Жизнь в резиденциях Каткартов в Петербурге и на Каменном острове с бесконечным потоком визитеров, устройством приемов и балов обеспечивалась солидным штатом прислуги, причем прислуги, по словам хозяйки, «превосходной» и вполне надежной. Очевидно, что основной штат – из соображений безопасности, ради сохранения государственных секретов и удобства – составляли те, кто прислуживал семье еще в их шотландском имении Шо-Парк и в Лондоне и согласился отправиться с семьей на фрегате «Твид» в Россию в 1768 году. Джин Каткарт упоминает в «Записках», что когда семью доставили на борт фрегата «Твид», то там они уже «нашли своих слуг и багаж, которые были отправлены из Лондона 1 августа».

Прислуга в Англии середины XVIII века составляла часть «большой семьи домовладения» (household family) и отношения в этой «большой семье», которая включала не только собственно хозяина, хозяйку и их детей, но и живущих под одной крышей слуг по найму во главе с мажордомом/домоуправителем, горничных и камердинеров, кучеров, конюхов, поваров, нянек, кормилиц и прочий обслуживающий персонал, порой находившийся в родстве с хозяевами. В «большую семью» могли быть приняты и надолго задерживающиеся гости (как, например, миссис Нил у Каткартов) и прочие. Исследователи феномена британской household family XVIII века выявляют множество вариантов существования подобных «семей»[1], но очевидное их отличие от российских образцов заключается в свободном союзе членов «большой семьи», основанном на контракте, а не на подневольном труде.

К сожалению, неизвестно, сколько поваров, истопников, горничных, кучеров, камердинеров и дворников, без которых жизнь в резиденциях остановилась бы, обслуживали семью посла. Но из того, что удается узнать, отношения с ними действительно имели черты «семейственности», порой теплоты и несли эмоциональную окраску.

В дневниках леди Джин, книге семейных расходов Каткартов, а также единожды в «Санкт-Петербургских ведомостях» упоминается имя дворецкого Иоахима Цигенгирта (Zeigenhirt)[1], которого наняли еще в Лондоне в марте 1768 года и которому постоянно в России выдавали значительные суммы наличными на содержание дома – 2800 рублей в месяц и более[2]. Дворецкий, последовавший с семьей в Россию, очевидно, заслужил полное доверие и благодарности «большой семьи» дома Каткартов, не случайно леди Каткарт отмечала в дневнике день его возвращения в Англию:

На протяжении этих дней я крайне истощила свой ум из‑за ежедневного писания писем для отправки вместе с Цигенгиртом, который был нашим дворецким на протяжении всего времени после назначения милорда в посольство, но покинул нас из‑за состояния своего здоровья. Мы расстаемся с полным взаимным удовлетворением и желаем ему много добра. Вот кто действительно счастлив! Он отправился в путь этим утром (9–18 августа 1771 года).

Ясно, что слуг в household family Каткартов было значительно «большее число» (Джин Каткарт. 24 января 1771 года), чем в среднем в британских домовладениях. Были среди них и особенно доверенные, давно состоявшие в кругу «большой семьи» и, вероятно, даже в родстве с хозяевами. Таковыми были супруги Джеймс и Нанни Шо. Их обязанности значительно выходили за рамки номинальных – камердинера лорда и горничной леди Джин. Фамилия Шо позволяет предположить, что Джеймс происходил из шотландского имения Шо-Парк, и вполне вероятно, что Шо могли быть слугами из родни (kin-servants), весьма распространенная в Британии практика найма в услужение[3]. Из тетради расходов Каткартов можно заключить, что ежемесячно через Джеймса Шо выплачивались значительные суммы на содержание дома и на него лично (так, в феврале 1768 года в Лондоне на household 110 фунтов и лично Джеймсу Шо 53 фунта 13 шиллингов, то есть суммы были значительно больше, чем выдавались леди Джин). Перед отъездом в Россию Джеймсу Шо выплатили «наперед 1314 фунтов»[4]. Очевидно, что Джеймс Шо был и управляющим, и «слугой», и «другом», и членом «большой семьи» Каткартов, а возможно, и родственником по линии Мэрион Шо, матери лорда Каткарта, или его деда сэра Джона Шо из Гринока.

Весной 1769 года Каткарт отправляет Джеймса Шо в Лондон в качестве курьера[1]. По словам леди Джин, Джеймс пустился в это путешествие с удовольствием (Дневник. 13 мая 1769 года). Джеймс Шо вернулся через два с половиной месяца, и 3 августа 1769 года, когда семья пребывала на Каменном острове, леди Джин записала в дневнике, отдав должное верности и ревностному отношению Шо к службе:

Вечером, ко времени ужина, наш преданный слуга, курьер Джеймс Шо, прибыл из Англии целый и невредимый. Хвала Господу! Я испытывала глубокое беспокойство за него, зная его чрезмерную ревность к службе, и опасалась, что из‑за его избыточного усердия или трудностей в пути с ним может что-нибудь случиться. Но Бог защитил его, и он вернулся к своей жене, такой же милой, как и он сам. <…> Он сообщил нам, что с нашими друзьями все замечательно, а это уже немало.

24 февраля 1771 года у Джеймса и Нанни Шо в Петербурге родилась дочь, вызвавшая восторг их госпожи:

Этим утром был еще один неожиданный сюрприз. Моя дорогая и преданная Нанни Шо, которую я люблю по многим причинам, благополучно в 9 часов родила девочку. Благослови их, Господи, а также сопутствуй им во всем. Теперь я чувствую себя совершенно счастливой, хотя до этого я неизбежно волновалась и беспокоилась за ее роды, как за свои собственные. Все прошло наилучшим образом. Девочка выглядит скорее как двухмесячный младенец, чем как новорожденная.

Супруга Джеймса Нанни также, судя по дневнику ее госпожи, не только занималась туалетом и гардеробом своей хозяйки, но и была няней при дочерях Каткартов («моя горничная и няня Шо, которая занимается с моими младшими дочерями» – 30 мая 1770 года). Она не раз демонстрировала исключительную привязанность к своей госпоже, терпеливо сносила вспышки гнева, но особенно поразила леди Джин, когда проявила готовность, оставив (или взяв с собой?) новорожденное дитя, сопровождать госпожу с ее старшей дочерью Джейн в Лондон на поиски достойной партии:

После ночи и утра, наполненных тревогой из‑за мыслей о расставании со всеми, кого я должна оставить в Петербурге, я услышала нежные слова от моей дорогой Нанни Шо, которую ради ее семейного благополучия я не собиралась брать с собой. Похожая на львицу, у которой забирают ее детеныша, она сказала: «Я не хочу быть разделена с моей дорогой хозяйкой, когда она будет совершать такое путешествие». Такому сложно было сопротивляться. Я приняла ее слова, поблагодарила и отправила к милорду, который ей ответил с улыбкой: «Мы обсудим это». Если посмотреть ее глазами, она права, и я восхищена ее рвением (23 марта 1771 года).

Нет, казалось бы, ничего необычного в этом рассказе; известно немало примеров привязанности прислуги к господам и в крепостной России. Здесь важно подчеркнуть иное отношение господ к слугам. В России к слугам порой на словах обращались с нежностью, а потом жестоко наказывали, рассматривая как собственность. Слуги в британском доме – люди свободные. В семье британского посла Чарльза Каткарта о слугах писали как о наших людях (nos gens), как о близких (notres), «наших друзьях». Джин Каткарт отмечала в дневнике:

Ничего катастрофического не произошло с нашими друзьями, все они живы и здоровы сейчас, хотя ровно год назад они были истощены плаванием по этому океану, который поражает воображение… (28 июля 1769 года).

Мы переехали на Каменный остров и устроились здесь. <…> Воздаю славу Богу <…> за нашу дорогую Катерину [Шарлотту], подаренную нам в прошлом году, а также за всех остальных наших близких, и за малышку 3‑месячного возраста, подрастающую у наших хороших и любимых слуг, Джеймса/Жака и Нанни Шо (28 мая 1771 года).

Особая культура отношений с прислугой и работниками проявлялась не только на словах. К слугам приглашали тех же медиков, что обслуживали их хозяев. Из тетради семейных расходов Каткартов видно, что тех слуг, кого лорд Каткарт готовился взять с собой в Россию, – а это супруги Шо, а также некие Молли и Энн – он еще в Лондоне отправил к своему дантисту (Operator for the Teeth) и оплатил за прием 4 фунта стерлингов. В дальнейшем к заболевшей Нанни Шо приглашали личного врача императрицы и Каткартов доктора Роджерсона (30 мая 1770 года).

Вероятно, слуги совершали ошибки, вызывали раздражение и нарекания. Целый ряд современных исследований, посвященных социальным особенностям отношений слуг и господ в Британии раннего Нового времени, выявляет и систематизирует именно конфликты и их особенности, в сравнении с которыми происходившее в семье Каткартов может показаться близким к идиллии (имеющиеся источники не позволяют судить об обратном). Обычно осуждение поведения слуг у Каткартов принимало весьма мягкую форму[1], ни о каких телесных наказаниях, очевидно, речи не было. К тому же оправданием раздражения, которое на страницах дневника высказывала Джин Каткарт, могло быть ее состояние: записи об обидах, наносимых прислуге, относятся к периоду беременности и усугубившейся болезни госпожи. Часто за наказанием слуг следовало раскаяние самой хозяйки, извинения и радость примирения:

Я часто проявляю излишнюю строгость и язвительность к своим слугам, особенно к той, которая является моей доверенной служанкой (femme de confiance) и заслуживает всей моей снисходительности. Моя реакция на их забывчивость или невнимательность, которые легко могли бы быть прощены, оказывается всегда преувеличенной (10 апреля 1769 года).

День прошел с пользой и осмысленно. Однако я нанесла обиду одному доброму верному слуге <…>. Мне следовало быть внимательнее и следить за собой, но я поступила иначе и высказалась слишком прямо, и довела слугу до слез. Однако, слава Богу <…> мой дорогой супруг сделал то, чего этот слуга желал, и это вполне заслуженно (15 февраля 1770 года).

Сейчас еще только утро, но я уже недовольна собой. <…> Я разозлилась на мою бедную Нанни, сильно ее огорчила и напугала, будто я могу себе навредить в моем нынешнем положении [имеется в виду беременность леди Джин]. Именно это меня и беспокоило. Мне стоило бы отнестись к произошедшему разумно и простить ту мелкую оплошность, коль скоро она уже совершена (22 апреля 1770 года).

[После приступа ярости в гардеробной]… переживания немного уменьшились лишь вечером, когда, возвращаясь в мою комнату, я встретила эту женщину [скорее всего, Нанни Шо, беременную в это время] и принесла ей тысячу извинений (хотя гораздо лучше вовсе не давать к ним повода). Она заверила меня, что вовсе не думала о произошедшем, понимая, что неприятность произошла исключительно из‑за моего затруднительного положения. Также она меня заверила, что тщательно проследит, и такой конфуз более не повторится по ее вине. Как это красиво с ее стороны, она – сущий ангел. Нельзя так пренебрегать заботами наших слуг: они наши скромные друзья, зависящие от нас, и мы должны стараться сделать их жизнь счастливой, насколько это в наших силах. Надеюсь, что Бог простит мне эту ошибку, и воспоминания о моих переживаниях не позволят вновь повторить такую слабость и принесут мне пользу в будущем (23 января 1771 года).

Я смиренно возношу к Нему свою краткую молитву, прося прощения за свою ошибку, допущенную два дня назад. Тогда я огорчила одну особу, что ценю, – мою служанку, которая суть сама доброта. Я была в дурном настроении, обидела ее, и она в слезах ответила мне. Я почувствовала себя чудовищем по отношению к ней, ведь я несправедливо огорчила ее, несмотря на ее добрые намерения и деликатность. Дай Бог, чтобы такого больше не происходило. Подобные поступки горьки, а час смерти, возможно, уже близок (24 июля 1771 года).

Доминирующим в отношении к прислуге, по крайней мере, такой вывод можно сделать, читая дневники Джин Каткарт, были сочувствие и сострадание. Сочувствие к страждущим было частью религиозного мировоззрения Джин, и она не демонстративно, но постоянно стремилась в различные периоды своей жизни оказывать помощь и содействие разным нуждающимся, особенно «бедным женщинам»[1]. Навещать заболевших слуг и в Петербурге было частью практик ее активного благочестия:

Этим утром мы простились с одним бедным камердинером, который покинул свою семью, поскольку он страдает от дистрофии (чахотки?)[1] и теперь спешит свидеться со своей матерью. Врач поставил ему смертельный диагноз. Хотя сам он считает, что его конец близок, надежда всегда умирает последней. Мы поддерживаем эту надежду, когда видимся с ним, стараясь облегчить его и нашу боль. Он старается справиться сам, в нем нет ни капли печали. Мы обсуждали с ним нашу будущую встречу, которая, возможно, состоится уже в Англии (7 октября 1769 года).

Утром я занималась делами, а днем отправилась навестить извозчика, с которым произошел несчастный случай. Дело было так: карета стояла у закрытых ворот. Лошади испугались из‑за падения крупного камня и сорвались в галоп. Кучер не смог удержать всю шестерку, упал, и карета проехала по его телу. Но, слава Богу, он отделался только ушибами и не сломал спину. Это действительно большое счастье, как и то, что в карете никого не было. Ведь за мгновение до этого там сидели я и четверо детей (11 мая 1769 года).

В мае 1770 года леди Каткарт писала, что «испытывает беспокойство за одного замечательного слугу, который уже несколько дней страдает от опасной лихорадки, перенося большие мучения с величайшим терпением».

В проявлениях сочувствия и заботы к горничным и служанкам, постоянным помощницам госпожи в ее болезнях и повседневных нуждах, леди Каткарт была особенно эмоциональна. Еще в 1753 году, похоронив в Париже мать, она от всего сердца горевала, что ее «бедная дорогая горничная, преданная, скромная подруга» Фанни искалечила лицо и может лишиться глаза. В июне 1769 года она писала, насколько ее сердце тронуло известие о смерти старой и верной служанки Бетти Фостер, которой был 71 год.

Хозяйке большой семьи, обремененной множеством забот по поддержанию дома и высокого дипломатического статуса супруга, Джин Каткарт удавалось на удивление внимательно следить не только за своими близкими и гостями, но и переживать о комфорте своих слуг:

Мы прибыли на наш [Каменный] остров очень довольные. Погода была прекрасной, но на долю наших людей при подготовке нашего размещения выпали усталость и хлопоты. <…> Я сильно страдаю, ведь среди старых слуг оказались те, кому не хватило даже кровати. Все это беспокоит меня так же сильно, как если бы я сама оказалась на их месте (6 июля 1769 года).

Каменный остров. В этом году я замечаю, что наши люди (nos gens) стали значительно меньше уставать. Я всегда сочувствую им так, что их усталость передается и мне, занимая мой ум и изматывая тело (7 июня 1770 года).

День нашего отъезда с Каменного острова. Этот день был настолько утомительным для наших слуг, что я до сих пор страдаю по этому поводу (15 сентября 1770 года).

Погода сейчас исключительно суровая, и от нее страдают все. Одним из «удовольствий» жизни в этой части света являются страдания от холода, несмотря на все усилия по отоплению комнат. Можно представить, с какими неудобствами сталкиваются наши многочисленные домашние слуги[1] (24 января 1771 года).

Вероятно, все особенности гуманного отношения к прислуге в доме Каткартов в полной мере смогла оценить русская крестьянка, попавшая в дом британского посла как кормилица новорожденной Катерины Шарлотты. Сама Джин Каткарт писала о кормилице только с восхищением, правда, укоряя себя за то, что ради ее ребенка кормилица пренебрегла собственным младенцем и равнодушно восприняла его смерть. Вот что леди Джин писала о русской кормилице в дневнике:

Милостью небес и по надежной рекомендации к нам было прислано это редкое сокровище, прекрасная женщина и кормилица (28 июля 1770 года).

С ребенком все в порядке, и с каждым часом становится все яснее, что у моей дочери есть все необходимое. Бог видит, как я Ему благодарна за помощь в поиске кормилицы, которая превзошла все наши ожидания. Эта женщина обладает ангельским характером, она проницательна в суждениях, а ее молоко отличное и вырабатывается в избытке (29 июля 1770 года).

Всю пятницу, включая ночь и последующий день, я посвятила заботам о кормилице, ведь ее ребенок болен и находится на грани смерти. Ее удивило, что я расплакалась, хотя это вполне естественно. <…> Бедная женщина от природы весьма разумна, и в религиозном отношении она верно следует предписаниям. <…> Ребенок нашей кормилицы еще жив, но его вовсе не лечат. Для меня это несчастье. Если бы это [смерть ребенка] произошло, я была бы в глубокой скорби, ведь возможной причиной явилась бы забота кормилицы о моем младенце (6 сентября 1770 года).

К сожалению, неизвестно, кем была кормилица (упоминается, что она была родом «из сельской местности», но свободная или крепостная – не указано) и что на самом деле русская кормилица вынесла из годового присутствия в иноверной и иноязычной семье, хотя, вероятно, доброта, проявленная к ней, должна была ей запомниться. О других русских, находившихся в услужении у Каткартов, известно еще меньше. Один раз в книге расходов упоминается некий камердинер Швецов (Swetshov – Valet de chambre), возможно, нанятый на время отъезда Джеймса Шо в Англию. Русских нанимали на временные работы по ремонту резиденции (леди упоминает плотников), и русскими были некоторые кучера (их леди Джин называет на русский лад Ishwochek/Isvocheck, думается, чтобы отличить от кучера-шотландца). Колоритное описание прихода русских извозчиков с пасхальными подарками и поздравлениями леди Джин оставила в «Записках о Санкт-Петербурге» (см. приложение 1, с. 373).

В конце жизни, уже находясь на родине, лорд Каткарт советовал своим детям следовать принятому распорядку и «проявлять внимание к часам, когда просыпаетесь и встаете, ко времени трапез и отхода ко сну, и точно ему следовать» и добавлял: «Без этого ваши слуги будут несчастны и могут быть беспорядочны»[1]. Вероятно, в России Каткарты следовали распорядку и смогли показать пример порядочного отношения к прислуге.

***

Таким образом, зимняя и летняя резиденции британского посла в Петербурге не только превращались в новые британские дома российской столицы, каковыми были дома британской колонии на Галерной или Английской набережной, но становились островками демонстрации, воспитания британского вкуса, и они могли добавить толику питательной почвы для российской англофилии второй половины XVIII века.

Дом генерала Глебова на Мойке/Большой Морской, снятый почти за 2000 рублей в год на время пребывания семьи в России, оправдывал затраты на его ремонт и содержание, в особенности когда императрица посещала посла, демонстрируя особое расположение к «британской нации».

Летняя резиденция на Каменном острове значительно смягчила впечатления семьи от Петербурга, омраченные суровостью зимы и строгостями придворного этикета. Каменный остров обострял все чувства: не случайно леди Каткарт в дневниках и письмах часто упоминает, насколько пейзажи острова радуют зрение, ароматы цветов и свежесть воздуха обостряют обоняние, наконец, не только пение птиц, но и песни простонародья, доносящиеся с лодок и с берегов Малой и Большой Невки, дают новые ощущения для слуха.

Концепция парка как места не только единения с Природой, но и пространства, в котором разрушаются границы между рукотворным и естественным, декларируется «открытость к окружающему», причем не только природному, но и социальному миру, оказалась весьма «созвучна» каменноостровскому бытию Каткартов.

Жизнь на Каменном острове значительно больше напоминала стиль жизни в Англии и Шотландии, и не случайно Каткарт, оказавшись на Каменном острове, предложил графу Панину (и, вероятно, императрице) свой план перестройки в английском духе дворца великого князя и одичавшего островного парка. Не менее примечательно и то, что появление эссе Чарльза Каткарта о Каменном острове совпадает с первыми опытами создания английской парковой планировки в пригородах Санкт-Петербурга и отправкой русских садовников на обучение в Англию, словом, стало созвучным меняющимся вкусам и предпочтениям императрицы, а за ней и знати.

Для английской леди и для интеллектуала Уильяма Ричардсона частью их жизни в городе и на Каменном острове было всматривание и вслушивание в другой малознакомый мир российского простонародья (of the common sort). То, что Каткартов и Ричардсона интересовало крепостное право и они собирали рассказы о тирании хозяев и покорности их «рабов», «бедных подневольных невежественных созданий», порой теряющих «человеческий облик» (которые «мало отличаются от некоторых грубых животных»), отражено в «Записках о Санкт-Петербурге» леди Каткарт (см. приложение 1, с. 341, 342, 377) и в «письмах» Ричардсона. Но многочисленные гости британского посла могли быть свидетелями иных социальных контактов, таких, которые в своих резиденциях Каткарты демонстрировали в отношении своей прислуги.

Вероятно, все это было лишь малостью, но из подобных малостей постепенно накапливался опыт и легче становилось узнавание и признание особенностей двух культур.