по системам измерения, я отмечу разные расчеты: по Реомюру 24 градуса ниже замерзания[88], по Фаренгейту это было бы [минус] 36[89], и прошлой ночью князь Лобковиц[90] сказал мне, что было 170 с чем-то по термометру Делиля и на 9 градусов холоднее, чем в самый страшный холод в знаменитом 1709 году в Париже или в Германии[91].

То, что, как я предполагаю, происходит здесь ежегодно, часто случалось и в эти дни: многие [люди] умерли на улицах и на дорогах, на льду Невы, многие в полдень на улице обморозили себе лицо. Все кареты поставлены на полозья, когда едешь, они поскрипывают и потрескивают, как если находишься на корабле. Стекла так замерзают, что невозможно сквозь них ничего разглядеть, все сверкает, как мрамор, и примечательно также, что на некоторых окнах в нашей комнате вместо больших листьев, как листья водорослей (о них я писала ранее), я увидела очень маленькие, но хорошо различимые правильные веточки, как из стекла, некоторые оконные стекла целиком ими покрыты.

NB Когда оказываешься в запряженном шестеркой экипаже, на [льду] еще не скованной крепким льдом Невы, и у меня, и у милорда возникает ощущение, похожее на то, что мы испытали, застряв на скале [в Финском заливе в августе 1768 года]. Однако теперь лед крепкий, как скала, и, возможно, толщиной в два, если не три фута, по нему летишь, как по шоссе, более 20 миль. Передвигаться по льду такой широкой реки, как Нева, можно только в этой стране, и больше нигде в мире.

В особенности вокруг дворца [два слова зачеркнуто] разрешается разжигать костры, чтобы не дать извозчикам замерзнуть. И они, и их лошади продолжают оставаться на улицах, пока их наниматели (employers) отсутствуют. Это кажется очень жестоким, но они в целом отлично все переносят. Слуги спят на ступеньках, завернувшись в свои овчины и действительно поразительно мало отличаются от грубых животных: собака, к примеру, так же следует за хозяином, ее можно обучить исполнять разное и чтобы она всегда на досуге была под рукой, ей для сна дается не больше времени. Так и русский слуга[92].

Слуги – и мужчины, и женщины – во всех русских дворянских семьях рождаются и растут как их рабы, и живут, и умирают, и оставляют своих детей, если их имеют, в том же положении. Сами они [дворяне] считают количество своих мужиков, или крестьян, как деньги: столько-то мужиков и столько-то тысяч рублей – это равнозначные понятия. Они дают им либо ремесло, либо образование, пригодное для любых случившихся надобностей, но они же несут за них ответственность. Это и составляет неудобство, ибо, если они окажутся праздными, никчемными, вороватыми, пьяницами и прочее, с ними невозможно расстаться: худо ли, бедно ли, но они почитаются их собственностью. Все находятся в таком положении, и это по необходимости заставляет держать эти бедные подневольные невежественные создания в строгости и трепете, наказывая более или менее жестокими побоями, и если в конечном итоге они оказываются неисправимыми, то у их владельцев остается единственная возможность избавиться от них, записав в матросы или в солдаты[93].

NB В ночное время совершается много грабежей и ужасных убийств, но публика об этом никогда не узнаёт, как у нас. Русские газеты мало кто читает, они широко не распространяются и освещают узкий круг тем; их в основном используют для разного рода продаж, ничего в них не появляется без воли властей[94]. Мне достоверно сообщали, что в течение прошлого года в Петербурге и в солдатских кварталах, где на краю города все размещаются вместе в деревянных казармах, были ограблены и убиты более 400 человек. А на воде в прошлом году и еще больше того.

Один человек спас свою жизнь, случайно опустив руку и почувствовав нечто влажное и теплое. Он предположил, что это кровь, но было темно и он попробовал повернуть назад. У него в лодке были сумки с медными деньгами, а небольшая сумма в копейках имеет большой вес и объем, он притворился, что еще принесет, и тем ухитрился обеспечить людям безопасность. В лодке был найден один человек, только что убитый. Пятнадцать других были убиты за несколько дней людьми вроде паромщиков, которые на Неве совсем близко от дворца предлагают перевозить людей с одной стороны города на другую. Это показывает, что полиция не та, что должна быть[95]. Пятнадцать человек насмерть замерзли, и их, окоченевших, привезли в полицейский караульный дом на прошлой неделе.

Я продолжаю в воскресенье 25 января (6 февраля) [1769 года]. Много людей умерло на улицах и на реке, восемь бедных рабочих, которые шли с пропуском для работы, замерзли насмерть, немного не добравшись до Петербурга. Единственное обстоятельство, которое отличало одного бедного молодого человека, найденного замерзшим насмерть на мосту неподалеку от нашего дома, это то, что у него во рту был кусок пирога (это вид хлеба, что они продают на улице). Вопрос – в каком же состоянии он был в момент, когда его так прихватило морозом, что он умер. Полагают, что он выпил крепкого алкоголя, а потому и замерз в столь необыкновенном виде.

Вчера мы были на вечеринке. Я опасалась, что из‑за чрезвычайного холода все может оказаться далеко не таким приятным, но Слава Богу! Все прошло безопасно и без происшествий; люди и лошади из этой страны терпят и преодолевают то, что для других было бы совершенно невозможно. Общество состояло из 30 джентльменов, которые подписались каждый по 10 рублей (2 гинеи) на обед в общественном заведении (Public house) в нескольких милях от города[96]. С каждым джентльменом была дама. Такие собрания проходят еженедельно и называются пикниками, компания состоит из избранных людей, приятных друг другу. У них бывают летние и зимние пикники, на зимние они отправляются, как они говорят en salask trainneaux по льду. Первыми следуют двойные сани, или trainneau (санный поезд), в котором сидят четверо: правит джентльмен и несколько форейторов по желанию. Вчера было две [связки?] салазок с восемью форейторами на 18 лошадях, они связали маленькие санки, в которых находились вместе джентльмен и дама, и так ехала длинная вереница санок, связанных между собой веревками на небольшом расстоянии друг от друга. Все [санки] были привязаны к большим саням, их лошади везут весь поезд. Они несутся так быстро, насколько лошади могут переставлять ноги, и здесь уместно вспомнить шотландскую поговорку «Дьявол, забери последнего». Из-за того, что для них особенно опасны повороты, они и выбирают реку и прямые дороги, самые обычные в этой стране[97]. Впереди следуют слуги верхом, и всех, как это было вчера, сопровождает большой поезд из экипажей, в числе которых шесть пустых, чтобы везти компанию назад ночью. Собравшиеся во множестве зеваки придавали большую живость всей картине, которая понравилась мне больше, чем любые развлечения в помещении; все это выглядело наподобие охоты.

Милорд, Джейн и я были в экипаже, а это значительно лучше, чем если бы мы оказались в открытом [санном] поезде (traineaux), не более, чем на фут над землей. Я уже не говорю о боязни несчастного происшествия, которых, как они говорят, никогда не приключается, что в самом деле совершенно непостижимо для иностранца.

Дул колючий ветер; можно было бы бесконечно перечислять меры предосторожности, как то меха и бархат на шапках и шубах, и всяческие вещи разнообразнейших форм, одна богаче другой, призванные защитить каждую часть [тела], и достаточно сказать, что все вместе для того, кто видит это впервые, выглядит очень красивым и великолепным маскарадом, но более дорогим, чем иностранец может предположить, так как их представления о мехах столь фантастичны и зависят от моды, что те, кто не в курсе дела, даже не догадываются об их стоимости. Они думают, что лучшие соболя теряют свою высочайшую привлекательность и блеск за четыре-пять лет носки, что, по мне, значительно принижает ценность того прекрасного меха, который мы в Англии обыкновенно относим к не теряющим ценности предметам, что после себя можем оставить своим детям.

Постепенно торговля с Китаем, которая недавно вновь открылась[98], сделает здесь многие из меховых изделий значительно дороже и более редкими, чем в былые годы, когда торговля была полностью закрыта.

Но закончим это отступление. Чуть больше получаса потребовалось всей компании, чтобы добраться до кабачка (cabaret), самого просторного деревянного дома, какой можно вообразить. Лестница довольно плохая, но ты поднимаешься в теплую переднюю комнату, далее – светлый биллиардный зал, окруженный прочими комнатами, некоторые из которых ведут в другие три [комнаты] очень хорошего размера. В двух непроходных комнатах по сторонам стояли обеденные столы, а между ними находится гостиная (sale de compagnie). Места все занимают по жребию.

Санные поезда имеют номера, и на обеденных стульях есть номера, компания вытягивает по жребию билеты с номерами, согласно которым они должны занять места в обоих случаях. Это общая практика для придворных развлечений и для каждого публичного собрания; на балах дамы таким образом выбирают и своих партнеров в отличие от того, как это бывает у нас, и мне это кажется предпочтительным.

Я должна отметить, что дамы носят перчатки исключительно редко, визиты они наносят без них, руки в муфте, с которой они часто не расстаются даже при дворе. Перчатки больше носят вне дворца; часто они танцуют без перчаток, мужчины же танцуют в перчатках.

Дамы в тот момент, как вышли из салазок (salasque), стали проверять, не обморозили ли свои лица, несмотря на все многочисленные предосторожности, как то капоты, платки и прочее. Одна из красавиц очень боялась за свои ресницы, однако все было в порядке. Они передавали из рук в руки румяна, как общую табакерку, и все щеки освежил новый ярко-красный цвет; все, что было в беспорядке, было исправлено за короткое время, в течение которого они подпрыгивали и играли, как дети, находясь в очень хорошем настроении. Перед обедом некоторые, действительно, играли в карты, но большинство порицало это. Все ели и пили от души, и то, что они предупредили заведение только прошлой ночью, извиняло некоторый недостаток деликатесов, однако все необходимое там было. После кофе послали за музыкантами-скрипачами (fiddles), они приехали и начали играть, и почти вся компания весело танцевала около двух часов. Потом все расселись по своим экипажам и отправились, судя по всему, по домам. Мы благополучно добрались домой между шестью и семью и были рады провести остаток вечера с семьей (en famille)[99].

Отрывок из письма милорда [Каткарта] с описанием ужина в покоях во дворце, называемом Эрмитаж, 7 февраля 1769 года[100]

Нам была оказана честь, чего, как мне сказали, никогда до того не случалось, так сказать, De Foundation (с начала) таких вечеринок ни с одним иностранцем[101], ни с российскими людьми, кроме придворных: [мы были] приглашены отужинать и провести вечер с Е<е> и<мператорским> в<еличеством> в ее приватных покоях, которые только что завершили [строить][102]. Чтобы соблюсти этикет, нас пригласили не от ее имени[103]. Все было с большим достоинством, без церемоний и очень радостно. Когда мы вошли, Ее в<еличество> играла в карты и поначалу вовсе не отличала нас от своих придворных, которые были там. Она сказала, что предоставила свои покои на эту ночь и не считается, что она оказывает честь, она отвлеклась на тех, кто ожидал в другом месте, и добавила, что, когда увидела, что мы к ней не подошли, устроилась играть в карты с теми тремя-четырьмя персонами, кои случайно зашли; другие карточные столы были тотчас установлены и заполнились, и поскольку я не большой картежник, Ее в<еличество> соизволила потребовать, чтобы поставили стул около ее стула, и разрешила мне сидеть подле нее, пока она играла пару робберов в вист, не прерывая свой разговор о других предметах. После этого она показала нам картины в своих покоях и сами апартаменты, которые слишком романтичны (too romantic), чтобы их не описать.

Они примыкают ко дворцу, находятся на уровне больших покоев, где императрица живет и принимает, и расположены по меньшей мере в 50 футах от земли. Это четырехугольное здание; дворец образует одну его сторону, и от него идут две галереи – одна картинная и другая для статуй, частью античных и частью слепков с лучших античных. Четвертая сторона состоит из вестибюля и гостиной на одном конце, в середине – галерея, выходящая на Неву и освещаемая с этой стороны, но с противоположной стороны имеющая дверь в теплицу тех же размеров, покрытую достаточным количеством земли, чтобы выращивать апельсиновые деревья и несколько видов кустарников и цветов, которые во всю распустились. Она представляла собой, собственно, сад под крышей; очень высокая крыша позволяет сделать небольшую балюстраду с клетками, которые не видны, но в них находятся канарейки, соловьи и другие певчие птицы, которые начали петь, как только услышали наши голоса[104].

На другом конце располагаются столовая и приемная, и в середине четырехугольника – партер, сейчас покрытый снегом. Все благородных пропорций и хорошо освещено. Что касается ужина, то в начале десятого появились из-под пола два стола, накрытые на 6 персон каждый, с вином и водой, хлебом и прочим, но посредине пустые, и сразу, как были расставлены стулья, появилось таким же образом первое блюдо со свечами, а в нужное время [столы] опустились и потом таким же образом появились вторые блюда и десерт[105].

У каждого был шнурок, чтобы позвонить в колокольчик, и под тарелкой грифельная доска для передачи антиподам (antipodes) своих пожеланий, которые тотчас ими же исполнялись по звонку колокольчика. Тарелки опускались и вновь появлялись, как только были готовы. Императрица сидела на одном конце, граф Панин на другом; по правую руку от нее сидел Ваш покорный слуга и рядом с ним жена grand echamon [обер-шталмейстера Л. А.] Нарышкина[106], слева леди К<аткарт> и маршал Разумовский (в прошлом гетман)[107]. Граф [Г. Г.] Орлов номера за столом не получил, но он сел между графом Паниным и мадам Нарышкиной. За другим столом было больше, чем шесть кувертов, графиня Брюс сидела во главе и рядом с ней вице-канцлер[108], другой князь Голицын[109], гофмаршал (maréchal de la cour) и графы Захар Чернышев[110] и Владимир Орлов[111] с супругами, князь Барятинский[112] и господин Зиновьев, обер-комендант [Петропавловской] крепости[113]. Императрица держится с величайшим достоинством и имеет величайшую простоту в манерах, жизнерадостность и снисходительное внимание к своей компании. То, как она соизволила сделать нам милость по этому случаю, помимо исключительной приятности этого вечера, произвело большое впечатление как на ее двор, так и на находящихся здесь иностранных дипломатов.

Ил. 14. Гуляния в Санкт-Петербурге. Качели. Гравюра Степана Галактионова по рисунку С. М. Воробьева

[конец выписки из письма лорда Каткарта]

Я, кажется, забыла отметить в должном месте, что, когда мы увидели покои императрицы, драгоценности и прочее в ее опочивальне, я обратила внимание на маленький столик с единственной книгой на нем, на которую я бы с удовольствием взглянула, если бы это было уместно. Мне позднее сказали, что императрица называет этот столик своим «столом отдохновения» (table de repos) и что на нем всегда лежит какая-то книга, соответствующая этому эпитету; таким образом, я понимаю, что это книга для чтения, заслуживающего определений «приятное и полезное» (dulcis et utilis).

Я ничего не сказала об одном развлечении, весьма характерном для этой страны[114], – об их ледяных горках, по которым они скатываются вниз на огромной скорости, сидя в маленьких деревянных лотка́х, не дающих ногам касаться льда, но они удерживаются в них руками в кожаных перчатках, отороченных мехом и отличающихся тем, что [только] один палец [у них] отдельно. Такие [рукавицы] носят извозчики (isvocheiks) и все простонародье. Они ведут себя на спуске с такой ловкостью, как будто ничем и не управляют, а, держа руки наполовину за спиной, правят прямо и скользят по льду с немыслимой скоростью. Этот спуск очень крутой, а [горка] высотой с трехэтажный дом; потом идет длинный путь по ровной поверхности, и они так рассчитывают, чтобы можно было докатиться до второй ледяной горки, находящейся напротив первой. Поднявшись на верх горки на противоположной стороне и оказавшись на площадке, вы садитесь в свой лоток, или tranneau, и скользите вниз, как до этого, и так попадаете назад к первой горке, откуда отправились.

С некоторыми перерывами, после того как я впервые увидела это развлечение на одной из вечеринок-пикников на Каменном острове, мы подошли к последнему дню карнавала, который они называют Масленица. Это 1 марта по ст. ст.

Солнце набирает силу, оно светило очень ярко, и это на улицах и на реке вызвало сильную оттепель, река стала похожа на весьма разбитую дорогу, но достаточно прочную, чтобы выдержать любой вес. Простой люд развлекался и эти три дня катался с ледяных горок, причем они катаются с таким упоением, что почти не дожидаются, пока тот, кто скатывается до них, доедет донизу, – сразу же отправляется следующий, и из‑за того, что второй слишком быстро последовал и обогнал первого, было много случаев, когда люди погибали на месте, а конечности ломали еще чаще. Многие съезжают вниз на ногах, другие – стоя в своих маленьких лотка́х; короче говоря, они показывают такие выступления, как искусные танцоры на канате, однако большинство принимает участие в этом развлечении, не утруждая себя ничем подобным. Когда крестьянин размещается в своих маленьких санках, он берет к себе на колени мужчину или женщину, господина или даму, ибо немногие съезжают в одиночку. Им не нужно ничего делать, только смирно сидеть, и если им это удается, они спускаются вполне безопасно, разве что у них захватывает дух или они зачастую теряют свою шляпу или шапку. Мужик (mousheeck), или крестьянин, часто свистит и снимает свою шапку, управляет [санками] только одной рукой, чтобы показать свою ловкость и беспечность. Одна дама рассказала мне, что ее опрокинули и она больно поранилась из‑за того, что на спуске своими криками смутила сопровождавшего ее, тот подумал, что над ним будут смеяться его сотоварищи, и позабыл, что должен был делать, так все и пошло неверно.

Они иногда съезжают в медвежьей шкуре, смазанной с наружной стороны жиром и заледеневшей. Несколько человек сидят в такой шкуре вместе, и никаких худых происшествий не может случиться, без повреждений они скатываются так, что получается куча мала. Это я хотела увидеть, но возможности не представилось.

Маскарады не прекращались, все [они устраивались] за счет средств двора и все во дворце, кроме одного, который начался вчера утром в 11 часов в огромном доме, ранее принадлежавшем бывшему канцлеру Воронцову[115], а сейчас великому князю[116]; этот маскарад должен продолжаться без перерыва до позднего вечера в воскресенье или, лучше сказать, до утра понедельника, только совсем немного времени было оставлено для церковной службы, во время которой двери были закрыты[117].

В эти два дня улицы были забиты экипажами и санями, заполненными масками, всеобщее буйство охватило людей всех состояний. Они проходят через это с каким-то религиозным неистовством, все связано с длинным и строгим постом, который начинается завтра. Следует отметить, что все время полиция хорошо себя проявляла, не было никаких беспорядков от снующей туда-сюда толпы. Стражники расставлены, все правила строго соблюдались.

Также мы, иностранцы, обнаружили, что русские в отношении к иноземцам и между собой – очень мягкий, веселый и добронравный народ. Я снова должна отметить, что поражают их любезность, хорошие манеры и вежливость друг к другу, это каждый на улицах видит ежедневно. Тем, кто в экипажах, приятно посмотреть на улицах, проспектах и на базарах – а все они сейчас столь же многолюдны, как и в любое время года – на то, как эти бедняги, снимая свои шляпы или, скорее, меховые шапки, низко кланяются, пожимают руки и обнимают друг друга, выражая самые добрые пожелания, какими изобилует русский язык[118].

Молодая знатная дама, дочь канцлера, которого я выше упоминала в связи с его домом, где теперь проходит маскарад, вдруг умерла от апоплексии в возрасте 25 лет[119], она была одной из лучших по красоте и живости, могла бы в конце этого [масленичного] карнавала участвовать во всех развлечениях, если бы смерть не прервала течение ее жизни и не унесла ее в этот день, или, вернее, ночь, совершенно неожиданно, почти в кругу ее друзей, со многими из которых она, здоровая и радостная, обедала, а с другими ужинала. После ужина она заболела, в экипаже по дороге домой ей стало хуже, и как только с нее сорвали платье, она в постели испустила дух, оставив без единственного ребенка свою несчастную мать, которую разбудили известием об этой катастрофе.

Обычай этой страны таков, что в подобных случаях все знакомые и родственники стекаются и навешают скорбящего человека, который в первые дни принимает всех посетителей. Мы отправились утром в понедельник. Картина была душераздирающей. Уважаемая дама, благородного вида и самого добродетельного нрава, всего 45 лет от роду вновь и вновь повторяла тем, кто был около нее, что она все потеряла[120]. Ей говорят, что у нее не все потеряно, или другие [успокаивают], что «всё в руце [Божьей]: останется у тебя [кто-то] или, может быть, потеряешь», [а она отвечает:] «Со мной все кончено. Мой муж, по которому я была безутешна последние два года, и теперь мой единственный ребенок, который был в то же время и моим другом, тоже покинул меня. У меня ничего не осталось, больше нечего терять». И это правда. Бедная женщина, только смерть может принести ей облегчение!

Она пролила немного слез, казалась с тех пор в оцепенении, но все соглашаются, что она будет чувствовать свою печаль больше и больше, покуда каждый день будет приносить с собой новые поводы, чтобы ощутить утрату и сожалеть о дочери, которую она так слепо любила. Приходится согласиться, что она вредила своей в остальном безукоризненной репутации, позволяя дочери совершать весьма непростительные проступки.

И она, и ее муж канцлер Воронцов ошиблись и выдали своего несчастного ребенка в 14 лет за графа Строганова, человека, которого она не любила и к которому она продолжала питать отвращение и в конце концов ушла от него, несмотря на его самые теплые к ней чувства, добродушие и приятность манер. Он же наконец нашел другую привязанность, которая теперь, вероятно, станет его второй женой.

В понедельник [23 февраля] на балу это была общая тема для разговоров, я имею в виду смерть молодой графини, но по этому поводу я не могу не заметить, как часто делала и раньше, что люди этой страны говорят о потере самых близких и родственников, как и теперь, будто это уже давний исторический факт, то ли из религиозного смирения, то ли из присущей им стойкости или недостатка способности более тонко чувствовать, [впрочем,] я недостаточно знакома с истинным характером нации, чтобы судить. Дама, которая выражала большие сожаления о покойной, сказала на балу в понедельник, глядя на гиацинты, которые были на ней, что эти цветы покойница носила сама на маскараде в прошлую пятницу[121]: «Когда она пришла, я восхитилась ими, и она сняла их и отдала мне, сказав, что гиацинты расцвели в ее комнате, она своими руками ухаживала за ними, сама срезала их также своими руками, и вот они все еще свежи: они, которые по своей природе скоро увядают, еще живы, а она – бездыханный прах». Такие мысли были просты и поразительны, но также [странно] было для меня, что эта дама, которая так чувствовала, могла носить на себе эти цветы и играть в карты, танцевать и наблюдать за танцами, все одновременно. Затем вновь, в среду, все общество друзей и родных отправилось на погребение, там они должным образом проливали слезы и потом все обсуждали на следующем развлечении.

Несомненно, ни эта, ни любая другая тема, хоть самого вселенского значения, как, например, прививание оспы Ее императорскому величеству и великому князю, не будут обсуждаться более девяти дней, а потом интерес к ним полностью угаснет[122].

Возвращаюсь к рассказу о развлечениях этого дня, которые, как мне сказали, должны закончиться в 12 часов [ночи][123]. Я слышала, что три человека лишились жизни вчера из‑за несчастных случаев на этих ледяных горках, а также, что число тех, кто с них спускался, по расчетам, достигало двухсот человек за пять минут, и что прибыль тех, за чей счет сооружались горки, за много часов вместе взятых достигает 150 рублей в час, правда, много из этой суммы должно быть выплачено полицмейстеру за право соорудить на льду деревянные подмости. Цена, которую выплачивают мужику (musheeck) те, кто катается, составляет всего 2 копейки.

Этим вечером на реке также проходили скачки. Все пригороды подражают центральной части города, там есть свои ледяные горки в разных местах и везде великие толпы людей. В этот прекрасный день на реке зрелище всех этих увеселений представляло живейшую и занятнейшую картину.

NB На реке и на всех каналах – [лежат] огромные глыбы льда, их пилят на большие продолговатые куски, ставят вертикально, они ясные и прозрачные, как хрусталь, и выглядят особенно прекрасно, когда на них светит солнце; в это время года такими кусками [льда] все набивают свои пивные погреба, заполняя их так, чтобы хватило на все лето. Лед служит двойную службу: его они подают к столу во время приемов и в то же время лед позволяет сохранить их солодовые хмельные напитки в хорошем состоянии.

На прошлой неделе стояли сильные холода, и в некоторые дневные и в ночные часы термометр показывал 18 градусов по Делилю[124], что составляет 18 градусов по Реомюру. Это на несколько градусов холоднее, чем в парижские холода 1709 года.

Ил. 15. В. Ф. Тимм. Передвижение камня для памятника Петру Великому в присутствии императрицы Екатерины II 20 января 1770 года

Джейн обморозила щеку, когда сидела рядом со мной в санях неделю назад[125]. Мы ездили посмотреть на большущий камень, находящийся в 16 верстах (верста составляет 3/4 мили) от Петербурга[126]. Посчитали, что он весит 2 миллиона английских фунтов, а в фунтах этой страны – больше на 400 тысяч фунтов. Они используют его как основание для конной статуи Петра Великого, над которой сейчас трудятся. Камень повезут частью по земле, частью по воде, и это будет замечательная работа, если ее удастся осуществить, но до того, пока он не стронется, невозможно представить, как это будет, большинство людей говорит с полной уверенностью, что это возможно, а главный инженер господин Ласкари[127] не сомневается в этом.

Что касается щеки моей бедной дочери, я до того не знала, что, пока опасность не миновала, полагается сразу держать на ней снег, а потом осторожно растирать куском шерстяной ткани, это вылечило ее, и только небольшая краснота была мне заметна в тот день. Слава Богу, то был единственный несчастный случай, приключившийся в нашей семье за всю нынешнюю зиму. Нам нужно было преодолеть значительный участок реки и, хотя солнце светило горячо, ветер, кажется, к несчастью, прихватил ее щеку, пока я, сидевшая рядом, не опасалась большего холода, чем тот, что чувствовала сама. Вновь и вновь, [буду вспоминать, что] даже такие случаи, если их запустить, могут иметь жестокие последствия, [так что] мы будем впредь настороже.

3 марта [1769 года]. Я позабыла до сих пор отметить строгие ограничения для дворянства, связанного любым образом с двором или [состоящего на службе] государству: они не могут отправиться даже в Москву без специального разрешения. Такой отпуск не может продлиться более 29 дней, потом надо получать новое разрешение, и самый последний подданный империи не может получить отпуск на выезд из страны более чем на год, да и то получить с трудом. Весьма почтенный купец теперь, отправляясь в Англию, с большим трудом получил разрешение взять с собой своего русского слугу, хотя он предполагает вернуться в течение года или двух[128].

Санкт-Петербург, 7 марта 1769 [года]. В эту первую неделю поста у русских особенно строго с пищей, они не едят ничего животного происхождения (that has had life) или имеющего хотя бы даже самое отдаленное отношение к живому – такую пищу, как молоко, масло, яйца или рыбу. Короче, бедняки вообще живут на своем черном хлебе и соли, приправленных луком и особенно чесноком, воде и, если едят что-то еще, то только кашу из грубого зерна.

Люди модные и привыкшие к высокому вкусу живут преимущественно на сушеных грибах и вышеупомянутом, и ничего больше [не потребляют]. Если вы отправитесь к ним в дом на этой неделе (как мне говорил один из них), вы найдете их либо поющими религиозные песнопения, которые они повторяют несколько раз в день помимо обычной службы, либо идущими в баню. Кажется, они так поступают перед тем, как идти к исповеди, на нынешней неделе это делают все.

16 марта. Когда пристально рассматриваешь разные большие городские усадьбы, в которых живет аристократия, то может показаться, что Петербург является городом больших дворцов. Помимо зимнего и летнего дворцов императрицы, в каждом из которых она живет часть времени в те месяцы (из трех четвертых года), когда находится в городе, [дома] Разумовского[129], Шереметева[130], Строганова[131], князя Барятинского[132] все великолепны и фасадом, и формой, и я могу припомнить и добавить много других на обеих набережных и на всех главных улицах. Это придает [городу] в целом прекрасный внешний вид, но в то же время большинство из них настолько незаконченные либо внутри, либо снаружи или, возможно, и там и там, и представляют собой столь вопиющую смесь показного величия и в то же время неопрятности и незавершенности, что можно только удивляться, как такая несообразность может сохраняться долгое время, но здесь это так[133].

В голову постоянно приходит сравнение с огненными забавами на десертном столе во время больших приемов, когда смотришь на лучшие из этих дворцов, которые выстроены из оштукатуренного кирпича и специально раскрашены под камень, но изукрашены немного небрежно и обычно много теряют от запущенности, так же как и все их porte-cocheres (въездные ворота), но те по другой причине: не потому, что они незакончены, а потому, что их никто не собирается аккуратно содержать. Почти нет домов выше двух этажей с чердаком наверху; чердак не предназначен для жилья, даже для слуг, они [расширяют? – слово утрачено] свои здания, добавляя одно одноэтажное строение к другому.

Русские слуги, по крайней мере мужчины, не нуждаются ни в кроватях, ни в одеялах, они ложатся [спать] на печи, когда те растоплены так жарко, что могут обжечь непривычному человеку кожу. Там они спят, накрывшись своими шубами-pelisses[134] или овечьими шкурами[135], ночью или днем, когда выдается свободное время.

Они ужасно воняют чесноком, которым они в основном питаются. Что касается чистоты, то они, безразличные к пониманию того, какую радость доставляет опрятность, не могли [бы] существовать, если бы не привычка, которой они предаются с детства даже с излишеством, ходить в горячую парную баню и после нее погружаться в холодную воду даже тогда, когда вода вся покрыта льдом и этот лед приходится разбивать. Так они убивают одолевающих их паразитов, и я могу быть к ним более терпимой.

Говорят, что у них в крови полно цинги[136], распространению которой повсюду способствует климат вокруг Петербурга.

Я должна отметить, что их деревянные дома очень аккуратно построены и, как говорят, они очень теплые и удобные. Их запрещено строить в столице[137].

Русские замечательно ловко работают топором, этот инструмент виден повсюду. Работники идут по улицам, заложив руки за пояс или за разноцветный кушак (the girdle or sach), которые носят все простолюдины[138]. Меховую шапку с ушами носят зимой, а когда сходят морозы, то надевают высокую шапку, как у мужиков. Все держат свои ноги в тепле, зимой надевают сапоги, и все время с августа, что я здесь нахожусь, я замечаю, что их ноги обернуты в несколько слоев грубой льняной или шерстяной материи, так что невозможно увидеть их естественную форму.

Я вновь должна повторить, что бедный люд на улицах выказывает свою веру, когда проходит мимо церквей или изображений святых в разных частях города. Перед изображениями горят лампады, [что] в самом деле возвышает душу, но также внушает печаль, потому что они, кажется, не научены ничему лучшему, их истинно простосердечное религиозное чувство означает обожание некоего совершенного невидимого существа, которое, как они думают, видит их и будет отвечать им тем же. Многие из них от сплошных невзгод заканчивают свою жизнь, бросаясь в воду, дело хорошо известное, но его мало замечают. Их держат в великом почтении перед полицмейстером, и многие молодые извозчики и мужики (ischvoschiks and mushicks) скажут, что они никого другого не боятся. Вся их религия состоит из постов, очень коротких восклицаний, когда они осеняют себя крестом, из низких поклонов, слушания церковных служб, которые они не понимают, и оказания глубокого почтения своим священнослужителям и попам, и прочего. У представителей высшего общества, пожалуй, всего этого заметно меньше, но ничто не восполняет утраченное [благочестие[139]], а из этого должно последовать и сильное ослабление моральных обязательств.

26 (?) марта ст. ст. Прошлой ночью и сегодня выпало много снега, он лежит повсюду. На улице сильный холод из‑за резкого восточного ветра, обычно, когда такое начинается, ветер не прекращает дуть три дня. До этого две или три предшествующих морозам ночи река была готова вскрыться, и на следующий день должны были поставить караул (centuris), чтобы не позволять путникам рисковать своей жизнью, пересекая ее.

В России старший брат имеет очень малое преимущество при наследовании отцовского имущества по сравнению с другими братьями, вероятно, немного земли, так что он ничем не богаче и часто меняется своей долей с другим братом. Сестры, как я слышала, получают 14‑ю часть. NB Об этом я раздобуду более точные сведения[140].

6 (17) апреля. В 3 часа утра река Нева вскрылась, то есть лед полностью сошел, и его унесло большими кусками так быстро, что за несколько часов река от него освободилась. Это считается прекрасным зрелищем, но так как оно часто случается ночью, многие, прожив здесь годы, могут этого ни разу и не увидеть. Пушка, которая всегда палит на рассвете и на закате, как обычно, опять выстрелила этим утром. Из пушки прекращают палить, пока река скована льдом.

Зрелище закрытия и открытия реки привлекает огромное внимание жителей этой страны; кажется, что они одинаково нетерпеливы в обоих случаях в ожидании этого деяния природы, c которым они связывают ряд последствий и планов – как меркантильных, так и относящихся к представлениям о здоровье или пользе от таких перемен. Та часть Петербурга, называемая Васильевский остров [в оригинале: Vasilios Troffe], является островом, на котором расположены крепость[141], Академия [наук], Биржа, Таможня, Кадетский корпус[142] и многие другие важные здания и [жилые] дома. Такое положение было выбрано Петром Великим, построившим свою столицу на нем [Васильевском острове], остров соединен с другой частью Петербурга (о которой царь никогда не думал, но в которой теперь находятся настоящая столица и резиденция монарха) только мостом из лодок, его разбирают в сентябре и восстанавливают в мае. Примерно на месяц между множеством людей, живущих на Васильевском [здесь: Basilios] и на этой стороне Петербурга, сообщение будет осуществляться только лодками, и в последние несколько дней вообще нет безопасного проезда, поскольку лед везде опасен. Вчера река открыла меланхолическую перспективу. Она казалась голубой, со многими дырами во льду и участками открытой воды, она была в самом критическом состоянии и вчера, и днем раньше. Несмотря на это, много простых людей, рискуя своими жизнями и не страшась солдат, которые были поставлены во многих местах на обоих берегах, чтобы помешать им, перебегают туда и обратно, многие утонули, некоторые были спасены, а некоторые пропали, спасая тех, кто проваливался. Вчера я слышала о четверых, но всего пропавших в эту оттепель было много больше, чем в прошлые годы. Тем, что некоторые должны погибнуть, они обязаны распространенному среди русских безумному мнению, что в эти два периода, когда река встает и когда вскрывается, несколько человек должны пасть жертвами такого безрассудства. Императрица посчитала, что она обязана остановить своих подданных, оградив их от худшего зла и приказала своим солдатам стрелять дробью по тем, кто упорно будет перебегать с берега на берег, как они делали вчера весь день.

10 апреля ст. ст. Зрелище Невы сейчас, когда она полностью освободилась ото льда после стольких месяцев, когда мы видели ее замерзшей, несказанно радует глаз. Мы не ощущали этого, давно привыкнув видеть ее в неподвижном состоянии. А теперь контраст между прошлой картиной неподвижности и нынешней сильно восхитил меня, когда я увидела прозрачность и плавность воды, танцующей в лучах солнца и отражающей ясное безоблачное небо, несущей на своей поверхности суда и лодки разных видов и размеров со множеством пассажиров, непрестанно переправляющихся по торговым делам с одной стороны на другую. Я могла то же чувство прочитать и у других, с восторгом и упоением, присущим человеческому разуму в его лучшем проявлении, невозможно в душе не восхищаться при созерцании Божественного Творения, и это восхищение всегда проистекает из молчаливого согласия с правом, признанным умом или воплощенным на практике в наших действиях.

Город Петербург наслаждается этой восхитительной рекой, которая полноводна, но не выходит из берегов[143], не имеет приливов, но у нее сильное течение и она отлично годится для разных нужд. Она сверкает разными цветами, но, по мне, в ней есть незначительный оттенок зеленого, и вода имеет особенный вкус, который позволил бы мне всегда отличить вкус этой воды от любой другой, что я когда-либо пробовала. Хотя обычно пить ее не позволено, но, по общему мнению, это самая замечательная, прекрасная вода, с сильными целебными свойствами, когда ее берут из середины потока и она свободна от городских нечистот[144].

Много прекрасных зданий украшают набережные на обоих берегах, и, узнав город получше, я нахожу, что дворцов – как я могу называть первоклассные дома знати – очень много, они очень большие, красивые, грандиозные, хотя и незаконченные по меркам английского понимания аккуратности, о котором здесь не ведают. Дома второго класса просторны, значительно больше, чем наши дома первого класса, но это только по длине первого этажа, так как эти второклассные дома имеют не более двух этажей, что обычно для здешних построек. Такими были раньше все дома. Есть и очень хорошие, и очень большие деревянные дома, в которых живет часть дворян. Они очень теплые.

Apropos что касается тепла. Смена двух сезонов здесь свершается внезапно. Мы сразу перешли в подобие лета, и, если это тепло продержится хоть несколько дней, я думаю, деревья да и вообще все растения быстро распустятся согласно их естеству. Деревьев, кроме елей, так мало, что я не знаю, где на них посмотреть, будем глядеть в оба во время прогулок. На улицах среди простых людей я вижу проявления любезности, необычной для этого сословия, а также весьма примечательные знаки величайшего добродушия и добронравия друг к другу.

11 апреля [1769 года]. Вчера утром произошла странная и удивительная перемена: мягкий дождливый день, не холодно, мы все были вне дома – кто-то прогуливался пешком, кто-то ездил с ветерком в экипаже или верхом, но я заметила, что небо необычно сильно затянули облака, после полудня пришли холодный ветер и град, затем снег становился все гуще и гуще, холодный ветер стал морозным, и продолжался сильный густой снегопад, как зимой. Снег лег толстым слоем на землю и на дома, а также были гром и молния.

12 [апреля 1769 года], воскресенье. Продолжительный густой снегопад, не прекращавшийся с полудня пятницы; никто без особой нужды не мог и подумать выйти на улицу. На земле во многих местах 4 фута снега, и такое обычно в этой стране: снег падает, как весьма густые пыль или песок.

Лед из Ладожского озера также заполнил реку и при морозном воздухе во многих местах сковал ее.

Понедельник 13‑е, все еще снег и мороз, более ничего не видно.

14‑е, больше снега и холодный ветер, мороз, река набита льдом, эта вторая зима очень утомительна.

15‑го еще больше снега и ночью очень сильный мороз, но время от времени появляются проблески очень жаркого солнца, и снег начинает быстро таять.

15‑го у меня была возможность наблюдать реку из дома, где мы обедали, на набережной, которая называется Le quai noble[145], чтобы отличить ее от Галерного двора, где живут купцы[146]. И река, возвращая к старым мыслям, которые приходили мне на ум в нашем доме в Гринвиче, наводила на новые размышления, вызванные сходством и еще большим несходством двух рек – Темзы и Невы.

Эта набережная – почти такой же ширины, как набережная [Темзы] от Собачьего острова[147] до террасы в Гринвиче перед Госпиталем. Вид [Петропавловской] крепости и других зданий на берегах создает очень привлекательную картину. Судоходство, непрерывно снующие лодки под парусом и без, пристающие к разным лестницам, открывают весьма прекрасную перспективу, но более всего [поражает] сама река. Она очень велика, всегда полноводна, без приливов, и не менее пленительна в моменты, когда положено быть отливу; полноводна, но без избытка; она в движении благодаря течению, настолько сильному, чтобы придавать ей всю возможную прелесть от этого движения; на ней нет ни отмелей, ни грязи, но у нее непревзойденные яркость и блеск. В плохую погоду, говорят, она покрывается рябью и волнами, как море, но я ее видела только отражающей ясное безоблачное небо или прекрасные закаты с великолепными оттенками, которые в основном эти моменты сопровождают. Эта река, как озеро, поражала меня каким-то своим величием, мягкостью, неподвижностью, задумчивостью, навевая мысли о великом и прекрасном Создателе; я могла бы долго предаваться нахлынувшим чередой счастливым размышлениям такого рода, если бы их не прервало наше общество и обязанности перед ним, но то были столь восхитительные мысли, крепко засевшие в мою голову и легко в ней воскресающие, что я не могу оставить их, не добавив других приносящих мне радость впечатлений: много вечерних звезд, которые появляются сразу после заката, усиливают и украшают описанное выше обрамление реки. Был милый день, мы в небольшом обществе иностранцев (не русских), и не было формальностей, придуманных более для того, чтобы обязывать нас самих, но обязывающих в то же время тех, кто принимает нас. Мы, конечно, сильно ошибались бы, если бы не видели и положительных сторон, проистекающих из нашего положения [дипломатов посольского уровня].

16‑е. В последнее время город заметно впал в богобоязненность, объединяющую не только последователей Греческой церкви, но и христиан всех здешних деноминаций. Я должна признаться, что подобное сильно отличается от того, что можно увидеть в Англии в это время года.

Страстная пятница 17 апреля. Я выкроила немного досуга после церкви, чтобы переписать письмо милорда [Каткарта], в котором содержится отчет о произошедшем после того, как «Твид» сел на скалу в Финском заливе 13 августа 1768 года; это письмо должно благоговейно храниться в нашей семье[148].

Лорду Уэймуту, одному из основных государственных секретарей Его королевского величества и прочее. С борта корабля военно-морского флота Его величества «Твид», Кронштадтская гавань, 3 (14) августа 1768 года

Милорд, в моей последней депеше из Эльсинора от 8 по н. с. [августа 1768 года] я имел честь сообщить Вашему сиятельству о своем намерении направиться прямо сюда [в Кронштадт]. Мы должны были той ночью бросить якорь в двух милях от Копенгагена и отплыть с рассветом при попутном ветре 9 [августа].

Я теперь должен поздравить Ваше сиятельство с благополучным прибытием корабля Его величества сегодня в два часа пополудни в гавань Кронштадта со всей командой и пассажирами, находящимися в добром здравии, после почти чудесного избавления от величайшей опасности потерпеть кружение на скале к югу от необитаемых островов, называемых Пелтон Скерс[149] у берегов Нейланда[150], где «Твид» стоял вчера на скале с половины второго ночи до половины десятого утра. Как только я понял, что корабль наскочил на скалу и застрял, я поспешил на палубу и увидел носовую часть (которая имеет осадку 19 футов) на скале не более чем на 4–5 футов под водой, тогда как корма все еще была на плаву.

Капитан Коллингвуд спустил свои шлюпки проверить глубину вокруг корабля, первая партия в шлюпке наткнулась на остатки потерпевшего такое же крушение судна очень близко от нас, и это не вселяло добрых надежд.

Сообщили, что единственная возможность спасти корабль – это попробовать бросить с кормы якорь, чтобы подтянуть корабль назад от скалы по той же траектории, что он шел к скале.

Утро было на удивление спокойным и море тихим, не было видно, чтобы днище корабля как-то пострадало после первого удара, и большие надежды возлагались на этот способ [спасения]. Стоп-анкер положили в шлюпку и отвезли в нужном направлении к глубокой воде, где и бросили за борт, и все матросы ухватились за кабестан и вращали с большим рвением, но вскоре после того как канат натянулся, один рог якоря обломился, и якорь вышел из воды. Тогда его подняли и опять отвезли на то же место, где он другим рогом закрепился. Якорный канат натянули, чтобы не позволить кораблю надвигаться дальше на скалу, но не более того, дабы и другой рог не сломался. Затем капитан приказал соорудить плот, чтобы отвезти становой якорь, который был слишком тяжелым для его шлюпок; его тоже поместили на глубину в том же направлении. Тем временем он приказал его бочки, боеприпасы и десять пушек выбросить за борт, чтобы облегчить корабль, а потом он также распорядился рубить, если потребуется, мачту, и сказал мне, что решил попытаться таким способом спасти корабль, а если это не поможет, он попробует высадить меня и мою семью на берег на один из островов, что были видны (но, конечно, необитаемых, так как мы подавали сигналы о крайней опасности, палили в воздух двадцать раз, но не видели лодок), что затем будет спасать стольких из своих людей, сколько время позволит, а сам последним покинет корабль. Понимая всю серьезность положения, я приказал привязать книппель к имеющимся у меня шифрам, чтобы я мог надежно потопить их, если буду вынужден перейти в шлюпку, и положил в карман королевское письмо и инструкции. У леди Каткарт узелок тоже был невелик, и мы терпеливо ожидали успеха второго эксперимента с якорем, не пробуя слишком глубоко вдаваться в размышления о последствиях неудачи, но полагаясь на Провидение, которое в конце концов не оставило нас.

Когда разместили становой якорь, они стали выбирать стоп-анкер, но после нескольких оборотов кабестана, хотя корабль сильно был облегчен, второй якорный рог тоже сломался, и якорь опять вытащили.

Тогда канат нашего станового якоря, нашего последнего средства, сильно натянули, и он тоже вышел – его плоская часть отломилась, ко всеобщему величайшему разочарованию, но, когда выбирали этот якорь, Господу было угодно сделать так, чтобы оставшаяся часть обломанного якорного рога зацепилась за часть скалы и так держалась, пока мы через несколько часов не снялись с якоря после того как корабль освободился. Этот якорный трос держал нас на глубине до тех пор, пока с помощью каких-то шведских рыбаков, пришедших с материка, расположенного на расстоянии 9 лиг, нам не удалось сняться и начать вновь двигаться по курсу.

Мне нет нужды описывать Вашему сиятельству, какие эмоции каждый испытал в момент освобождения, только скажу, что до того момента [как фрегат спасся], никто из пассажиров, какого бы возраста и положения он ни был, не роптал, хотя самым простым из всех возможных исходов для нас было бы немедленно утонуть, если бы корабль продолжал сидеть на скале, и эту вероятность все на себе ощущали: команда корабля вполне справедливо отказалась уходить на шлюпках, которые были абсолютно необходимы для находившихся на борту; если бы шлюпкам и суждено было доплыть до казавшегося таким негостеприимным берега, это было бы опасно и непредсказуемо, и мысль оставить стольких храбрецов на корабле, обреченном при первом же порыве ветра получить на наших глазах пробоину в днище, была непереносима, даже если бы наша собственная безопасность была очевидна.

Всевышнему было угодно вызволить нас из всех этих ужасных непредвиденных обстоятельств, ниспослав нам полный штиль и такую мягкую зыбь, какая бывает в начале прилива, возможно, из‑за западного ветра, который сам не достиг нас, но нас настигло его спасительное влияние именно в миг последних наших усилий, и многим на борту казалось, что именно благодаря этому мы спаслись.

Справедливость требует отдать должное капитану, и я могу сказать, что никогда не встречал человека, командовавшего с большей смелостью и хладнокровной решительностью, пока не минула опасность, хотя, когда все закончилось и я отправился поблагодарить его и всех офицеров за заботу о королевском корабле и обо всех, кто был на его борту, он разрыдался. Его великолепно поддерживали подчиненные ему офицеры, а что касается матросов и нижних чинов, я никогда не видел среди них бездельников, трусов или пьяных, и если бы дело не было столь серьезным, на это было бы просто приятно посмотреть со стороны, но, когда столь многое зависело от их поведения, это воодушевляло и удовлетворяло любого, кто переживал столь глубокое беспокойство.

Я должен заметить Вашему сиятельству, что, по моему убеждению, если бы с нами на борту не было двух лоцманов от Тринити-хауз[151], мы бы избежали этого происшествия и еще большего несчастья сегодня утром, которое закончилось бы, по крайней мере для корабля, фатально, если бы оно не было счастливо предотвращено Провидением благодаря предупреждающим крикам с проходящего судна. Понятно, что эти лоцманы отвечают за корабль, и капитан, в особенности если не бывал в этих морях, не может в том, что касается курса корабля, идти против них. У них были различные карты, которые они не показывали друг другу, и обе карты были с ошибками; у них были различные мнения, которые они подкрепляли руганью и обвинениями, и то, чему надо было следовать во время вахты одного, последовательно опровергалось во время вахты другого. Если бы у нас был только один лоцман от Тринити-хауз, у нас бы не было споров и мы следовали бы одной системе, а если бы не было ни одного – то офицеры сами бы обеспечили себя лучшими чертежами и могли бы взять лоцманов в Эльсиноре или Копенгагене, или бы не шли в темноте под парусом между скалами и течениями, с которыми незнакомы и с которыми в дневное время не ошибешься. Считаю своим долгом отметить это, потому что мне представляется, что подобное часто ставит в опасность корабли Его величества и жизни тех, кто на борту, в особенности памятуя об услышанном происшествии с кораблем, перевозившим лорда Бакингема (Lord Buckingham), который оказался в большой опасности из‑за несогласия между лоцманами, которым был вверен корабль, а они никогда не подчинялись друг другу.

Я не хочу возлагать никакой особой вины на двоих моих знакомцев по кораблю, они, должно быть, люди хорошие, поскольку являются лоцманами Тринити-хауз и «Твид» был им доверен, но они всего лишь люди, и в качестве таковых не следует ставить их в положение, которое извращает состязательность – благороднейший принцип для человеческого сознания – и может приводить к печальнейшим последствиям. Прошу меня понять правильно, ибо я говорю, прежде всего, против инструкций, на которых может лежать больше вины, чем на лоцманах.

Что же касается всего остального, относящегося к организации военного корабля, я получил высочайшее удовлетворение от возможности наблюдать за ним.

Вход в эту гавань очень красив. На каждой стороне лесистые берега, города и дворцы своей белизной исключительно привлекательны. Гавань защищена примерно тысячей пушек на деревянных плавучих (?) бастионах и заполнена купеческими и военными судами.

Капитан Коллингвуд отправил начальнику [порта] свои извинения в связи с тем, что не салютовал, так как на борту не было пушек, установленных на лафеты; завтра он будет иметь пять пушек и даст три выстрела, когда будет поднимать якорь[152].

Начальник принес мне извинения за то, что не дождался меня, в то же время он ознакомил меня с тем, что имеет приказы императрицы предложить в распоряжение моей семьи ее дворец, если я намереваюсь спуститься на берег, что гарнизон будет под ружьем, что на случай, если я предпочту отправиться в Петербург по суше, отданы распоряжения в Ораниенбаум и другие дворцы, чтобы меня принять, что, если я предпочту отправиться по воде, мне и моей семье подготовлена яхта, а лодки, если понадобятся, подготовлены для моего багажа. Я принял второе предложение, так как оно показалось наименее затруднительным и давало надежду оказаться в Петербурге назавтра к обеду, где, как я понял, господин Девим любезно подготовил для меня меблированный дом, сдаваемый в аренду помесячно, которым до того владел граф Потоцкий, вернувшийся в Польшу. Мои агенты не смогли заключить на приемлемых для меня условиях договор, чтобы занять резиденцию господина Чернышева. Говорят, он еще не отправился [в Лондон][153].

Джентльмен, который прибыл ко мне от начальника над портом, оказался капитаном Грейгом, подданным Его величества, в прошлом служившим на [Британском] флоте. Он покинул королевский флот в 1764 году, командует военным кораблем и здесь в большем почете[154]: он сообщил мне, что императрица последние несколько дней проводила на своей яхте с эскадрой на некотором расстоянии к западу, что она изволила высматривать «Твид» и выражала желание, чтобы британский посол увидел ее в окружении ее флота, что она была бы рада встретить его не как императрица, а как дама, желающая начать с ним знакомство[155].

Считаю своим долгом отметить эти обстоятельства, милорд, чтобы Его величество мог узнать о столь ранних знаках внимания, которые императрица милостиво оказывает его дипломату.

Ее императорское величество отправилась в Петербург, а оттуда в течение десяти дней отбывает в Царское Село.

Если у меня будет еще что-то стоящее сообщить из Петербурга до отправки почты, я вскоре напишу Вам, милорд. А пока я должен просить у Вашего сиятельства извинения за то, что, пользуясь случаем, отнял у Вас много времени на рассказ о далеких от дела предметах. По счастью, как для Вас, милорд, так и для меня, мы не высадились на берег на Пелтон Скерс, ибо, если бы я смог вновь писать, то тогда моя депеша должна была бы походить на Записки Робинзона Крузо.

За сим остаюсь и прочее.

Копия части послания милорда Каткарта лорду Уэймуту от 26 сентября (7 октября) 1768 года и выписки из других посланий милорда

В ответ на послание его сиятельства, подтверждающее получение отчета о вышеизложенном из гавани Кронштадта.

Милорд, прошлой ночью я имел честь получить депешу Вашего сиятельства № 1, и эту первую депешу с момента моего отъезда из Англии я вскрыл с радостным нетерпением. Любые испытания, выпавшие моей семье и мне в нашем плавании, малозначительны по сравнению с любезной обеспокоенностью Его величества, милостиво выраженной по этому случаю.

Грозившее нам непредвиденное происшествие, признаю, я в своем рассказе не описал, но и не полностью обошел его вниманием, как могло бы показаться, если бы оно в самом деле случилось.

Я благодарен той Силе, которая столь зримо вмешалась, чтобы предотвратить несчастье, и надеюсь, что могу почитать избавление благим знаком для успеха моей миссии. Если бы свершилось худшее, я клянусь Вашему сиятельству своей честью, что даже утратив все, что мне дорого, я бы испытывал чувство удовлетворения, памятуя о том, что мы были на военном корабле по приказу короля, были на службе королю, как указали Провидение и наш долг, что мы были не на развлекательной прогулке в лодке, не в пакетботе, следующем в Париж, и я прошу Вас, милорд, сделать мне честь передать это Его величеству, когда сочтете возможным, желание положить к его ногам мои заверения искренней благодарности за беспокойство, которое он столь милостиво дал почувствовать моей семье и мне по этому случаю.

Я буду очень рад, если дознание о причинах этого происшествия приведет к изменениям в любой из наших инстанций, что может стать полезным при подобных случаях в будущем, но мне было бы жаль, если с кем-то из лоцманов приключится какое бы то ни было несчастье. Я бы желал быть их защитником: я убежден, что они не имели в виду дурного, и, если кто-то и был виновен, то не могу не думать, что вину лучше возложить на тех, кто рекомендовал адмиралтейству неподготовленных людей, чем на этих лоцманов, не знающих достаточно Финского залива, чтобы быть настороже перед лицом кроющихся здесь опасностей.

[Смольный.] Следующая заметка также взята из одного из посланий милорда [Каткарта], содержащего отчет о женском монастыре, находящемся под особым покровительством императрицы.

Здание, построенное для женского монастыря, частично отведено для преподавания юным дамам основ религии. В нем остаются настоятельница и две монахини, которые преподают девушкам, но его расширили и продолжают достраивать и приспосабливать для этого любимого пансиона, где императрица дает образование за свой собственный счет двумстам пятидесяти юным дворянкам и 350 девицам из семей буржуа и свободных крестьян. Их принимают в 4-летнем возрасте и оставляют до 19 лет. Они разделены на 5 классов и в каждом классе остаются по три года, в это время их обучают всему необходимому соответственно их положению. Я видел их спальни и был представлен во время их ужина после бала, на котором весь двор, великий князь, послы и прочие были зрителями. Невозможно преувеличить сам факт успеха господина Бецкого и дам, нанятых для работы в этом пансионе, который пока является совсем молодым учреждением, так как в него было принято еще не более 220 человек[156].

Кадетский корпус является пансионом для тех, кто будет служить в армии и на флоте, о нем заботятся так же, [как и о Смольном,] и для него выработаны наилучшие правила. За всеми следит господин Бецкой[157].

Третьим является весьма достойный пансион для юношества в Академии [художеств], там обучаются согласно их талантам либо как художники, либо как механики, либо для армии, флота или чего-то иного, к чему они имеют способности. Они находятся под таким же покровительством и заботой, как описанные выше [воспитанники в Смольном институте и Кадетском корпусе][158].

Пасха, воскресенье 19 апреля 1769 года. Во всей России это весьма примечательный праздничный день. Церковные церемонии всю предшествующую неделю шли почти непрерывно, но особенно в четверг, который посвящается памяти того, как наш Спаситель омыл ноги своим ученикам. Великая пятница – день Распятья и канун Великой субботы, если так можно сказать; [в Великую субботу] все церкви в полночь заполняются, начинают звонить колокола, первой подает сигнал дворцовая церковь[159], все другие церкви и часовни следуют [за ней]. Императрица и весь двор появляются в церкви в самой парадной одежде и пребывают там в течение шести часов, не присаживаясь ни на минуту. Ритуалов так много, что я не смогла бы о них рассказать, и они слишком утомительны, чтобы у меня возникло желание на них смотреть. Они воспроизводят со множеством обрядов сцену Воскресения. А когда наконец наступает шесть часов утра, в каждом русском доме бывают уже накрыты столы, они садятся обедать и во время обеда стараются возместить себе все, что они могли упустить на протяжении предшествовавшего поста. Затем они идут спать, а когда через несколько часов просыпаются, то разбегаются по городу наносить визиты и поздравлять друг друга.

Императрица появилась на богослужении и приветствовала всех дам. Это день всеобщих приветствий. В этот день хозяева должны приветствовать своих слуг, показывая, что считают их равными себе, их поздравления с Воскресением Христовым взаимны. Старейшина каждой семьи держит в этот день дом открытым для всех родственников, и глава рода будет сильно обижен, если кто-то не прибудет.

Для меня этикет этого дня заключался в том, чтобы оставаться дома и принимать визиты, а одну карточку с извинениями от представителей весьма важного семейства, характерную для этой нации, я перепишу дословно:

M. le comte P. de P. a l’honneur de presenter ses felicitations a son excellence miLadie Ambassadrice a l’occasion du jour de la Resurection de J. C. il est bien fâché de ne pouver les lui presenter lui-meme en etant empêché par sa maladie qui le poive de cette honneur [160].

Есть и другая для милорда и такая же мне от графини, заканчивающаяся словами: «…quelle ne pouvoit presenter son compliment elle meme en etant empêchée par la maladie du comte son epoux»[161].

Есть что-то во всем этом очень примитивное, но вовсе не неприятное. В то же время я должна сказать, что, слушая так много обо всех этих обрядах и помпезных церемониях, я восхищалась евангельской простотой в практиках нашей церковной службы и с особенной почтительностью радовалась счастью быть членом самого чистого течения христианства, которое я знаю на земле.

Возвращаясь домой по одному из главных проспектов города, [мы наблюдали, что] он весь наводнен был простонародьем в праздничных одеждах; люди качались в деревянных механизмах, сооруженных по всей улице. Перед качелями – палатки, в которых они веселились. На escarpolettes (круглые качели) их головы идут кругом, да голова кружится только от вида деревянных конструкций, на которые подвешены кабинки, штук по шесть на каждом механизме, они поворачиваются на опорном валу, а в каждой кабинке сидят по одному, по два или по три человека.

Несколько человек тянут за веревку, и под действием механизма, которого я не знаю, как описать, они поворачиваются вокруг, но не переворачиваются вниз головой, и, кажется, они наслаждаются на них [круглых качелях] так же, как на ледяных горках, а для меня это выглядело значительно более занимательной картиной. Занятно выглядели важные мужчины с бородами и в высоких шапках, сидящие на открытых лавках или в закрытых кабинках (так как там были и те и другие, и было больше мужчин, чем женщин). Забавно было смотреть и на тех, кто качался на веревках, а другие на деревянных лошадках, подвешенных на веревках и сильно раскачивающихся, один человек скачет, а другой стоит позади на крупе лошади.

Женщины, которые ходят по улицам, все носят туфли (slippers)[162], и нужно обладать большим мастерством, чтобы они не сваливались, например, в нынешнюю оттепель, которая делает улицы едва проходимыми для карет. Что до тротуаров (trotoirs), то таковых, помимо одного-двух мест, трудно сыскать в Петербурге.

Этим утром нас осадила целая толпа русских извозчиков и мужичков (ichvochecks and muschecheks), их было 14 или 15, с крашеными яйцами в подарок и обычными русскими поздравлениями с праздником, за что они на всех получили от нас 10 рублей.

24 апреля [1769 года]. Почти вся эта неделя была потрачена и русскими, и иностранцами на разного рода церемонии, соответствующие праздничному времени: у первых (то есть русских) множество церковных обрядов помимо беготни с визитами и приветствиями. Что касается визитов, то нам выпало присутствовать на дне рождения императрицы 21‑го [апреля], в разное время многократно палили из пушек.

После церковной службы, так же как и по воскресеньям, иностранные министры целовали руку Ее величества. Около шести весь двор [приехал] в самых роскошных экипажах, некоторые из которых очень хороши, большая часть – вызывающе безвкусны, и немного довольно элегантных и с хорошими лошадьми.

Улицы ежедневно теперь и до конца недели наполнены гуляющими людьми разного сорта, качели с лошадками и вертящимися кабинками заполнены, круглые сутки их окружает немало зевак. Вначале я думала, что не смогу на них наглядеться, через два-три дня их вид уже вызывал дурноту – так много пьяных женщин и мужчин всех возрастов, кричаще ярко и по-дурацки одетых, после первого и мимолетного взгляда показались отвратительными. Для развлечения у большинства простых женщин их обувь (туфли) и шапки отделаны блестками, и их нижние юбки также отделаны золотом и серебром, когда они могут это себе позволить, в особенности на шубах и плащах разных фасонов отделка всех цветов, кроме черного, который используется исключительно редко. Что касается тех, кто держит траур, то их, должно быть, меньше, чем у нас, так как я едва могла увидеть дворянина, носящего траур. Хотя говорят, что они строго соблюдают траур, когда умирает близкий родственник, [но] я предполагаю, что их [умирает] очень мало и они живут до преклонного возраста.

NB Улицы заново мостят ежегодно, а некоторые места и чаще усилиями жителей каждого дома, но они делают это, как и любую другую работу, так небрежно, что результат недолговечен и в конце концов оказывается очень дорогим.

Я почти забыла о дне рождения [императрицы]. Возвращаюсь к нему. Двор собрался при свете дня и было светло почти все время, пока был бал[163], дамы были нехороши, у них есть придворное платье, но они надевают его как можно реже, любой повод может служить для них извинением, чтобы не надевать его[164]. Сама императрица была великолепно одета в персикового цвета de velour a la reine[165], богато отделанный светлым и с еще бо́льшим количеством драгоценностей, чем обычно, [она казалась] чрезвычайно милостивой, в добром здравии и расположении духа. Она играла в вист[166] в своей обычной компании и, как принято в ее день рождения, ужинала со всем своим двором[167], великий князь сидел от нее слева, британский посол – справа, сама она сидела там, где сидит супруга посла в отсутствие Ее величества. На этот раз она [леди Каткарт] была рядом с Grand gouverneur [Н. И. Паниным], который никогда не покидает своего места слева от великого князя. Ее величество была очень весела и много говорила, поднялась от ужина и удалилась около половины одиннадцатого, следующие полчаса заняло наше возвращение по своим домам. В воскресенье весь двор будет на спектакле, скорее всего, итальянской опере, и после этого, говорят, императрица должна отправиться за город.

Воскресной ночью завершаются праздники.

Мы были в опере. Присутствовали императрица и великий князь, и вся знать, все заполнено, костюмы и декорации все новые и чрезвычайно хороши[168]. Поскольку в России пышные наряды стоят значительно дороже, чем где бы то ни было, это, должно быть, составляет значительную часть ежегодных расходов императрицы, из которых оплачиваются все спектакли. Музыка наилучшая и исполнена лучше, чем я где-либо слышала. Все общество, однако, устало от продолжительности постановки и было довольно, когда она закончилась. Они не слишком любят долго заниматься одним делом, каким бы оно ни было, всегда должна быть перемена, иначе они все начинают возмущаться. Эта опера продолжалась три-четыре часа[169].

Я видела там вдовца [А. С. Строганова], мужа той дамы, о смерти которой я упоминала менее трех месяцев назад, дочери Grand gouvernante: он закончил траур и даже ее мать тоже некоторое время уже не носит траур. Я замечаю, что русские соблюдают траур без всякой строгости, они начинают траур почти как мы, но этапы траура сменяются так быстро, что вскоре они вновь оказываются в цветной одежде. Вся нация питает отвращение к черному и любит все сверкающее и яркое до чрезмерности.

1 мая 1769 года. Каждый год с наступлением этого дня существует обычай всей знати и прочим – короче, всему Петербургу – отправляться из города в место, называемое Катерингоф (между прочим, наше любимое место для прогулок) примерно в пяти верстах от города, там хвойный лес, подступающий к Неве, река очень широко разливается, и открывается вид на берег Финляндии[170]. Русские считают, что в этот день начинается весна (пока листьев нет) и отправляются праздновать в своих лучших экипажах, наряженные, как ко двору, так как туда приезжают и гуляют императрица и великий князь, и вчера в павильоне у императрицы был прием. Она прибыла в город из Царского Села, что в 24 верстах, по весьма приятному поводу: отправиться в Казанскую церковь в этой столице, чтобы вместе со своим двором присутствовать на молебне (Te Deum) в честь победы, одержанной над турками при Хотине[171].

Ее величество отобедала с великим князем, прибыла в Катерингоф, присутствовала на приеме, выглядела чрезвычайно довольной новостями о победе, принимая их с приличествующей скромностью в каждом выражении, касающемся победы, и после того очень быстро прошла и села в свою карету с ее дамами, чтобы вернуться в Царское Село[172], оставив великого князя, который незадолго до того прибыл верхом с большой компанией. В эту компанию входил и милорд [Каткарт], они все вместе отправились дальше закусывать у графа Строганова по соседству[173]. Приличному обществу и простым людям оставалось вызвать свои разнообразные экипажи, многие из которых (и наш в их числе) были очень хороши, чтобы, дождавшись экипажей, отправиться по домам. Вся экспедиция заняла четыре-пять часов. День был замечательно хорош, но если бы это случилось сегодня, то все бы было испорчено: пошел проливной дождь, после которого, говорят, все деревья вдруг одновременно выпустят листву. Я никогда не наблюдала более радостной и изумительной картины.

Безусловно, великолепие этого двора во всем, касающемся внешнего вида, превосходно. Все утонченное, во всяком случае, кружева, вышивка, бархат и любой предмет роскоши, здесь стоят в десять раз дороже, чем где-либо еще. La vie simple (простая жизнь) обходится совсем недорого, но пропустим это. По моим ежедневным наблюдениям, верно, что на рубль здесь широко не поживешь, его почитают, как в Англии шиллинг, хотя он по цене равен 4 шиллингам.

4 мая ст. ст. Опять сильно похолодало, и весь город замерзает. Чем больше я смотрю на прекрасную Неву – тем больше нахожу ее чрезвычайно красивой. Она так полноводна, так сверкает, так спокойна, как отполированное зеркало, и это при том, что течение очень сильное и его скорость почитается в одну милю в час. A propos (что касается) размеров, то у Galernoff, или Британской линии, как раз длина 3/4 мили, то есть чуть больше, чем верста, которая составляет 2/3 мили; две набережные (quais), когда соединятся, будут длиной около трех английских миль.

То, что русские называют maison de pierre (каменный дом), на деле является всего лишь кирпичным, поверх оштукатуренным и разукрашенным. Обычно такой краснокирпичный дом можно сравнить с нашими домами.

Большинство их зданий представляют собой длинные строения, состоящие из одного главного этажа внизу, обычно используемого под кабинеты (offices); у всех есть бани (all baths), верхние помещения очень часто не используются. Деревянные дома очень симпатичные. По-моему, их можно строить, пользуясь одним топором – любимым и раньше единственным инструментом русских, до сих пор они ходят по улицам с топором за поясом. Они могут закончить пустой дом без единого гвоздя, вставляя все деревянные бревна одно в другое очень изобретательно, многие другие деревянные вещи также необыкновенно хорошо придуманы.

Мост из лодок для экипажей, чтобы переезжать на Васильевский остров, завершат завтра; по такому мосту я никогда не проезжала. Необычное чувство следить за водами реки, когда в памяти все еще то, как река стояла замерзшей. В половине четвертого утра было совсем светло, и я могла бы читать, как в полдень; то, как в это время года прибавляется дневной свет, поражает больше, чем уменьшение светового дня в другое время.

Вчера я видела мужчину с мешком на спине, он выглядел здоровым и энергичным, с очень длинной прямой бородой, белой, как снег, – прекрасный образец для художника, и мы видели много похожих. Милорд часто замечает, что у одних бороды, у других усы многим значительно улучшают лица.

Они наслаждаются своими бородами. В качестве тяжелого наказания и штрафа придворная дама приказала обрить своего раба, тот был ее портным и сделал слишком короткой ее нижнюю юбку, а она решила сослать его в ее деревню в Москву, разлучив с женой, которая также живет при этой даме в городе [Санкт-Петербурге].

10 мая. В это время года занимательно видеть, как впервые [после зимы] пристают корабли, как русские приходят в восторг от устриц и как их едят, когда они так воняют, что мы, кто привык есть их свежими, едва можем терпеть их соседство на столе[174].

Я не должна упустить достойную одобрения вещь, касающуюся мужчин из нижних классов этой страны. Все они поголовно плотники и своим излюбленным инструментом, только топором, без помощи гвоздей, шурупов или любого железа сами могут построить дом из нескольких комнат самой точной и хитрой конструкции. По их простоте им нужно очень мало мебели, та одежда, что они носят днем, служит им ночью для сна, они ею накрываются, лежа, как некоторые всегда делают, на печи (the peach or the stove), которая наверху плоская, как большой сундук.

В Москве дома привозят на рынок в разобранном виде, части дома подогнаны так, чтобы их соединить вместе. Это может сделать любой работник, так что, вывозя приобретенное жилище, крестьянин идет, сильно напоминая улитку или черепаху, но то, что он не может нести на спине, легко перевозится при помощи удивительного для равнинной страны механизма: длинное бревно или жердь используют так, чтобы с превеликой простотой удивительную тяжесть могли тянуть очень низко над землей малое количество лошадей[175].

16 [мая 1769 года]. Два этих последних вечера мы впервые прогулялись в Летних садах[176], которые в это время года, когда распускаются деревья, особенно радуют взор, и хотя они в садово-парковом вкусе, совсем оставляющем меня равнодушной[177], но не без элегантности, великолепия и красоты в это время, и очень удобно, что находятся очень близко от набережной, и можно, прогуливаясь в саду, любоваться видом на реку. Там разнообразие jets d’eaux (фонтанов), которые вчера были включены, и компания мужчин без шляп (chapeaux bas – шляпу долой!) и дам, разряженных совсем так, как они появлялись в тот же вечер в театре, [составили] живую сцену; с русским платьем смешались и другие наряды, которые всегда можно увидеть во всех публичных местах, это превращает для нас все в развлечение, в котором каждый из нас – и мы, и дети – мог принять участие.

Сад примыкает к Летнему дворцу и заполнен мраморными статуями, некоторые из которых хороши, а одна – самая прелестная, если не лучшая, что я когда-либо видела: это фигура в полный рост, представляющая Религию. Она восхитительна, вуаль на лице кажется совершенно прозрачной, выражение лица точно, каким должно быть: полно достоинства и красоты, она изящно одной рукой держит большую книгу, а другая рука прелестно отведена в сторону. Обе стороны, кажется, в равной мере хороши, но с одного особенного ракурса лицо выглядит так, что мне никогда не доводилось видеть ничего, чтобы и вполовину так понравилось. Как хорошая книга, это наполнило мой ум возвышенными и приятными мыслями[178].

16 мая. Этот день был удушающим, болезненно жарким, воздух – влажным и туманным. Нас пригласили на крестины ребенка господина Ласкари[179] по греческому или, скорее, русскому обряду. Три церковника разного ранга принимали участие во многих церемониях, и они послужили мне поводом для размышлений о духовенстве и пастве, но о них я предпочитаю умалчивать. Здесь я лишь замечу, что слабый ребенок легко мог бы умереть от погружений [в воду], которые повторяются трижды и очень похожи на утопление бедного малыша, и помимо этого напуганного тем, что его беспокоят, помазывая маслом разные части его обнаженного тела, затем обрезают часть волос с нежной кожи головки. Я подумала между тем, что церковь очень хорошо рассудила, что ни отец, ни мать не должны присутствовать при крещении их младенца. У них только один крестный отец и одна крестная мать. Этот младенец был мальчиком, и крестный отец держал его в промежутках между частями обряда по меньшей мере половину часа.

22 [мая 1769 года]. Погода много дней была исключительно жаркой, но сейчас стало свежее и порой с дождями. У них тут есть хитроумный способ хранить рыбу, они его используют и летом, и зимой. Круглый год на всех каналах и одна для нужд двора на Неве стоят большие плоскодонные лодки с резервуарами для живой рыбы, на одном конце лодки располагается очень большая каюта, где обитают люди, состоящие при этой лодке[180].

Листья на деревьях почти полностью раскрылись.

29 [мая 1769 года]. Сильная жара продолжается. Я совсем не представляла русского лета. Термометр поднимается очень часто до 35 градусов, солнце из‑за того, что так долго находится над горизонтом, согревает воздух настолько, насколько хватает разметки термометра (as much as it is heated under the line). Мне за городом показали ледяной дом (ледник), я на него смотрела, как на вещь приятную, но была далека от понимания того, что мне позднее объяснили: такой ледник абсолютно необходим, никто без него не живет, в жару туда нужно закрывать пиво, без ледника совсем невозможно хранить мясо. Короче говоря, это жестокий климат, и холода столь же часты в жаркое, как и в холодное время года, но обычно они приходят и проходят очень быстро.

29 [мая 1769 года]. Все в этой стране делается с помпой и парадом, придуманы jour de fête (праздничный день) и так много всяких памятных дней подобного рода, что я о них напишу только кратко.

Вчера торжественно в присутствии императрицы, великого князя, всего двора, зарубежных министров и прочих был спущен на воду 80-пушечный корабль[181]. Церемониал[182] освящения и наречения корабля выполняли несколько священников, называемых протопопами (protopopes).

Половина общества пугала вторую половину, толкуя о неимоверном сотрясении при спуске корабля на воду, [так как] его спускают по полозьям. Однако со времен Петра Великого, когда еще не были столь опытны, как ныне, дважды случалось, что корабли переворачивались и многие на них погибали, о чем помнили и говорили при нынешнем случае. Я думала, что императрица, великий князь и прочие не должны были рисковать, но, однако, твердо решила быть там, поскольку там будет и милорд, и, соответственно, не ощущала никакого беспокойства в течение 12 минут неизвестности от первого звука обрубаемого дерева до того, как корабль коснулся воды, над которой он высоко поднялся. Все прошло великолепно, удар был несопоставим с тем, что я ожидала.

Когда все было закончено, все смеялись, предшествовавшие спуску ужасные ожидания разительно отличались от бесконечно прекрасной картины, радующей глаз: множество наблюдателей на суше и на воде, яркий день, вид на красивые дома, на радостный и разодетый народ, на лодки, яхты и прочее и на сам корабль. Все это не могло не поражать воображение и всегда должно с удовольствием всплывать в памяти. У императрицы был прием в капитанской каюте и наш соотечественник капитан Ямес[183], конструктор этого корабля и 60 других, имел честь целовать руку императрице. Я была весьма рада за своего соотечественника, представшего в столь полезном свете. Пушечная пальба, обед в Адмиралтействе и прочее были надлежащим образом и пунктуально исполнены. Императрица, великий князь на этот раз не обедали, как это было 3 года назад во время предыдущего спуска, но большая часть общества и иностранные министры отобедали. Все закончилось около семи вечера. В течение этих семи часов мы испытали и жару, и усталость, но я вернулась домой очень довольная, что все прошло без малейшего происшествия[184].

6 июня. Погода сильно поменялась со дня последней записи. Холод и свежий воздух попеременно с жарой, солнцем и ливнями с грозами. У милорда был план устроиться лагерем в очень красивом местечке у широкого русла Невы очень близко от моря, и он очень был увлечен этой идеей, пока стояла жара, но сейчас убедился, что с климатом здесь играть нельзя, мне кажется, что мы преспокойно дождемся зимы, не перевозя нашу семью вовсе из Петербурга[185].

4 [июня] весь двор отправился в Катерингоф так же, как и 1 мая. Был четверг перед Троицей[186], когда весь двор и горожане появляются здесь вновь. Процессия молодых женщин носит дерево, которое после различных обрядов бросают в воду. 1 мая почитается началом весны, а теперь, как полагают, начинается лето. Это древний русский обычай, который, как и многие другие, постепенно забывается, но в характере народа использовать любой из вообразимых поводов, чтобы организовать представление и праздник[187].

NB Те, кто носит украшенные мишурой шапки, туфли, нижние юбки и тому подобное, а также стеклянные серьги, раскрасили себе лица, и у каждой в руке веер, без которого они не появляются в праздники.

8 июня. Только что вернулась домой, посмотрев, как молодой граф Мюних[188], внук знаменитого маршала Мюниха[189], венчался с мадемуазель Чеглаковой[190], одной из фрейлин императрицы. Они – очень милая, прекрасная молодая пара, она выглядела совсем невинной и тихой, он – очень достойным и правильным. Ее платье [сшито] из серебристой ткани с багровой тесьмой, много алмазов, полностью уложенные длинные кудри, которые здесь носят во время всех больших церемоний.

Он был одет в какую-то военную форму – синюю с багровым и с золотом[191]. Два господина ввели невесту, как только закончилась обедня в дворцовой церкви (Chapel Royal) в присутствии императрицы, великого князя и прочих, словом, всего двора. Невесту ввели во внутреннюю, частично отгороженную часть, двери оставались открыты, священники в очень красивых золотых и серебряных облачениях начали свои песнопения, молитвы, чтение Евангелия, пели и крестились и прочее. Жених и невеста стояли вместе, по прошествии некоторого времени около 3‑х ярдов[192] шелковой парчи постелили на полу, и они встали на нее, проповедь и молитвы все еще продолжались, и два господина вышли вперед. Когда священник соединил руки венчающихся, накрытые салфеткой, эти два господина держали золотые короны над головой каждого [из венчающихся] на протяжении остальной части церемонии. В какой-то момент принесли что-то в очень маленьком серебряном сосуде, из которого невеста отхлебнула трижды с великим благоговением; было ли это приобщение к таинству или нет – я еще должна узнать – [приписано:] Позднее я слышала, что это символизировало чудо во время брака в Кане [Галилейской]. Только она могла вкусить его, так как жених – лютеранин. Трижды их обвели в сопровождении двух священников вокруг места, где стоит аналой, венцы над ними держали, как и раньше. Невеста и жених держались за руки, и каждый держал зажженную свечу, которую им дали в начале обряда. Кольцами обмениваются, но этой части я хорошо не разглядела. Они крестятся очень часто, как и императрица и все присутствующие во время церемонии, которая длилась всего полчаса. Как только все закончилось, молодожены поклонились своей монархине, невеста приподняла край платья императрицы и дотронулась рукой до земли, императрица с большой нежностью поцеловала ее, в это время несколько родственников также целовали руку [императрице]. Граф Миних-отец, все время присутствовавший и выражавший всему одобрение, уступил место родственникам со стороны невесты, которые, кажется, были кузенами покойной императрицы[193], и более он не выделялся во время всего представления, которое завершилось общим выходом вслед за императрицей от церкви до дверей ее частных покоев[194].

30 июня. Годовщина Дня восшествия на престол Ее величества была позавчера, а вчера именины великого князя[195]. Оба эти дня устраиваются большие торжества, они проводятся в Петергофе, в 30 верстах от Петербурга, в очень красивом дворце на морском побережье. В Петергофе исключительно хороши фонтаны, и так посчитали бы в любой части мира, некоторые струи воды поднимаются выше, чем в Версале, и вода наилучшего цвета. Там есть сад немного ниже террасы, на которой стоит дворец, – он состоит из прелестнейшего для этой части света леса, в котором прорублены аллеи, ведущие в парк бо́льших размеров, который можно обозревать из окон главной залы, там между деревьями виднеется дом, в котором на самом деле и размещается императрица, он назван Монплезир и находится как раз на морском побережье, откуда открывается великолепный морской вид на Кронштадт, [как бы] стоящий на якоре перед дворцом, на другие [суда], плывущие в Петербург и из него. Также виден город Кронштадт.

Мы посетили в первый день дворцовый прием, а сегодня – бал, который продолжался не более двух часов; после него ужина не было. Мы обедаем рано и возвращаемся домой в Петербург каждую ночь до часу. Все это не слишком утомительно. Не нужно отправляться далее на север, чтобы увидеть, как новому дню не предшествует темнота, [и ночью светло] так, что я могла бы читать в любое время. Однажды ночью всю дорогу до дома мы видели густой туман, быстро, как дым, подымавшийся от земли, который для здешних мест обычен, хотя и бывает не каждую ночь. Прошлой ночью не было ничего похожего на это неприятное и нездоровое явление, но должна признаться, что в июне было не так много хороших дней, многие простужались и жаловались на плохую погоду. Милорда и всех нас это минуло, но и из нас большинство так или иначе испытали недомогания.

Я опять возвращаюсь к прошедшему празднику, чтобы сказать, что все было очень приятно; что мы были в числе избранных (distinguished particulars) и нам не было отказано в месте для ночлега; нам были бы предоставлены апартаменты, если бы мы пожелали оставаться ночевать [в Петергофе]. Нам было оказано все возможное внимание; все в Петергофе выглядит очень хорошо и двор кажется блистательным. Сегодня во дворце в Ораниенбауме в 11 верстах дальше по морскому побережью должны давать очень хорошую оперу[196], на которой мы по нашей лености не присутствуем; эта опера дается вместо маскарада, который в иные годы обычно устраивается в саду Петергофа, расцвеченном и украшенном играющими водяными струями. Говорят, получается красивейшая в мире картина.

Ходят разговоры, что причиной тому, что в этом году подобного [маскарада] не было, было ожидание новостей о сражении с турками. В его результатах заранее не были уверены, а потом [когда пришли известия] из‑за принесенной этим сражением для многих скорби и печали императрица решила отменить в этом году маскарад. Я надеюсь, что эта красивая причина и есть настоящая, а не то, что, как говорят иные, трубы [фонтанов] не в порядке и их не смогли отремонтировать ко времени. Первое представляется соответствующим характеру императрицы, каждое слово и каждый взгляд которой проникнуты, как кажется, исключительно духом истинной матери-кормилицы своего народа.

NB Из-за того, что я сейчас не могу все записать, я забываю множество и множество, и множество вещей, но надеюсь вспоминать время от времени все, поразившее меня.

Как только река хорошенько освободилась ото льда, она заполнилась огромными плоскодонными лодками, нагруженными, как копнами сена, буковыми стволами <нрзб> но больше дровами из окрестных лесов (bois de bonlois), то есть березовыми, они горят восхитительно ярко, источая сладкий запах, потребление этих дров громадно, цена поднялась вдвое по сравнению с тем, что была несколько лет назад, и теперь они стоят 1 рубль 10 копеек [за 6 м³].

Воскресенье 19 июля ст. ст. на Каменном острове, бесконечно прекрасном и милом острове примерно двух миль в окружности, на котором обитают около 200 сотен <sic!> жителей[197], принадлежащих великому князю. Остров очень красиво разнообразит хорошо выращенный лес, разбитый просеками на регулярные участки в старинном стиле, который в этой части света почитается во всем самым совершенным, этот стиль берет начало во времена Петра Великого. Дом, в котором мы находимся, принадлежит великому князю, он был построен канцлером графом Бестужевым[198], который сделал все улучшения на этом и некоторых островах вокруг, а их поблизости есть еще несколько[199], – на них стоят красивые русские усадьбы с деревянными домами, садовыми аллеями и рощами.

Этот дом при хорошей изобретательности вмещает свободно и мило всю нашу многочисленную семью, река открывается почти со всех сторон, с двух сторон до реки совсем рукой подать; другой берег с лесами, лугами и строениями представляет собой очаровательную картину, и река широкая, всегда полноводная, никогда не выходящая из берегов, всегда восхитительна. В хорошую погоду мы располагаемся в длинной галерее, которую образуют шторы, по остроумному замыслу повешенные с каждой стороны открытой, с деревянным настилом колоннады, ведущей из одного из двух наших павильонов в другой, наверху в центре над галереей имеется бельведер (ornamental space), у которого также есть крыша и пол, – что создает в высшей степени удобную и приятную постройку; все комнаты очень хороши, также хороши и прогулки – пешие и верховые. И если бы привык к этому воздуху милорд, к которому в течение всех здесь проведенных двух недель возвращались жестокие боли, он бы согласился с этим [то есть радостями от прогулок], но наше наслаждение было испорчено.

В этот день мы отправились ко двору в Петергоф, выехали в половине третьего и на нанятых извозчичьих лошадях прибыли в половине шестого; отсюда [с Каменного острова] требуется всего полчаса проворной езды до Английской линии в Санкт-Петербурге.

Госпожа Нил[200], которая прибыла сюда три недели назад, была представлена [императрице] в соответствии с ранее переданными Grande Gouvernante (которую Ее величество отпустила на покой[201]) сведениями. Ничто не может по изяществу сравниться с приемом и разговором, которых она была удостоена.

Ее величество милостиво сообщила мне, когда я имела честь играть с ней в пикет[202], что мы должны отправиться в маленький «домик» (maisonette) – так она называла павильон в Ораниенбауме в 11 верстах от Петергофа. Я поклонилась и не ответила, не зная, позволит ли здоровье милорда, однако все хорошо получилось. Миссис Нил также была приглашена, нас опекали вице-канцлер [А. М. Голицын] и шталмейстер [Л. А. Нарышкин], который разместил нас в одном из императорских экипажей, запряженном восьмеркой лошадей, и через час мы по прекрасной пустынной дороге по побережью прибыли в этот дворец-жемчужину (Bijou of a Palace) поблизости от Ораниенбаума, который пока не имеет собственного имени[203].

Он состоит из анфилады комнат, которые все были придуманы самой императрицей; она получала удовольствие, оформляя их по собственному вкусу, еще с того времени, когда была великой княгиней, и до настоящего времени. Я думаю, многое здесь все еще предстоит сделать.

Ее величество прибыла в то же время со своей компанией, она прохаживалась и в самой простой манере кивками приветствовала тех, кого встречала.

Все главные зарубежные министры и их семьи, если они при них были, имели особый прием, помимо них были всегда присутствующие придворные Ее величества. Она пожелала, чтобы те, кто еще не видел дома, если соблаговолят, смогли бы его осмотреть. Все прошли через покои и, действительно, там было на что посмотреть и чему восхититься, и столь краткое знакомство совсем недостаточно, чтобы все рассмотреть и отдать должное. Все производило впечатление величайшего великолепия в самом высоком китайском или даже более японском вкусе, сияло, как золото и серебро, но, по словам императрицы, золотом и серебром не было – их китайцы не используют, – но то был другой похожий материал, еще лучший для придания блеска и нетускнеющий[204].

Пока мы следовали по комнатам, мы порой замечали, что императрица заглядывала в окно и включалась в разговор, шедший между нами, когда мы рассматривали и восхищались порой богатыми инкрустациями стеновых панелей с узорами и цветами, такими же инкрустированными полами с самыми прекрасными мозаиками и разными узорами; некоторые полы были другого вида, например покрытые штукатуркой под мрамор, а один весь словно сверкающий драгоценными камнями, по большей части найденными в Сибири, и с большим количеством лазурита[205]. Невозможно было любезнее, элегантнее и с сохранением всего достоинства, какое соответствует высокому положению Ее величества, развлечь общество. Это нас, иностранцев, поддерживало и нам льстило, а опытные люди говорили, что никогда раньше никто столь высокого положения, как сама государыня, не устраивал только для них такого представления[206].

Ее величество после многих со всеми нами свободных бесед села за карты; все, кто этого захотел, также сели за карточные столы, прочие бродили по саду, прелестно распланированному, как мне сказали, в манере этой страны: песчаные дорожки, высоко подстриженная живая изгородь, небольшие пруды с островком посредине[207].

Ужин был ранним – около 10 часов. За четыре стола на восемь персон, каждый из которых мог вмещать и по 12 человек, уселась вся компания; разместились согласно полученным номерам, и такие же номера были расставлены на столах. Номера вытаскивали случайно, и трудно себе вообразить, но и сама императрица в числе прочих приколола маленький билет, чтобы показать, какое место за столом она будет занимать[208].

Так выпало, что милорд оказался с одной стороны от Ее величества, но кому же случилось оказаться с другой стороны[209], как не миссис Нил, которую в течение ужина часто угощала ее [царственная] рука!

Ее величество в течение всего времени поощряла веселье и шутки. Ужин был исключительно элегантным, [сервирован] с большим пониманием, в изобилии были фрукты и цветы, которые здесь можно получить только при большой заботе и ценой больших расходов. Ни в чем не было недостатка из того, что есть в южных странах, и это, пусть и не в изобилии, имелось здесь в достаточном количестве, чтобы продемонстрировать величайшее богатство в этом северном климате. После ужина продолжались те же свободные беседы, которые счастливо все сопровождали[210].

Ее величество, отдав распоряжения относительно своего возвращения в Петергоф, когда ее шталмейстер поклоном сообщил, что все готово, набросила белый плащ с вышитой на нем звездой ее ордена[211], оглянувшись с улыбкой на всю компанию и поклонившись с величайшим изяществом, прошла в свою карету, все общество последовало за ней и нашло те же самые придворные экипажи, которые его ожидали, всех отвезли до собственных экипажей, остававшихся в Петергофе[212].

Мы добрались до нашего жилища в 5 утра после очень приятной поездки, любуясь прекрасным постепенно нарастающим утренним светом; этот свет полностью не угасал ни в какой час ночи и утром засиял в полной мере с наступлением солнечного дня. Здоровье и настроение милорда намного лучше, чем тогда, когда мы уезжали.

28 июля. Потребление в основном березовых дров и прочего леса, ежегодно доставляемого в Петербург и здесь используемого, огромно. Кажется, я уже писала о том, как река, лишь только лед полностью сойдет, на несколько недель заполняется плоскодонными лодками, нагруженными [лесом], как копнами сена: это наступает время, когда обитатели [столицы] запасаются на следующий год.

Чтобы представить хозяйственные расходы нашей семьи, я помещаю здесь выписки из счетов мясника за первую неделю нашего пребывания на Каменном острове[213]:

20 пудов и 20 фунтов говядины

3 ½ теленка

3 барана

2 барашка

7 фунтов костного мозга

18 фунтов бекона

Сладкое мясо[214] телячье и баранье.

Итого счет на 50 рублей 17 копеек

Вторая неделя – еще больше – на 51 рубль 65 копеек.

Счет от пекаря около 14 рублей.

Рыба – 20 рублей 7 копеек, хватило на две недели, за то же время птицы на 41 рубль 72 копейки.

Пуд восковых свечей – 13 рублей, масло сливочное – 12 фунтов

Обычные свечи по рублю 50 копеек за пуд

Садовые приспособления (?) за пару недель – около 14 рублей

Лес – 1 рубль 15 копеек за [кубическую] сажень[215]

Из здешних запасов кулек овса – 1 рубль 25 копеек.

Эта мера равна почти половине шотландского болла[216]

Примечательны способности простолюдинов петь большими группами на воде, или ночью, когда они возвращаются со своей работы, или во время любой из их праздничных забав и торжеств. Они всегда поют, очень часто шествуя своего рода процессиями, какую-нибудь меланхоличную невнятную мелодию на несколько голосов, поют без всякого выражения, если только это не негативное, отсутствие радости, или позитивное [выражение], заунывное по темпу и каденции, не представляющее собой ни смех, ни плач, но пение скорее грустное, чем веселое; хотя, очевидно, оно успокаивает, и им это приятно; национальные танцы имеют такое же горестное выражение или даже хуже: это то, как можно вообразить забаву тигра и тигрицы, когда один набрасывается, а другой отбивается, печальные и испуганные, но страшно довольные друг другом. И подобный танец сопровождает одна из вышеописанных мелодий.

Санкт-Петербург, 21 сентября. Пять дней, как мы вернулись из нашего летнего жилища на Каменном острове, где очень мило провели около 10 недель, но более не могли оставаться, так как слуги слишком мерзли и размещались в слишком неудобных помещениях. Мы покидали сельскую местность, весьма сожалея, что чудесное время должно остаться позади и что начиналась зима со всеми ее обязанностями.

Прошло много времени с тех пор, как я делала здесь какие-либо заметки, лениво отложив несколько [записей] на потом, потому что не было под рукой бумаги или, скорее, потому, что я выбилась из ритма писания [дневника]. Что более всего меня поразило в характере уроженцев этой части света, так это то, что они всегда поют: они поют на несколько голосов и во время почти всех работ или занятий, когда их вместе оказывается по меньшей мере двое. При слове «пение» сразу приходит мысль о веселье, но только тем, кто никогда не слышал, как поют русские. То, что они называют пением, напоминает некое завывание и исполняется с самым серьезным выражением лица. Для тех, кто не знает их языка, все песни кажутся одинаковыми, но если чуть больше привыкнешь слышать их, то обнаружишь различия, но они всегда меланхоличные и варварские, и это в неменьшей степени касается аккомпанемента на своего рода рожке, который они очень любят в качестве сопровождения. Когда они на веслах, на сенокосе или на другой работе, или праздник собирает мужчин и женщин вместе, они никогда не устают от своей любимой музыки[217].

Я не могу сказать, что, присмотревшись, я начинаю больше уважать этих бедных людей. Напротив, что бы они ни делали, они ничего не доводят до какой-либо степени совершенства, то и дело становится известно о жесточайших зверствах и варварствах – они потом уходят в прошлое и о них больше не говорят, но такие вещи происходят очень часто, необычайно часто, однако полиция скрывает их от общественности.

Я недавно узнала, что повсеместно в королевстве (Kingdom) во всех общественных местах всех уровней от высших до низших вычисления осуществляются c помощью рядов костяшек на проволоке, где одни костяшки означают десятки, другие единицы. Всегда при вычислениях должны присутствовать двое: один называет число, а другой составляет ряд [костяшек][218]. Этот метод точен, и они в нем проворны, хотя и меньше, чем мы, использующие цифры. Кроме того, немалое неудобство заключается в необходимости двух человек там, где и одного было бы достаточно, но русские вовсе об этом не думают. Ни кустарь, ни рабочий ничего здесь не делает без одного или нескольких помощников. К этому хорошо подходит сказанное в насмешку в одном собрании бездельников: «Что ты делаешь?» – спросил работник. Ответ: «Ничего». «А ты?» – обращаясь к его сотоварищу. – «Я ему помогаю».

Короче говоря, всю торговлю ведут иностранцы[219]. Работа местных отличается отсталостью, все по старинке; то из новых изобретений, что они используют со времени Петра [Великого], вначале кажется довольно хорошим, но из‑за недостатка прочности в материалах и в добром завершении все рассыпается и рушится, однако на это они никогда не обращают внимания и, не представляя себе ничего иного, начинают все с начала, как на улицах, которые всегда находятся в состоянии ремонта, и это стоит для всех жителей значительно дороже, чем если бы они сразу были вымощены крепко и прочно.

23 сентября. Успех против турок был поразительным. Русские солдаты хороши и стойкие, как железо. Их офицеры не заслужили никакой славы. Вслед за сувереном об этом говорили сдержанно и без честолюбия. Успех превзошел все, чего могли ожидать и ожидали после случившегося из‑за безмерной паники турок после их первого поражения, вынудившего их оставить Хотин, а их армию полностью разбежаться – вот настоящее положение дел[220].

Я лицезрела сотню бедных старух из богадельни, которых кормили обедом в Монастыре императрицы для юных дворянских девиц[221]. Составляющей их образования является обязанность публично обслуживать бедных в присутствии ряда главных государственных чинов и ряда приглашенных иностранцев. Это делается по нескольку раз в год. Вся церемония исполнялась с величайшей благопристойностью в тишине, с соблюдением порядка, и все были довольны. Старухи в своих длинных меховых и овчинных накидках выглядели по этому случаю, как старики в париках и меховых шапках. Все они были исключительно чистыми, как будто только из бани, очень благодарными, из религиозных чувств они крестились, поднимая вверх глаза при появлении каждого нового блюда, которое им подавали. Блюд в общей сложности было три: бульон, мясо с чем-то наподобие пудинга и напоследок выпечка, которую они забрали домой, так же как и одну вещь из одежды на смену и по 10 копеек в руки.

Младший класс стоял поблизости, и им сказали, что они будут иметь удовольствие обслуживать в будущем году. Те, кто был из других классов, – дворянских и мещанских – были исключительно радостны, проворны и заботливы.

Говорят, что в прошлом году заметили одну [смолянку] в слезах, когда она несла тарелку. Сначала ее заподозрили в [ущемленной] гордости и говорили с ней несколько холодно, спрашивая, что случилось. Она, всхлипывая, ответила: «Я подумала: а что эти бедные люди будут делать завтра!?» Но тогда [год назад] они взяли простолюдинов-бедняков с улиц, и это, видимо, оказалось неудобным, и на этот раз был найден иной выход – брать бедных из богадельни.

14 октября. Весь день снегопад, перед тем – мороз, так что на улицах уже попадаются сани. Совсем недавно генерал Леонтьев был застрелен в своем доме в Москве[222]. Пуля влетела и пробила ему висок, когда он сидел перед окном, которое оказалось открытым. Он был очень суровым человеком, известным своей жестокостью к зависимым от него, и некоторое время назад оскорбил польского дворянина, которого пригласил к себе жить, тот после такого худого обращения покинул его и нанял за 20 рублей охотника, чтобы тот совершил вышеописанное деяние, и говорят, что, хотя сразу после убийства он и скрылся, затем его поймали.

19 [октября 1769 года]. Морозы прочно установились и выпало очень много снега, который падал несколько дней на прошлой неделе; теперь ожидается, что он уже останется лежать, хотя это и раньше обычного. Льда на реке огромное количество; лодки ходят, но проезд опасен, так как эти большие льдины могут столкнуться с лодками и перевернуть их; два человека на маленькой лодке таким образом пропали как раз там, где еще два дня назад был мост из лодок.

Я ранее никогда не отмечала этой особенности: в Петербурге всего трое общественных часов, [там, где часов нет] время везде сообщает человек, который бьет по деревянной доске наподобие курантов (carillon), чтобы подать знак, а затем нужное число раз ударяет в соответствии с часом.

«Путешествие в Сибирь» в 1761 году на французском Шаппа (критика этой страны) я читаю в спешке, взяв на день – о нем много говорят в Российской компании [британской фактории в Петербурге] и очень на него сердиты. Следующие ремарки выписаны из него[223]:

[p. 28] Самый удобный транспорт для путешествия – это очень легкая кибитка 6 футов в длину, 3 в ширину и 4–5 футов в высоту с дверцей и окном по каждой стороне. В ней так же удобно, как и в обычной карете. Со всех сторон она обтянута кожей и чаще всего рогожей – тканью, плетеной нитями из коры деревьев.

[p. 28] Масленица, неделя перед Великим постом, – время большого разгула у русского народа.

[p. 36, 35] Нижний Новгород. Этот город вместе с окрестностями простирается на 400 туаз[224] в длину. В России он на втором месте [по классу], а по торговле и вовсе занимает первое из‑за нахождения здесь склада зерна из всех близлежащих земель. Летом в течение четырех месяцев каждый день тут можно увидеть от семи до восьми сотен новых лиц. При этом жители города не богаты: бо́льшая часть торговли производится на счет правителя (Souverain Despote), все служащие которого – мелкие тираны (de petits Tyrans). Город располагается в амфитеатре на откосе горы над Волгой. В этом месте находится устье реки Ока.

p. 41. Черный хлеб, плохо замешанный и плохо выпеченный, и крупа, которую прокипятили в воде и в которую люди состоятельные вмешивают конопляное масло. В качестве напитка они употребляют квас – не что иное как вода, которая бродит с отрубями и небольшим количеством муки. Этот напиток (liqueur) – очень светлый, желтоватый, но на вкус кислее, чем уксус, и невыносим для тех, кто не привык его пить. Пироги – что-то вроде petits pâtés (те же пирожки) диаметром в 3 дюйма, внутри наполненные рыбой, которую они называют снетки (siantki).

[p. 56] Соликамск (Solikamskaia) – латунный литейный завод и солеварня.

[p. 59] Купить лошадь можно за семь-восемь рублей.

p. 76. Наконец, 10 апреля, за 6 дней до вскрытия рек, я прибыл в Тобольск, преодолев в кибитке от Санкт-Петербурга 8 сотен лье, или 3118 верст, за месяц, много раз задерживаемый различными происшествиями и затруднениями с получением лошадей.

[p. 78] Только губернатора и еще нескольких персон одних удалось убедить, что цель моего путешествия – наблюдение за прохождением Венеры по Солнцу. Весь остальной город предался суеверию. Они смотрели на меня, как на создателя половодья на Иртыше (Irtysz), которое в нынешнем 1761 году имело более гибельные последствия, чем кому-то помнилось.

p. 79–[82]. Наконец, настал момент осуществить цель моего путешествия. Я употребил весь пятый день на то, чтобы разместить все мои инструменты и вознамерился провести ночь в обсерватории. Мне нечего было и пожелать. Все указывало мне на успех моего наблюдения: небо было ясным. Дымка разошлась и солнце садилось за горизонт, нежный свет сумерек и идеальная безмятежность, которые царили в природе, приносили удовольствие моей спокойной душе. Я заставил всех своих людей отужинать, мне же моего счастья было достаточно. Но счастье мое было недолгим. Покинув всех около десяти часов, чтобы насладиться в тишине, я был уничтожен видом тумана, закрывавшего часть света, который излучали звезды. Удрученный, я посмотрел на горизонт: облака уже сходились со всех сторон. Каждое мгновение они становились более плотными и широкими. Сумрак ночи увеличивался, небо исчезало, и скоро все полушарие покрылось одним темным облаком, что заставило меня оставить все мои надежды и погрузиться в самое горькое отчаяние. Наблюдение за прохождением Венеры должно было впервые позволить с точностью определить солнечный параллакс. Этот феномен ждали более века, на нем сходились желания астрономов: все хотели разделить славу. Его наступление предсказал знаменитый Галлей, первым узревший важность этого феномена и унесший в могилу сожаления о невозможности стать его свидетелем. Вся ученая Европа желала соревноваться, чтобы преуспеть в этом наблюдении. Правители посреди разорительной войны не пренебрегали ничем, чтобы содействовать успеху. Он мог обеспечить им эпохальную славу и стать источником самых больших преимуществ для их подданных и всего человечества. Вернуться во Францию, не осуществив моей миссии, будучи лишенным награды за все опасности, которым я подвергся, за всю усталость, которой я не поддался только из‑за желания и ожидания успеха. Лишиться всего этого из‑за одного только облака в тот самый момент, когда все указывало на успех, – это ситуация, которую можно только прочувствовать. В ужасном отчаянии, в котором я пребывал, я даже не радовался тем людям, которые приняли участие в наблюдении. Все, кто сопровождал меня, были этому свидетелями: они вернулись из обсерватории, где я нашел их спящими глубоким сном. Я разбудил их всех, они оставили меня одного, и от этого я стал менее несчастен. Я провел всю ночь, находясь в этой ужасной ситуации. Я выходил на улицу, возвращался каждую секунду. Я не мог ни сидеть, ни стоять – настолько я был беспокоен. Нужно было пережить все эти чудовищные минуты, чтобы ощутить все счастье, которое я почувствовал от восхода солнца, возродившего мои надежды. Облака в то же время были настолько плотными, что местность оставалась погруженной во тьму, несмотря на то что звезда ее освещала. Красноватая дымка на облаках была почти единственным знаком присутствия солнца: но восточный ветер гонит эту темную вуаль в сторону садящегося солнца и открывает часть неба на горизонте. Оно увеличивается едва уловимо, но облака уже белеют и это приносит воодушевление каждую секунду. Радость распространяется по всем моим членам и дает новую жизнь всему моему существованию. Облака продолжают рассеиваться, природа приобретает радостный вид, все вокруг празднует возвращение прекрасного дня, и моя душа ликует, черпая без конца новые удовольствия в желаниях, вновь оживленных надеждой. Губернатор прибывает с г. Пушкиным и его семьей: они разделяют мою радость. Архиепископ и несколько архимандритов следуют за ними. Я усилил стражу для безопасности в случае набега любопытствующих, но предосторожность оказалась излишней. Все жители заперлись в церквях и в своих домах. В то же время солнца все еще не было видно, но все указывало на его скорое появление. Я готовлюсь к моему наблюдению: ассистенты входят под навес, который я приготовил для них. Мой регистратор [или, скорее, часовщик – Horloger] должен был вести записи и посматривать на часы [или маятник – pendule], в то время как переводчик должен был считать. Спокойствие и безмятежность заставили меня перенести инструменты за пределы обсерватории, чтобы их было удобнее перемещать. Вскоре я заметил один из краев солнца: это было время, когда Венера должна была войти в эту звезду, но с другого края. Тот край все еще был закрыт облаками. Не двигаясь, держа взгляд на моем телескопе, я ощущал, как желания мои каждую секунду приближали меня к Звезде. С каким же запозданием это облако стало рассеиваться! Оно пропадает. Наконец я вижу Венеру, уже вошедшую в Солнце, и начинаю наблюдать главную фазу (полный восход Венеры на Солнце). Каким бы ни было безмятежным небо, мой страх все равно отчасти разрушал удовольствие от наблюдения. Этот момент приближается: мурашки начинают одолевать все мое тело. Нужно включить все мои умственные силы, чтобы не пропустить мое наблюдение. Наконец, я вижу эту фазу, и внутренний голос подсказывает мне, что на этот раз наблюдение точно и после моей смерти потомство все еще будет пользоваться благами, от него полученными. Небо было ясным весь день, что облегчило продолжение других наблюдений. Я отправил их спустя несколько дней в Европу[225].

[p.] 83. Обширная Российская империя простирается на 19 сотен лье по 25 градусу западной долготы, на востоке от острова Аго, который находится на 40 градусе долготы, до мыса Чукчи (Tchukhschi), расположенного на восточной границе. Сибирь занимает в этой части земного шара 4070 лье с запада на восток, а остальная Россия 430 лье. Эта последняя часть составляет 525 лье от Азова до ее пределов в Ледовитом море (La mer Glaciale). Что же касается средней длины России до Сибири, то она предполагается равной 350 лье, по ширине же – 400 [лье]. Сибирь простирается на 170 лье, средняя ширина Соликамской – 500 лье на западных пределах Сибири. Термометр господина Делиля опустился до 280 градусов, что соответствует 70 градусам по Реамюру.

[p. 83] Климат Тобольска менее холодный. Показания термометра Р<еомюра> в 1737[226] году составляли 30 градусов.

p. 145. Несколько раз я вступал в беседы с архиепископом Тобольским и аббатами этой страны о схизме несчастных раскольников (Razholniki), которые считали, что самое важное – совершать крестное знамение тремя перстами, не теми тремя перстами, как это делала остальная Греческая церковь, а также, что трижды произнести «Аллилуйя» – великий грех, поэтому они произносят лишь дважды. Русские архиереи благословляют указательным и средним перстом. Эта ересь лишила Россию тысячи семей, бежавших в Татарию [227] . Однажды я в шутку спросил у ***, пойдут ли эти сектанты, которые только два раза пожелали произнести «Аллилуйя», в ад или в чистилище; ведь в раю не надо об этом думать? Тотчас его лицо ярко побагровело; его сверкающие глаза заранее возвестили его ответ: «У нас нет чистилища, сказал он, как в вашей латинской церкви; они будут прокляты без прощения». Он не мог сказать мне большего. Этот служитель Божий, к тому же исполненный нравственности и всегда готовый прийти на помощь несчастным, поверил бы, что совершит весьма похвальный поступок, если бы мог в эту минуту уничтожить меня.

[p. 155] Тобольск, столица Сибири, насчитывает 15 000 русских, или натурализовавшихся [naturalisés].

p. 145 [228]  – По разным подсчетам число жителей России в 1760 году составляло около семнадцати миллионов обоего пола всех возрастов.

p. 250. Доходы Российской империи в рублях составляют 13 402 000, во французской монете 67 010 000.

p. 259. [Подсчеты расходов на содержание армии и флота Российской империи]

Дом императрицы [лейб-компания, гвардия, охрана дворца] – 16 408

Полевая пехота – 121 302

Полевая кавалерия – 63 316

Саперы, минеры, артиллерия, бомбардиры – 10 960

Пехота, которая никогда не выступает в поход – 90 836

Ополченская кавалерия – 8 430

Всего: 311 252.

Моряки, при полном комплекте включая офицеров и матросов – 20 239

Всего сухопутные и морские силы – 331 491

p. 267. В составе российских сухопутных и морских сил 330 тысяч человек, что стоит примерно 6 миллионов 400 тысяч рублей, или 32 миллиона 300 тысяч французских ливров.

p. 277. Я предполагаю, что вооруженные силы России составляют 330 тысяч человек, тогда как в 1760 году в российской публикации от 16 марта говорилось о 284 тысячах, они значительно сократились из‑за болезней, какими бы крепкими и энергичными по сравнению с другими нациями они ни казались. Одна из причин заключается в том, что они не могут жить, не используя свои бани дважды в неделю.

p. 280. Артиллерия русских служит очень хорошо. Кавалерия – самая плохая в Европе. Русские могут только бомбардировать город. Они воюют насмерть, когда путь отступления для них отрезан.

p. 193. Русский народ не имеет никакого представления о свободе и значительно меньше несчастен, чем дворянство. Дворяне всегда боятся ссылки и конфискации имущества, и меньше заботятся об усовершенствовании, нежели об изыскании средств быстрого заработка для удовлетворения сиюминутных вкусов.

p. 194. Если бы мы судили о них только по ленивой жизни, которую они ведут, мы бы предположили, что они мало что разумеют; тем не менее они проницательны, хитры и более негодяи, чем любой другой народ. Русские крестьяне невероятно трусливы. Они не имеют моральных принципов: они больше боятся не поститься в Великий пост, чем убивать себе подобного, особенно незнакомца, которого своим собратом не считают. Рабство уничтожило все природные права: в России человек – это товар, который дешево продается по несколько раз.

p. 196. Если у русского крестьянина появляются какие-то деньги, он отправляется в кабак (Cabaret), тратит их, напивается за несколько минут и более не боится, что его состояние пропадет.

Молодые крестьянки иногда развлекаются в солнечные дни, прыгая при помощи доски, балансирующей на балке, лежащей на земле: они встают на один конец доски и с ловкостью поднимаются по очереди вверх на 5–6 футов. Мужчин никогда не видно во время этих забав, обычно вне их домов их редко видно с женщинами.

[конец выписок из «Путешествия в Сибирь» Шаппа д’Отроша]

Вторник, 20 октября ст. ст. [1769 года]. Река стала или, иными словами, замерзла на несколько дней раньше, чем кто-то мог припомнить. Так получилось, что мы в эти два-три часа проезжали мимо; вид реки был совсем необычен. Вся она выглядела как штормовое море, с той только разницей, что волны были из большущих льдин, которые громоздились одна на другой подобно рядам черепицы; они шли, накатывая и опрокидываясь, накатывая и разбиваясь, со страшным шумом, порой образуя водовороты с удвоенным грохотом и стремительностью движения. Это представляло очень красивое зрелище, когда мы за ним наблюдали в полной безопасности, но невозможно не думать, какой ужас мог бы испытать беззащитный человек перед этой необоримой силой, которая должна была разбить и разнести на куски все, что окажется на пути. За короткое время, всего за два-три часа, река заледенела, поперек нее положили настил, и народ на следующий день стал переходить по нему туда и обратно. Говорят, что описанная выше картина случается очень редко и никто не помнит, чтобы видел нечто подобное.

7 ноября ст. ст. Зима установилась некоторое время назад; стоит суровый, но приятный мороз, очень похожий на холода в Париже в <170>9 [году], даже на один градус ниже. На всех оконных стеклах вновь появились самые разнообразные узоры в виде прекраснейших кораллов или морских водорослей. На улицах у всех лица выражают удовлетворение, как будто они в своей стихии и вовсе не спешат уйти с мороза, но, одетые в свои овчинные тулупы, в сапогах, в варежках[229] и в меховых шапках, когда с их бород и волос свисают сосульки, в совершенном удовольствии ходят или спокойно стоят, не обращая внимания на сильный мороз.

2 декабря. Река несколько раз была опасной из‑за оттепелей, и, хотя через нее можно перейти в определенных местах, она все еще не очень [безопасна?]. Она становится более гладкой, но до сих пор выглядит, как огромный город, построенный из тесаного камня, который был разрушен землетрясением и все развалившиеся камни разбросаны по улицам в разных направлениях. Голландский корабль вошел и загрузился в порту Кронштадта, а несколько дней назад после серьезного ветра и некоторой оттепели он оказался зажатым между двумя плывущими ледяными скалами и раскололся надвое, груз все еще под водой; пассажиров было больше 60, но все, находившиеся на борту, спасены.

Забыла отметить, что военные носят шарфы вокруг талии, у тех, что в чинах, шарфы шелковые с золотом, а, насколько я заметила, у генеральских чинов – черного шелка.

Также я видела незадолго до того, как река замерзла, лодку на воде с очень тонким, бедным парусом, сделанным из травы, казалось бы, непригодным для дела, но, к удивлению, лодка под таким парусом продолжала свой путь.

Я должна объяснить ранее сказанное о том, что русские не боятся смерти. Действительно, они подвергают себя [смертельному риску] самым необычайным образом, о чем было уже сказано, но в болезни и в ожидании смерти их обычно обуревает необычайный ужас.

Школы для простых людей и рабов встречаются [в стране] крайне редко; говорят, что они есть, но невежество все еще почти абсолютное.

Я замечаю, что дамы здесь значительно добрее, чем в Англии или во Франции, при встрече одна другую целует в уста, в щеку они целуются, как дети, не только при встрече и расставании, но очень часто и во время разговоров.

Манеры здешнего общества в течение последних пяти недель претерпевают перемены. Каждую субботу вся компания, которая встречается обыкновенно при дворе, собирается по очереди между шестью и семью играть в карты, порой молодые люди танцуют, в десять все дамы, которых по первоначальному установлению должно было быть до тридцати, а их число дважды сильно выходило за эти пределы и, как мне представляется, так всегда и будет, садятся за обычный ужин, состоящий из двух блюд и десерта, господа стоят позади и им передают съестное и выпивку, кто что выберет.

[Вечер] у старшего из братьев Разумовских[230], который был фаворитом покойной императрицы. Нынешняя милостивая правительница оказала ему честь явиться как бы невзначай, свободно и без церемоний, играла в карты и потом отбыла таким же образом. Славный старый вельможа был невыразимо обрадован столь отличительным знаком расположения. К ужину были накрыты несколько столов, все развлечения были менее современными, чем у других.

Я была на последнем [собрании той же компании] у графа Захара Чернышева, и это значительно превосходило все прочие [вечера] по облику дома, организации и хорошему приему от les hôtes envers les gastes (от хозяев к гостям). И им повезло, у них все были расположены радоваться и получать удовольствие. Здесь появился великий князь, правда ненадолго, он еще только вступает в юношескую пору.

Есть и Клуб джентльменов[231], общая численность членов которого достигает трех сотен, и с самого начала состав очень многочисленный. Первые члены вступали по подписке, и они голосуют за других, которые таким же образом платят свою квоту. Английские купцы смешиваются здесь со всем дворянством и зарубежными дипломатами. У клуба есть хороший дом для собраний, и там можно найти все возможные газеты, они могут получить любые закуски, которые заказывают и оплачивают, постоянно идет игра в карты и шахматы, и никто не задерживается до часу ночи, редкие остаются так поздно, и до сих пор клуб имеет самое доброе, дружеское и полезное влияние, и клуб хорошо посещается, но это, как говорят, надолго не продлится. И действительно, кажется, в это можно поверить, видя, как молодежь стали опьянять танцы и как все устали от их еженедельных встреч. Русские в целом увлекаются новшествами, но вскоре возвращаются к своим старым привычкам и обычаям и забрасывают новинки.

Я должна признать, хотя я всегда избегала сатирических высказываний, да так и должна продолжить, но на второй год [пребывания в России] наблюдения и узнавание реальных характеров и действительности лишь уменьшили, а не добавили мне уважения и одобрения.

12 (23) апреля [1770 года]. Между двумя и тремя часами ночи река вскрылась. Казалось, что еще в предыдущий день она была готова двинуться, но все еще [льдины] держались вместе и представляли собой сцену разрушения. Сегодняшний день прекрасен, лед в одночасье полностью пропал, чего в прошлом году не происходило много дней, и реку туда и обратно стали пересекать разнообразные лодки. Это внезапное изменение поразительно для сознания и приносит большое удовольствие благодаря силе контраста. В этом году, как говорят, лед был толщиной в аршин и три четверти, и останься лед еще на несколько дней, то замерзшими и неподвижными воды пребывали бы полные шесть месяцев, что, как говорят, дольше, чем обычно, и случается раз во много лет. Эта зима, хоть и более длинная, в целом не показалась мне более суровой, чем прошлая. Я не слышала, чтобы кто-то погиб, переходя (перебегая через) реку, чему, говорят, способствовали новые меры предосторожности: перед каждым домом, выходящим на набережную, разрубили лед на большое расстояние, а также на всех проходах и тропинках через реку были прикреплены объявления, в которых народу сообщалось, что река находится в чрезвычайно опасном состоянии, а если кто-то будет пересекать реку и утонет, никто не будет ему мешать. Этот метод был ответом на бывшие всегда малоэффективными угрозы, что часовые будут стрелять, дабы помешать перебегать реку с берега на берег.

[12 (23) апреля 1770 года.] Простой народ воспользовался прекрасной погодой, всю пасхальную неделю улицы и качели всегда были наводнены людьми. Поначалу это веселит глаз, но неделя таких [гуляний] кажется скучной и утомительной. Все дело в быстром верчении и подъеме, что восхищает здесь народ круглый год. Повсюду у женщин весьма вызывающие наряды и накрашенные лица.

Императрица торжественно проследовала в своей карете три или четыре раза во время праздников, чтобы увидеть и быть увиденной своим народом, который был чрезвычайно доволен; великий князь также однажды [проехался] верхом, при этом его маленькая фигурка казалась очень изящной и предстала в самом выгодном свете.

Императрица покинула сегодня Санкт-Петербург и отправилась на два месяца в Царское Село, говорят, это ее любимый загородный дом. Великий князь остается в Петербурге все это время. Мы ожидаем, когда восстановят наплавные мосты [из лодок], чтобы перебраться на наш летний Каменный остров.

26 июля 1770 года. За два года пребывания в этой стране в значительной степени ушло ощущение новизны. Я теперь стараюсь уловить то, что может дать постоянное повторение одного и того же, и таким образом в точности ухватить настоящий характер тех, среди которых мы живем. К примеру, год за годом на всех праздниках они любят пение чего-то типа баллад, весьма для них особенных, которые, как и их танцы, кажутся иностранцам унылыми, но на них они навевают покой и их развлекают. У них трубы и дудки самой простой конструкции, так они часто аккомпанируют голосам, особенно на воде в сильную жару.

Действительно, на смену жесточайшей жары, стоявшей десять дней, между тем пришла совсем зимняя погода, простоявшая вдвое дольше, чем жара.

Мы были совершенно утомлены и ошеломлены количеством лодок на воде весь вечер и до двух или трех часов ночи. Русские чрезвычайно жаждут использовать погожие дни, чтобы размяться, ведь такие периоды быстротечны. Зимой люди разных чинов, кажется, во многом почитают свои развлечения за занятия делом. Коротко говоря, они представляются мне самыми распутными людьми, каких я когда-либо видела, и они не склонны исправляться, так как позволяют иностранцам делать за себя все во всех видах ремесел, промышленности и в любом виде предпринимательства вовсе не потому, что им не достает способностей: и в быстроте, и в исполнении способностей у них вполне достаточно, но совсем нет упорства, и главное их удовольствие – это перемена [деятельности]. Низшие классы, хотя [находятся] в гораздо худшем положении, поскольку являются рабами, все же обладают в целом многими хорошими качествами (за исключением тех, кто предается пьянству, а их довольно много и среди женщин, и среди мужчин). Они замечательно добры и весьма любезны друг с другом, крайне преданы и покорны своим господам и тем, кому они принадлежат.

За маловажные дела они спрашивают в три-четыре раза больше суммы, на которую согласятся. Один господин, к примеру, спросил у двух человек, сколько они хотят за расчистку заросшего лесом участка земли. Один из них [сказал], что не возьмется за это меньше, чем за 300 рублей, другой долго стоял на 35 рублях и наконец согласился за 20 рублей. Аршин шелка и тому подобного можно купить в каждой лавке на рынке (как это здесь называется[232]), но цена в одной лавке весьма отличается от цены в другой, и они непрерывно уступают, словно бы по прихоти, чтобы подорвать торговлю другого, намного снижая за свои товары цену, которой вначале крепко держались, когда видят, что покупатели, пришедшие к ним за товаром, уходят в другую лавку.

Они, если сумеют, продадут вам втридорога предметы первой необходимости и дешевые товары, но такое возможно только с иностранцами, так как местным все цены известны, и они могут приобрести значительно дешевле, им приходится так поступать, потому что денег у них в самом деле очень мало.

(*7?) ноября ст. ст. 1770 года. Первый снег в этом году почитается, что выпал замечательно поздно, подобного и близко не бывало уже двадцать восемь лет.

[Список знакомых черновой, плохо разборчивый]:

Орловы

5 Чернышевых

княгиня Дашкова

Мадемуазель Камински

Граф Строганов

3 Шереметева

вице-канцлер Голицын

граф <!> Сальдерн

Граф Сакен

Самойлов

Нарышкин

Куракин

граф Шувалов

маршал? Разумовский

графини Натали и Елизавета Разумовски

князь Барятинский

князь и княгиня Куракины

Апраксин

Матучкин (Матюшкин)

Бибиков

[еще раз] князь Орлов

Лобковиц

барон Черкасов

Голицыны