Как отмечалось выше, поток гостей в резиденциях Каткартов и зимой, и летом был почти нескончаемым – сами резиденции, их оформление и расположение выбирались так, чтобы собирать в своих стенах русских и иностранцев, имевших политический вес и влияние в разных общественных кругах и обладавших необходимой послу информацией. А поскольку Каткартов интересовали не только вопросы международной политики, армии и флота, но также культурные и научные проекты, состояние промышленности и торговли, то становится понятной «пестрота» собиравшихся за их столом компаний. Все имена людей, посещавших посла, восстановить невозможно (обычно в дневниках леди Джин упоминается количество гостей, но редко их имена), однако, чтобы оценить широту и разнообразие контактов британского посла, составлявших часть инструментария его дипломатии, о некоторых гостях необходимо сказать подробнее.

Прежде всего, дважды у Каткартов в резиденции на Мойке побывала Екатерина II. Визиты императрицы в дом иностранного посла, не имевшие пока в царствование Екатерины прецедентов, Чарльз Каткарт справедливо почитал победой своей дипломатической миссии. Впервые это произошло, как и ожидали Каткарты, в феврале 1769 года на шестом месяце пребывания четы в Петербурге. Лорд Каткарт с гордостью доносил в Лондон о визите 27 января (7 февраля) 1769 года во время маскарада (на Масленицу) в его дом маски, безусловно, всеми узнанной:

Вчера вечером мы давали для главных лиц этого двора костюмированный бал, который был удостоен присутствием великого князя и самой императрицы, несмотря на то что Ея императорское величество <…> в то самое утро была <…> нездорова, <…> Ея величество провела у нас два часа и своим обращением и разговором старалась как можно более заявить честь, оказанную нам, в глазах своих придворных и министров прочих дворов, присутствующих при этом[1].

О подготовке к балу-маскараду леди Джин также оставила записи в дневнике:

Этот день был посвящен подготовке к завтрашнему [приезду императрицы]. Весь дом находится в состоянии боевой готовности, претерпевая различные мучения, причем мой дорогой муж терпит больше всех остальных. Я допустила излишнюю горячность в одном споре, но скоро успокоилась, и, как мне кажется, вела себя разумно. Чувствую себя немного нездоровой. Мне нужно успокоиться. Суматоха подобных приготовлений всегда с ранней юности изматывала меня, а сейчас тем более. Слава Богу, кажется, все идет хорошо… (26 января 1769 года).

Вот и настал великий день бала. Слава Богу, утро я провела спокойно в своем кабинете вместе с моим дорогим супругом (27 января 1769 года).

Слава Богу, вчера все прошло хорошо. Императрица явилась, хотя и была серьезно нездорова. Она была милостива и проявила величайшую доброжелательность, доказывая это тысячами милостей и любезностями, которые говорят о ее добром расположении. Мой дорогой супруг, наконец, получает вознаграждение за свои старания. Он ни в чем себя не щадит. Я хотела бы ему соответствовать и стараюсь изо всех сил, но мне кажется, что успеха не достигаю, поэтому мне грустно <…>. Великий князь, похоже, весело провел время, как и вся остальная компания. Все продолжалось до пяти часов утра (28 января 1769 года).

Вскоре посол опять писал в Лондон о том, как посещение императрицей их резиденции способствовало дружбе России с Британией и унижению их общих недоброжелателей-французов. Каткарт говорил о

чести, сделанной императрицей ея присутствием на нашем бале <…>. Леди Каткарт и я весьма успешно старались ей угодить, и <…> это весьма приятная задача, составляющая в то же время важную часть моих обязанностей, что касается французов, они в этом занимают перед ней то положение, которого заслуживают их поступки[1].

Думается, что императрица преодолела свое недомогание не только ради демонстрации предпочтения англичан французам. Визит в дом британского посла в феврале 1769 года совпал с началом активной подготовки Архипелагской экспедиции, и в марте уже был назначен глава первой эскадры – Григорий Андреевич Спиридов. Пока английский посол об этом ничего не знал, но его визави в Лондоне граф И. Г. Чернышев уже готовил почву для договоренностей о поддержке в Британии прохождения российских эскадр и о сдерживании Британией Франции. Словом, средства, потраченные на оформление в новом классическом стиле резиденции, на приобретение карнавального домино для посла были потрачены не напрасно[1].

3 (14) декабря 1770 года, когда в Петербурге еще продолжали праздновать триумф Чесменской победы, как знак благодарности за уже оказанную британскую помощь в русско-турецкой войне лорд-посол вновь имел удовольствие видеть в своем доме императрицу и весь двор. На этот раз визит был не инкогнито, а публичным: Екатерина, наследник Павел Петрович, принц Генрих Прусский и весь двор посетили бал и отужинали в резиденции британского посла на Мойке/Большой Морской. Каткарта уверяли,

что это был первый пример, где бы Ея императорское величество ужинала в иностранном доме по какому бы то ни было случаю или появилась бы иначе, как в маске… но Ее величеству при этом случае было угодно отступить от принятых ею правил, <…> [чтобы продемонстрировать подданным короля Британии] решительное предпочтение[2].

Об этом событии сообщается в депеше посла от 3 (14) декабря 1770 года[3]. Леди Джин также оставила запись в дневнике:

Императрица, великий князь, принц Генрих Прусский и около 60 придворных сановников (principaux) будут приняты у нас завтра, чтобы провести вечер на балу и за ужином. Послу была оказана высочайшая честь со стороны императрицы, к этому мы очень чувствительны <…>. Мы принимаем это скорее как проявление к нам заботы и внимания, чем как бремя, которое мы вынуждены нести. Однако мне не следует использовать слово «мы», ведь мой супруг все берет на себя. Я также делаю, что могу. У меня не всегда получается сделать все желаемое, чтобы помочь ему, хотя я прикладываю все возможные усилия и посвящаю этому все свое время (1 декабря 1770 года).

Этот день оказался для нас подобен дню битвы, в которой нам, хозяевам дома, довелось сражаться. Нашим оружием стали все составляющие хорошего приема, ведь, чтобы оказать нам честь, императрица покидает свой дворец. Вечер прошел за игрой [в карты], балом, ужином. Мы стремились угодить гостям: великому князю, принцу Генриху Прусскому и еще примерно 60 наиболее значимым при дворе лицам. И приятно, что мы справились. Как мне кажется, все присутствующие остались в добром расположении.

Тем не менее я хотела бы, чтобы все прошло еще лучше, но у меня не хватило сил. Я видела упущения, но надеюсь, что почтенное общество, собравшееся у нас, их не заметило. Императрица задает тон, и мы чувствуем себя в особом долгу перед ней за те милости, которые она при любой возможности выказывает нашей нации (nation) и милорду как ее представителю (2 декабря 1770 года).

День был счастливым. Надеемся, что вчерашний день прошел успешно, и отдыхаем. Сегодня мы улучили момент, чтобы увидеть императрицу во дворце, когда она направлялась смотреть комедию. Мы поблагодарили ее за честь, которую вчера она нам оказала. Благодарность была милостиво принята (3 декабря 1770 года).

Чаще всего у Каткартов бывал граф Н. И. Панин. Он приезжал к послу сам или вдвоем с Каспаром Сальдерном еще тогда, когда в резиденции на Мойке не закончили ремонт (например, 18 (29) сентября 1768 года), бывал он и позднее[1]. С Паниным приезжали и такие именитые и влиятельные гости, как граф К. Г. Разумовский, граф З. Г. Чернышев, вице-канцлер князь А. М. Голицын, которые дружески беседовали за столом несмотря на несходство их политических позиций[2]. Желая сблизиться с фаворитом и «порадовать императрицу», Каткарт пригласил к себе семейство Орловых во время короткого приезда графа Алексея Орлова из Италии для получения дальнейших инструкций по Архипелагской экспедиции: 15 (26) марта 1771 года Каткарт устроил Орловым праздник «из‑за той дружбы и уважения, которое они мне оказывали как министру и частному лицу»[3]. Очевидно, что и А. Г. Орлову этот визит был важен для выражения признательности через Каткарта британским дипломатам в Тоскане (послу Орасу Манну и консулу Джону Дику) и на Менорке (Теодору Алексиано), многочисленным британским морякам и прочим «служителям», без которых морская военная экспедиция в Восточное Средиземноморье могла и не иметь успеха[4].

Посол Каткарт сообщал в Лондон и о визитах великого князя Павла Петровича, венценосного владельца резиденции на Каменном острове. Обычно великого князя сопровождал его воспитатель Н. И. Панин. К примеру, 10 (21) июня 1771 года в Лондон отправилось известие:

В среду великий князь и граф Панин с компанией, которую они взяли с собой, оказали мне честь провести здесь день и вечер, но развлечения не оставили времени на дела, и граф Панин предложил мне отложить разговор[1].

Это был один из бесчисленных разговоров о статьях союзного договора России с Британской короной, и разговор действительно состоялся через несколько дней, хотя приятно проведенный с великим князем летний день все равно не сдвинул с мертвой точки сами переговоры.

Навещала Каткартов и княгиня Е. Р. Дашкова (к примеру, 28 декабря 1768 года), княгиня нравилась хозяйке резиденции своим умом и искренностью (elle est toujour agreable par son esprit et sas sincerité). Вместе с тем примечательно, что в «Записках о Санкт-Петербурге» и даже в личном дневнике леди Каткарт избегает упоминаний имени Е. Р. Дашковой, хотя, вероятно, именно о ней она пишет в дневнике:

Я с удовольствием получаю знаки уважения от всего двора, кроме одной единственной дамы, которая бывает при дворе крайне редко, она относится с почтением к моей нации, но, к сожалению, не ко мне. Императрица и придворные дамы посчитали это моей заслугой (cela m’a fait un mérite auprès de l’Impératrice) – мне только и делали, что выказывали уважение и подавали знаки одобрения (6 октября 1768 года).

И в дальнейшем супруга британского посла старается не упоминать имени Дашковой, хотя ее отношение к княгине меняется к лучшему. Вот записи из дневника леди Джин:

Я хочу отметить здесь для себя, чтобы осталось в памяти: с недавних пор я испытываю сильное искушение в лице княгини Д.[2] Несмотря на небольшие недостатки, которые я могу ей простить, она является для меня самой милой и приятной из всех, кого я встречала в этой стране. Однако ее положение при дворе неблагополучно, и общение с ней может плохо повлиять на мои отношения с императрицей, а мне посчастливилось установить с государыней замечательные, хотя и без особой близости отношения. Я понимаю, что в моей ситуации это важнее, чем завести любые знакомства, какими бы приятными они ни казались.

Поэтому я проявляю осторожность и нашла возможность показать это к<нягине> (сокращено до одной буквы титула – P<rincess>. – Примеч. авт.). Она ответила, что я права, и что теперь она меня ценит еще больше. Эти новые любезные знаки, выраженные с умом и откровенностью, меня очаровывают. Итак, я забываю свою политическую стратегию, держусь в стороне, откладывая это знакомство на будущее. <…> Тем не менее я намерена сделать все возможное, чтобы сохранить эту связь, и записываю здесь свое решение как важное, о котором я должна помнить (14 января 1769 года).

Через две недели имя Дашковой вновь появляется в дневнике, на этот раз дамы встретились не в резиденции посла, а на балу Британской колонии Петербурга, и вновь остались довольны общением, которого леди Джин так не хватало в придворном обществе:

Мы присутствовали на английском балу, который действительно избавил меня от усталости <…>. Княгиня Дашкова была с нами; она всегда оказывается приятной собеседницей благодаря своему уму и искренности (28 января 1769 года).

Вместе с тем более о Дашковой леди Каткарт не упоминает, то ли потому, что решила ради благосклонности императрицы держать дистанцию с полуопальной княгиней, но, скорее всего, по причине отъезда княгини[1].

Бывали в резиденциях и «экзотические» гости, такие как господарь Молдавии и плененный сераскир Бендер, явившийся в «загородный дом британского посла» «в ниспадающем складками зеленом одеянии», верхом на роскошно упряженной лошади. Его поведение и внешность показались англичанам «шутовскими» (buffoon), по крайней мере, так описал сераскира в одной из глав своих «Анекдотов о России» У. Ричардсон[1]. Зато господарь Молдавии и Валахии Григорий III Гика, плененный в ноябре 1769 года, показался послу Британии вполне «цивилизованным»:

Он понимает французский, хорошо говорит на итальянском, исключительно хорошо ведет себя и мыслит здраво. Он, кажется, угнетен своим положением, особенно потому, что его жена и большинство детей остаются в Константинополе. Его отец был драгоманом Порты во время Белградского мира и лишился головы из‑за пустякового происшествия перед султаном, когда великий визирь свалил проблему на переводчика[2].

На распорядок жизни в доме, как и на приемы гостей, оказывала влияние не только политическая конъюнктура, но и календарь праздничных дат как британского, так и российского двора, а также календарь религиозных праздников англиканской и (по необходимости) православной церквей. Непременно в резиденции устраивались приемы и балы в день рождения короля Георга III (24 мая (4 июня)), а также на Рождество по григорианскому календарю. В эти дни в доме принимали «всю британскую колонию». Записи о праздниках в компании петербургских соотечественников показывают, что и балы в домах англичан Петербурга, и приемы англичан в резиденции посла проходили значительно «веселее» для Каткартов, чем русские приемы и балы. С соотечественниками танцевали и посол, и все его дети[3], там посольская чета могла не соблюдать всех необходимых формальностей[4]. О приемах соотечественников в своих резиденциях леди Каткарт писала в дневнике:

День прошел разумно. Мы накормили большую компанию англичан. Надеюсь, что все были довольны, я сделала все возможное. К вечеру я почувствовала себя ужасно утомленной. Застолья уместны в определенных ситуациях, но лишь редко, а порой и случайно они могут принести истинное удовольствие обществу (8 октября 1769 года).

Мы отметили день рождения короля в большой компании. Мне очень понравилось устраивать прием и видеть оживление присутствующих. Искренне благодарю Бога за то, что Он определил нас на то почетное место, которое посольская должность дает милорду и всей нашей семье. Все прошло прекрасно и весело (25 мая 1769 года).

Все здесь живут по старому стилю, и только в нашем доме проводится большой Рождественский прием (Fête de Noel) (14 (25) декабря 1769 года).

Сегодня был такой же день, как и вчерашний. Это был день рождения нашего дорогого короля, мы лучшим образом его отметили всей английской колонией (Factorie angloise), нас собралось не менее сотни человек (24 мая 1770 года).

Мы занимались приготовлениями к обеду примерно на 80–100 персон по случаю дня рождения нашего короля. Вчерашний пожар и сегодняшний новый также большой пожар (правда, его погасили скорее) повлекли за собой такое столпотворение и такую тревогу, что к нам поступило больше отказов с извинениями, чем приехало гостей (plus d’excuses que de convives). Однако около 50 человек отобедали у нас и остались очень довольны (24 мая 1771 года).

Вчера мы устроили бал и приняли в гостях всю английскую колонию [отметив Рождество и Новый год по григорианскому календарю]. Все прошло наилучшим образом, а присутствующие были полны веселья и совершенно счастливы (23 декабря 1770 (3 января 1771) года).

День был проведен разумно и очень счастливо. Мы все пребываем в добром здравии и даже взбодрились из‑за возвращения сильных холодов. На обеде у нас присутствовала большая компания англичан, которые, казалось, чувствовали себя легко и были довольны (24 марта 1770 года).

Посольскую чету в их резиденциях помимо постоянно проживавших в Петербурге англичан навещали и весьма примечательные соотечественники, по разным случаям посещавшие российскую столицу.

В августе 1769 года на Каменном острове Каткарты принимали пару английских аристократов лорда и леди Эффингем, путешествовавших по Северной Европе. Были ли они знакомы по Лондону, неизвестно, но прием путешествующих соотечественников во второй половине XVIII века входил в обязанности дипломатических представителей[1]. Вскоре после их визита на Каменный остров Каткарт представил Эффингемов императрице, что также вполне соответствовало обычаю российского двора. Неожиданными, однако, были последствия этого визита: молодой лорд, оставив на несколько месяцев жену в России, поспешил вернуться в Англию и просить дозволения у короля отправиться волонтером в российскую Архипелагскую экспедицию. Можно только предположить, что к такому шагу его подтолкнуло не только формальное представление, но и беседа с российской императрицей о ее намерении освободить греков, «стонущих под игом оттоманским»[2]. Во всяком случае, Томас Говард Эффингем (Thomas Howard, the third Earl of Effingham; 1746–1791) едва успел дождаться возвращения из России в Англию супруги[3] и отправился из Портсмута в Восточное Средиземноморье с эскадрой Джона Элфинстона на флагманском корабле «Святослав» (за его спуском на воду Каткарты наблюдали в Петербурге весной 1769 года). Он принял участие в Чесменском сражении, был с Элфинстоном при неудавшемся штурме Дарданелл, сражался на суше при осаде Лемноса[4]. Перед Чесменским сражением с острова Парос он отправил послу Каткарту послание с выражением благодарности за прием в Петербурге. Эффингем в письме восхищался российской императрицей, но с разочарованием сообщал о командующих Архипелагской экспедицией (вероятно, Эффингем намекал на адмирала Г. А. Спиридова и даже на графа А. Г. Орлова, с которыми его соратник Элфинстон в это время серьезно конфликтовал)[5]. В конце 1770 года лорд Эффингем с группой других английских волонтеров с согласия А. Г. Орлова вернулся в Англию, о чем Каткарты узнали весной 1771 года. В дальнейшем Эффингему предстояло на севере Англии построить дом с гротом в саду (грот называется «русской баней»)[6], затем активно включиться в парламентские дебаты, выступая против подавления восстания американских колоний[7], при поддержке Питта-младшего стать губернатором Ямайки и, ненадолго пережив свою супругу, умереть в 45 лет на Ямайке, так и не реализовав весьма амбициозные планы по обустройству этого острова.

В 1771 году частым гостем Каткартов был контр-адмирал Джон Элфинстон. Элфинстон был знаком с Каткартом по меньшей мере с июля 1769 года, когда Каткарт взял Элфинстона в свою карету для упоминавшейся выше поездки на праздник в Петергофе[1]. Потом был поход в Восточное Средиземноморье, где Элфинстон не поладил с графом Орловым, был возвращен под мнимым предлогом в Петербург и с весны до осени 1771 года ожидал отставки и разрешения «с честью» отправиться на родину[2]. Именно в это время, судя по запискам Элфинстона, резиденция Каткартов стала для контр-адмирала «вторым домом». Элфинстон писал:

Я и мои сыновья были приняты у посла, как обычно, дружески и учтиво, мы обедали у него трижды на неделе, а еще по воскресеньям со всеми иностранными министрами. Относительно моего положения милорд сказал, что ходило немало порочивших мою репутацию слухов, которым он никогда не верил, так как они были такого свойства, что распространять их могли только люди самые бесчестные, но и он, испытывая ко мне искреннюю дружбу, тоже временами чувствовал неловкость. Его супруга выражала те же чувства участия и дружбы, так что с этого времени я почти жил у них, и они, казалось, не делали различий между своими детьми и моими[1].

Ил. 13. Джон Элфинстон, контр-адмирал на российской службе. Меццо-тинто Уильяма Дикенсона с портрета Роба Робертса. 1770–1780 годы

Примечательно, что в случае Элфинстона Каткарты не писали об их отношениях как о дружбе, хотя они и сочувствовали опальному контр-адмиралу. Между тем, как и выше в случае с Девимом и Шерли, факт пребывания в доме («почти жил у них») является примечательным маркером близости.

Посол через графа Панина пытался добиться для Элфинстона личной аудиенции императрицы и наследника Павла, леди Каткарт перевела на французский прошение Элфинстона, поданное императрице и в конечном итоге положительно решившее вопрос отставки Элфинстона. Очевидно, именно на Каменном острове произошел весьма примечательный разговор, характеризующий отношения в семье Каткартов и их поддержку Элфинстону. Опальный контр-адмирал так писал об этом вечере:

В воскресенье я обедал у лорда Каткарта, и когда мы остались после обеда одни (с нами была только леди Каткарт), разговор перешел на обсуждение моего неприятного положения и на те его последствия, что могут произойти, когда я вернусь в Англию. Каткарты не могли не выразить свои сожаления, а столь чувствительная и расположенная ко мне леди Каткарт не могла сдержать слез. Я предложил передать Императрице короткую Записку (Memorial), на которую полагал все мои надежды, и это казалось мне единственной возможностью, так как другой подобной мне уже не представится. Милорд отговаривал меня предпринимать этот шаг как противоречащий законам страны и придворному этикету. Я ответил, что, когда я был в фаворе, я делал подобное и мои бумаги принимались, и что пусть во мне увидят чужака, незнакомого с обычаем. Милорд сказал, что он не будет отвечать за последствия. После долгого разговора я горячо настоял на своем, сообщив, что все последствия беру на себя, и миледи приняла мою сторону, сказав: «Вперед, адмирал, вы можете чувствовать себя уязвленным в столь тяжком и критическом положении; а потому садитесь за мой стол и пишите как можно короче, не думая ни о ком, а я переведу на французский. Вы сможете скопировать его [французский перевод] до того, как поедете утром ко двору». Я сразу же в их присутствии сел, написал прошение, получил одобрение, и миледи, заняв мое место, перевела его на французский[1].

Поддержка леди Джин, как оказалось, сыграла свою положительную роль, и вопрос с отъездом Элфинстона был решен. Между тем Архипелагская экспедиция, о которой Каткарт узнавал из столь разных источников – от императрицы и А. Г. Орлова, через переписку с другими британскими дипломатическими представителями в Европе (напомним, письмо о Чесменской победе Каткартам написал из Неаполя Уильям Хамилтон) и в Османской империи, от Эффингема и особенно подробно от Джона Элфинстона, продолжала привлекать в дом Каткарта гостей и вызывать неподдельный интерес у посла. В 1771 году на русскую службу в Петербург был отпущен адмирал Британского королевского флота Чарльз Ноулз, которому Екатерина намеревалась поручить организацию вновь создаваемой российской дунайской флотилии. Ноулз был опытным британским моряком, его ценила императрица, разочаровавшаяся в обласканном ею в 1769 году Элфинстоне. Летом и осенью 1771 года Ноулз с семьей бывал в гостях у Каткартов и, как отмечалось выше, адмирал поступал с осторожностью, но не был слишком строг в хранении российских военных секретов (см. с. 89).

Очевидно, что известная «открытость» резиденций британского посла свидетельствовала о светской культуре, привычной для семьи аристократов, а также о прагматических целях дипломата, ограниченного в иных способах получения информации о происходящем в стране пребывания. Лишь в отношении немногих гостей, посещавших посольскую семью, можно предположить, что с хозяевами их связывали более тесные отношения, нежели только светские контакты и служебные обязанности. Бывали ли у Каткартов друзья и кого они могли почитать таковыми в российской столице? Кажется, теплоту дружеских связей для них сохраняла преимущественно переписка с британскими друзьями и знакомыми, которой Каткарты придавали большое значение.

В Петербурге у леди Каткарт была лишь одна британская подруга – Харриет Нил, а из тех, с кем судьба свела в России, дружеские чувства возникали, кажется, только к трем дамам-иностранкам, из которых лишь одна, гречанка, была рождена в России. Так, слова о дружбе леди Джин написала в связи с визитом графини Головкиной, кажется, по происхождению немки:

Очень мило, что наше приглашение приняла графиня Головкина[1] (Golowkina), которая попрощалась с нами, ведь скоро она возвращается в Голландию. Мы с ней уже в некотором роде установили дружескую связь во время нашего пребывания в Петербурге. Я вижу, что она уезжает с чувством сожаления. И, более того, казалось, она растрогалась, когда прощалась с нами. О, насколько горьки такие моменты, проведенные с людьми, которых мы любим лишь слегка, однако привязаны к ним и уважаем их! (14 июня 1770 года).

Примечательно, что в данном случае «дружеская связь» упоминается с оговоркой «в некотором роде», вероятно, из‑за недолгого знакомства, что не позволило сформироваться более глубоким чувствам[2].

Продолжительнее были контакты с семьей датского посланника Кристена фон Шееля (Scheel)[3]. Джин Каткарт познакомилась с супругой датского посланника графиней Элеонорой-Агнесс в первые месяцы своего пребывания в Петербурге и, кажется, сразу испытала к ней симпатию. Это знакомство было заранее предопределено тем, что кроме леди Каткарт и молодой датской посланницы до осени 1770 года, когда в Петербург вернулся испанский посланник виконт Эррериа с молодой женой, у других дипломатов супруг в Петербурге не было[4]. 18 ноября 1768 года леди Каткарт писала в дневнике, что прямо из театра они с мужем отправились поддержать Шеелей, когда узнали, что у графини начались роды и появилась двойня, тогда же леди Джин отмечала: «Супруга датского посланника, как и я, в этой стране иностранка. <…> Мне очень интересны она и ее муж, которые прекрасно ладят друг с другом». В 1769 году Шеелей встречали в доме Каткартов и в январе, и в августе швейцарские астрономы Пикте и Малле. В июне 1770 года графиня Шеель с мужем навещали Каткартов на Каменном острове. Обе дамы были беременны и, возможно, беспокойство о грядущих родах объединяло супруг датского и британского дипломатов. 12 августа 1770 года леди Каткарт стала крестной матерью родившейся у Шеелей дочери. В 1771 году совместные прогулки с посланницей Шеель на Каменном острове продолжились (запись в дневнике Джин Каткарт от 30 июня). Но вскоре, в ноябре 1771 года, в Петербурге Чарльза Каткарта и графиню Шеель постигли утраты – посол потерял супругу, а графиня Шеель – своего мужа, датского посланника[5]. Шеелей в дневниках и бумагах Каткарты «друзьями» не называют, вероятно, из следования дипломатическому политесу, но близость двух семей в период пребывания в Петербурге сомнений не вызывает, к тому же с Данией, которую представляли Шеели, у Британии в это время были дружественные отношения.

Наконец третьей дамой, о которой Джин Каткарт писала с теплотой, была Елена Ласкари (Lascaris), супруга грека с острова Кефалония Марина Карбури (Кефалонского, 1729–1782). Марин Карбури появился в России под именем графа Ласкари (венецианским графом на самом деле он станет только после отъезда из России в 1773 году), в качестве инженера он занимался транспортировкой камня для пьедестала будущего Медного всадника[1].

Ласкари (которого, кстати, Каткарты графом не называли!) сопровождал леди Каткарт с дочерью 1 марта 1769 года, когда те совершили санную поездку к месту находки Гром-камня. Уже в мае того же года с супругами Ласкари Каткарты во время прогулки по воде выбирали участок для не реализовавшейся постройки летнего дома посла (см. выше). В дальнейшем Елена Юрьевна Ласкари, урожд. Хрисоскулева (1749–1771)[2], сопровождала леди Каткарт на прогулках по Каменному острову. В июле 1769 года с «друзьями» (!) Ласкари Каткарты организовали пикник (запись в дневнике леди Джин от 11 июля). Кажется, в Петербурге семья Ласкари жила по соседству с Каткартами на Большой Морской[3]. Леди Каткарт пережила Елену Ласкари всего на полгода. Но когда Елена Ласкари умерла, леди Джин искренне горевала о ней:

Бедная мадам Ласкари, с которой, как и с ее супругом, мы водим здесь знакомство, только что скончалась. Это молодая пара. Ее смерть оставила ее мужа в глубокой скорби, в ее лице он потерял мать четырех детей[1]. Обстоятельства этого неожиданного ухода поражают, ведь мы считали, что она находится уже вне опасностей, связанных с лихорадкой. <…> Боже мой, даруй утешение этим горько опечаленным людям! Все окончено для этой хорошей миниатюрной женщины (29 апреля 1771 года).

Теперь я чувствую, что судьба этой бедной женщины оставила неизгладимый след в моей памяти (30 апреля 1771 года).

…бедной мадам Ласкари, тело которой этим утром принесли к Невскому монастырю (Newsky), чтобы похоронить там. По многим причинам мы не смогли присутствовать на этой церемонии, однако я участвовала в ней духовно (suivi en idée) (2 мая 1771 года).

Дружеские контакты с Ласкари, как представляется, родились из интереса Каткартов к европейским художественным и культурным достижениям в целом и к проекту памятника Петру I в частности. В Петербурге Каткарты жили рядом с мастерской Фальконе, располагавшейся в строениях бывшего деревянного Зимнего дворца на Большой Морской и Невской перспективе. В дневнике Джин Каткарт есть упоминание о посещении мастерской Фальконе и встрече с его «ученицей» Колло 3 декабря 1768 года. Известно, что Чарльз Каткарт бывал у Фальконе, чтобы дать совет, касающийся изображения коня (эти опыты ставились во дворе бывшего дворца на Большой Морской): Фальконе «употребил, наконец, в пользу также и напоминания других преисполненных искусства знатоков в лошадях, из коих отменно похваляет он бывшего тогда в Петербурге аглинского посланника лорда Каткарта»[1]. Сам Фальконе позднее вспоминал с благодарностью о «нескольких хороших советах» милорда Каткарта, которыми скульптор воспользовался[2]. Спор о том, как Фальконе должен изобразить коня Петра I, в 1770–1774 годах вышел далеко за пределы мастерской скульптора. Этот конь оказался в центре споров о непогрешимости античных образцов, о почитании конного монумента Марку Аврелию как вершины и как образца монументальной скульптуры. В данном споре свои аргументы Фальконе приводил в работе 1770 года «Наблюдения над статуей Марка Аврелия и другими предметами, относящимися к изящным искусствам», в ответ аргументы высказал и анонимный автор статьи (многие указывали на Дидро) в «Литературной корреспонденции» Гримма[3]. Словом, вопрос о «коне Марка Аврелия» и нежелании Фальконе, чтобы конь Петра был похож на античный образец, вызвали немало шума, и взаимные обиды Дидро и Фальконе в конечном итоге привели к окончанию долгой и тесной дружбы скульптора и философа. Вероятно, Чарльз Каткарт внес свою лепту в эти споры, во всяком случае, в архиве Каткартов хранилось письмо (или копия письма) Фальконе, в котором скульптор сетовал на критические замечания (к сожалению, не указано чьи) «относительно шеи лошади у конного памятника Петру»[4]. В разгар споров о «статуе» Марка Аврелия и о следовании античным образцам 4 марта 1771 года леди Джин записала в дневнике, что «посетила месье Фальконе и мадемуазель Колло». Впрочем, и после отъезда из России Каткарт продолжал следить за работой Фальконе в Петербурге и переписываться со скульптором[5].

Мари-Анн Колло, создавшая или только присутствовавшая при создании для памятника головы Петра (вопрос остается спорным!), была известна в Петербурге своими портретными работами. Каткарты не только навещали Фальконе и Колло, но и позировали Колло: в Петербурге она, вероятно, изваяла бюст 14-летней Джейн, а возможно, и бюст юной Мэри, а также выполнила посмертный мраморный барельеф леди Джин Каткарт (1771–1772)[1].

По аналогии с лондонскими салонами просвещенных дам из круга герцогини Портланд или Элизабет Монтагью, Каткарты приглашают в свои резиденции не только дипломатов, вельмож и членов британской колонии Петербурга, но собирают за своим столом компании людей искусства, путешественников и ученых к обсуждению далеких от политики тем. Так, 19 января 1769 года Каткарты в своем доме устроили обед, разослав приглашения, в частности, архитектору Жан-Батисту Мишелю Валлен-Деламоту (1729–1800), давно работавшему в Петербурге, и прибывшим из Швейцарии по приглашению Академии наук для наблюдений за прохождением Венеры по диску Солнца астрономам Ж.-Л. Пикте и Ж.-А. Малле. С Каткартом швейцарцев познакомил секретарь посольства Л. Девим, также присутствовавший на обеде. В дневнике путешествия в Россию Малле записал:

Мы обедали у милорда Каткарта, там были датский посланник с супругой [граф и графиня Шеель], некий француз, г-н де Сен-Мар, генерал на русской службе[1], господин де ла Мот из Академии художеств, секретарь посольства де Вим и один-два других гостя. Леди Каткарт была там со всеми своими детьми, тремя девочками и тремя мальчиками[2].

В августе 1769 года, совершив путешествие на Север и побывав в Лапландии, астрономы отдавали прощальные визиты и вновь оказались у Каткартов, на этот раз на Каменном острове.

21 августа 1769 года Пикте записал о собравшемся у Каткартов уже знакомом нам обществе (Малле в этом письме упомянул также и госпожу Нил[3]):

…после обеда направились на Каменный остров попрощаться с милордом Каткартом; этот вельможа всегда был весьма учтив с нами и оказывал нам самый любезный прием. У него мы встретили датского посланника, его жену [граф и графиня Шеель] и еще нескольких человек, и среди них – лорда Эффингема, прибывшего из шведской Лапландии, которую он объехал вместе с миледи, прелестной женщиной. Похоже, он весьма образован и большой оригинал, ибо считает своим долгом как можно скорее отправиться в Англию, дабы получить разрешение служить на борту русской эскадры в войне против турок.

Дом Каткартов на Мойке/Большой Морской собирал, как отмечалось выше, также театральную и музыкальную космополитичную публику разного социального статуса, о чем свидетельствуют записи 1771 года о регулярных встречах по четвергам «музыкальной академии». На Большой Морской и помимо резиденции Каткартов в XVIII–XIX веках в разных домах давались любительские и профессиональные музыкальные и театральные представления, в частности, при Каткартах продолжались представления и по соседству с их резиденцией в бывшем Оперном доме при деревянном Зимнем дворце[1]. Однако музыкальные постановки в доме английского посла, привлекавшие к Каткартам «знатнейших россиян, а также представителей дипломатического корпуса», добавили, кажется, новые страницы в театральную историю Петербурга (о «музыкальной академии» и представлениях итальянских опер в доме посла см. раздел 3.2).

Таким образом, исполняя задачи своей дипломатической миссии, Каткарты сумели привлекать в свои зимний и летний дома и избранное общество, и многолюдные смешанные компании русских и иностранцев – от императрицы и принцев крови до художников, музыкантов, путешествующих ученых. Главную задачу – сделать посольские резиденции заметными и не уронить достоинство своей державы, демонстрировать британский вкус и стиль жизни, «больше слушать» своих гостей, чем говорить, – посольская чета сумела решить с честью.