Удобная в холода, резиденция на Мойке/Большой Морской становилась тягостной для большого семейства Каткартов летом, когда двор отправлялся в Царское Село, а аристократия в загородные усадьбы. На родине семья на лето обычно отправлялась из Лондона на север, в Шотландию, в Шо-Парк. В Петербурге посол также стал искать место для летнего отдыха – но оно должно было находиться поблизости от двора и от Коллегии иностранных дел, то есть в окрестностях российской столицы.

В начале мая 1769 года у него даже возник план постройки своего летнего дома в дельте Невы (судя по всему, в районе современной Старой Деревни). Эта идея свидетельствует о намерении Каткарта надолго обосноваться в российской столице. Леди Джин в это время записывает в дневнике:

Рано утром мы отправились на водную прогулку за город к Большому камню[1] вместе с милордом, моей старшей дочерью, шевалье Ласкари и секретарем милорда. День выдался дивный. Мы еще никогда так не наслаждались деревенскими радостями в самом начале лета, когда природа еще наполнена свежестью. Мы обсуждали проект дома в лесу на берегу Невы у моря, где вода еще пресная. Этот проект был бы замечательным для небольшой и простой семьи, но я опасаюсь, что для нас это стало бы безумием, учитывая наше положение… (23 мая 1769 года).

День был благоприятным. Я испытывала некоторое беспокойство относительно идеи проживания за городом, что, как мне кажется, грозит серьезными последствиями. Однако мой дорогой супруг, настойчиво желая придерживаться своего плана, убедил меня больше не противиться ему и не высказывать возражений (26 мая 1769 года).

Из дневников леди Джин, которой план супруга не казался реалистичным, удается узнать не только, как зародился, но и как быстро угас энтузиазм посла в отношении собственного летнего дома в России. Кажется, Каткарту были кем-то при дворе представлены контраргументы более весомые, чем протесты его супруги, чтобы за вечер полностью отказаться от увлекавшего его проекта. Джин записывает в дневнике:

Самым примечательным событием этого дня стало то, что милорд, вернувшись от императорского двора, сам отказался от идеи строительства загородного дома. [Чтобы реализовать этот план,] нам всем пришлось бы начинать с нуля, жить в палатке, тогда как добираться до того места можно только водным путем не менее трех часов и это без учета всех неожиданностей, которые могут возникнуть при таком способе передвижения. Проект казался блестящим, но, осмелюсь сказать, блеск у него был фальшивым <…>.

Эта идея занимала его [лорда Каткарта] мысли около трех недель, и привязанность к ней я считала неизлечимой. Но слава Богу! Когда я этого меньше всего ожидала, после того как я провела все утро, излагая на бумаге свои возражения, чтобы их ему показать, он и взглянуть на них не захотел. Мои старания оказались напрасными, ведь он вовсе оставил мысли о своем плане (31 мая 1769 года).

В июне Каткарты, не отказавшись от намерения провести лето за городом, стали искать себе загородный «домик» в наем. В дневнике Джин Каткарт появляются такие записи:

Слава Богу, здоровье членов нашей семьи улучшилось. Однако следует признать, что деревенского воздуха очень не хватает, особенно нашим детям – с каждым днем по ним это становится все заметнее. Слава Богу, мы можем это исправить. Сейчас мы ищем домик (maisonnette) (18 июня 1769 года).

В те же дни Каткарты увидели в дельте Невы на Большой Невке Каменный остров, который сразу их покорил:

Вечеринка за городом (на Каменном острове), организованная ради нас князем Лобковицем. Мы были вместе с детьми, было и небольшое общество, подобранное так, чтобы доставить нам удовольствие. Все прошло прекрасно, как и было задумано. Погода выдалась замечательной. Мы совершили прогулку на лодке и прошлись по восхитительному лесу. Невозможно оказать больше почестей, чем оказали нам. Какое счастье – так суметь все организовать! Далеко не каждому такое под силу, даже при самых добрых намерениях (30 мая 1769 года).

Вскоре взамен собственного нового дома неподалеку от облюбованного Каткартом участка в устье Большой Невки британскому послу было предложено (явно с одобрения императрицы) на летние месяцы расположиться с семьей на очаровавшем его Каменном острове в барочном дворце канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина. Дворец был построен в 1750‑х годах, но в нем долгое время не жили: после ареста канцлера в 1758 году его владения, включая Каменноостровский дворец, были конфискованы за долги, затем в 1762 году возвращены прощенному престарелому Бестужеву, а в 1765 году куплены в казну. В том же 1765 году Екатерина II дарит каменноостровские угодья и дворец сыну Павлу.

Благодаря серии гравюр М. И. Махаева, выполненных еще в 1750‑х годах, можно представить и регулярные сады, и прекрасные павильоны загородного дома при Бестужеве[1], но для нового владельца в 1765 году дворец и парк было решено перестраивать. Воспитатель великого князя граф Н. И. Панин сразу же взялся за дело. Уже 1 октября 1765 года за обедом у великого князя Панин беседовал с «выезжим недавно из Франции русским архитектором Баженовым» и в тот же день отправил В. И. Баженова осматривать Каменный остров, «как бы там зачать строение» (из «Записок» С. А. Порошина)[2]. Однако, что успел сделать Баженов на Каменном острове до 1767 года, когда был отправлен императрицей в Москву для строительства Кремлевского дворца, остается не вполне ясным: до 1776 года перестраивать дворец так и не начинали. Во всяком случае, когда чад и домочадцев британского посла Каткарта летом 1769 года поселили на Каменном острове, серьезных строительных работ ими замечено не было. Дом все еще был хорош для размещения большого семейства (при Бестужевых в доме было тридцать комнат), для многолюдных приемов, но пребывание в нем было возможно только в теплое время года (до начала – середины сентября), а потому и в 1769 году – в первый год пребывания Каткартов на Каменном острове, и в 1770, и в 1771 годах их житье в Каменноостровском дворце длилось примерно по десять недель.

Ил. 12. Михаил Иванович Махаев. Дом канцлера Бестужева на Каменном острове. 1753 год

В первой депеше, направленной в Лондон с Каменного острова 7 (18) июля 1769 года, Каткарт сообщал о том, что перевез семью во дворец великого князя и за это благодарен графу Панину, «который все устроил», что остров засажен деревьями и красиво расположен, что дворец предоставлен семье до конца сезона, и в нем «очень привольно и очень по-деревенски (very relived and very much the country) – обстоятельства столь новые и столь живительные для семьи, которая жила в городе взаперти 11 месяцев»[1].

Более пространное описание дома в эти же дни сделала леди Каткарт, из него также становится очевидным, что семейство пользовалось галереями и флигелями барочного дворца Бестужева-Рюмина и разведало, что аллеи в лесу Каменного острова были остатками голландского парка Петровской эпохи[1]. В публикуемом в этой книге переводе «Записок о Санкт-Петербурге», написанных Джин Каткарт, сохранились первые впечатления от острова и от дворца, оказавшегося в распоряжении семьи, в частности от галерей и флигелей с «хорошими комнатами»:

Этот дом при хорошей изобретательности вмещает свободно и мило всю нашу многочисленную семью, река открывается почти со всех сторон, и с двух сторон за рекой совсем близко другой берег. <…>. В хорошую погоду мы располагаемся в длинной галерее, которую обрамляют шторы, повешенные с каждой стороны открытой, с деревянным настилом, обшитой досками деревянной колоннады, которая ведет из одного из двух наших павильонов в другой и имеет наверху в центре украшенное пространство (оно также имеет крышу и пол) – что создает самую удобную и приятную галерею; все комнаты очень хороши, также хороши и прогулки – пешие и верховые[2].

Через год Джин Каткарт уже писала в дневнике о Каменноостровском дворце – «наш загородный дом»:

Прибытие сегодня вечером в наш загородный дом (notre campagne) было для нас в высшей степени приятным. <…>. Сельские радости весьма подходят нашей натуре, и на душу, и на ум, и на весь организм освежающе действуют и воздух, которым мы дышим, и сельские виды. Моему взору открылись струящиеся воды, птицы, цветы и травы, облака, восход и закат солнца, его сияние в вышине – все это радует сердце и возносит мысли к Создателю! Теперь мы счастливы, ибо, испытывая такие чувства, божественное творение ощущает себя в центре мироздания (7 июля 1770 года).

Что менялось в образе жизни семьи посла после переездов на лето в Каменноостровскую резиденцию?

С одной стороны, жизнь Каткартов, казалось бы, продолжалась в том же ритме, что и в городском доме. Близость Каменного острова к центру столицы позволяла Каткарту часто бывать во дворце и, судя по интенсивной дипломатической переписке, по несколько раз в неделю видеться и с Н. И. Паниным, и с Каспаром Сальдерном[1], принимать высокопоставленных гостей-соотечественников, участвовать при дворе в праздновании торжественных и викториальных дней.

Когда в июне 1769 года Панин предложил британскому послу занять с семьей покои на Каменном острове, Каткарт вначале выше всего оценил именно местоположение резиденции: «…отсюда [с Каменного острова] требуется всего полчаса проворной езды до Английской линии в Санкт-Петербурге».

В белые ночи даже более длительные поездки не казались утомительными. Леди Джин вскоре после переезда на остров в тетради с «Записками о Санкт-Петербурге» отметила:

Мы добрались [из Петергофа, где семья присутствовала на праздновании именин великого князя] до нашего жилья в 5 утра после очень приятной поездки, любуясь прекрасным постепенно наступающим утренним светом, этот свет полностью не угасал ни в какой час ночи и утром засиял в полной мере с наступлением солнечного дня. Здоровье и настроение милорда намного лучше, чем тогда, когда мы уезжали (19 июля 1769 года; см. приложение 1, с. 388).

На Каменный остров к Каткартам, так же как и в резиденцию на Мойке, не прекращался поток визитеров. Здесь давались приемы, во время которых за столом собирались по тридцать и более гостей из соотечественников-британцев, иностранцев и высшей российской знати. Дополнительным подтверждением этой «шумной» жизни оказываются приводимые Джин Каткарт списки расходов на продовольствие и припасы, закупаемые после переезда на Каменный остров [см. приложение 1, с. 389].

Но главным преимуществом, которым Каткарты в полной мере пользовались на Каменном острове, были прогулки: пешие по аллеям острова, дальние в экипаже или верхом, по воде на лодках. В дневнике 9 июня 1770 года леди Джин записывает:

…когда мои дети и другие находятся рядом со мной, я позволяю себе спокойно заниматься тем, что мне больше всего нравится, будь то чтение, сочинительство (ouvrage) или досуг на свежем воздухе.

Порой для прогулок на двадцать верст закладывался большой экипаж, в котором в тесноте вся семья радовалась общению:

Мы используем каждый час хорошей погоды. По обыкновению, всей семьей рядком (en lignée) мы усаживаемся в особый экипаж, вмещающий десять человек, где все с доброй душой располагаются, сидя на коленях друг у друга, как на креслах (assis ensemble comme sur des fauteuils) (Дневник Джин Каткарт. 9 сентября 1769 года).

В первый месяц пребывания на Каменном острове в 1769 году, вероятно, гуляя по заросшим аллеям старого бестужевского парка, переходящего в лес, лорд Каткарт продумывал, как в «английском стиле» можно изменить запущенный и заболоченный Каменный остров, создав пейзажный парк, пробив новые аллеи и сделав променады над водой так, чтобы прогулка приносила новые впечатления за каждым поворотом парковой дорожки.

Не находя в столице и окрестностях достойных садово-парковых образцов «в английском вкусе», но чувствуя очевидный интерес императрицы к «новому» стилю, британский посол составил «Записку о возделывании земли и украшении Каменного острова»[1], перевод которой мы публикуем в приложении 2. Безусловно, в своей «Записке» Чарльз Каткарт не изобретал ничего нового, его целью была лишь популяризация английского садово-паркового стиля, и он изложил свои представления об идеальном парке, где Искусство лишь поправляет Природу, где господствуют «свобода», «простота, удобство, элегантность», где владелец является полноценным соавтором садовника и архитектора. Именно таким идеальным местом Каткарты хотели видеть свою летнюю резиденцию – каменноостровские дворец и парк.

Письма, дневники и записки членов большой посольской семьи дают повод предполагать, что приезды семейства Каткартов на летние месяцы в 1769, 1770 и 1771 годах на Каменный остров демонстрировали их многочисленным посетителям новые и весьма авторитетные образцы времяпрепровождения на природе[2]. Лучшие часы, сколько можно судить по дневникам и «Запискам» Джин Каткарт, были посвящены любованию природой, чтению книг о природе (например, упоминавшегося выше труда Реомюра о насекомых), а также живописи (леди Каткарт в дневниках каменноостровских периодов пишет о своих занятиях живописью[3], о том, что «пишется ее портрет», о занятиях живописью дочерей). И, как это было все время пребывания в России, Джин продолжала делиться своими наблюдениями не только с дневником, но и писать о них в «Записках о Санкт-Петербурге».

Безусловным преимуществом Каменного острова Каткарты считали расположение на воде. В дневнике леди Джин пишет: «Наше пребывание здесь просто восхитительно. Мне очень нравится, что вода здесь очень подвижная. Ее вид навевает воспоминания» (23 июля 1769 года). Нева с первых часов пребывания в Петербурге покорила англичанку, она не уставала с восхищением писать о реке: и тогда, когда Нева вскрывалась ото льда, и зимой, когда она превращалась в санный путь и место развлечений на ледяных горках, она сравнивала Неву и Темзу и часто не в пользу последней (см. «Записки о Санкт-Петербурге» в приложении 1).

Джин Каткарт в этом не была одинока. Натаниэль Раксолл (Wraxall) разделил бы восторги Джин, если бы в 1775 году застал ее в живых: «Более всего я очарован Невой. Темза не сравнится с ней красотой. И покуда течение идет прямо из Ладожского озера в Финский залив, русло везде полное, ясное и совершенно чистое. Вдоль обоих берегов устроены, несомненно, наипрекраснейшие променады в мире»[1].

Променады на Каменном острове, где от дворца поныне открывается завораживающий вид на водную гладь, приносили членам семьи посла немало новых впечатлений. В частности, Джин Каткарт «вслушивалась» и всматривалась в «народную жизнь» на реке и ее берегах, когда летняя река наполнялась мелодиями народных музыкальных инструментов и голосами исполнителей (см. «Записки о Санкт-Петербурге» в приложении 1, с. 389).

На Каменном острове семью посла не оставляли и повседневные заботы. Леди Джин подробно фиксирует в дневниках (и отчасти в «Записках о Санкт-Петербурге») болезни детей и мужа, во время которых на Каменный остров спешно вызывали доктора Роджерсона. На Каменном острове 8 июля 1770 года в семье посла родилась дочь Катерина Шарлотта, там же на Каменном малютка была крещена (напомним, что восприемниками новорожденной с российской стороны согласились выступить Екатерина II и великий князь, а с британской – король и королева; все, конечно, через посредников)[2]. С рождением дочери появились новые заботы: Джин Каткарт, ранее сама кормившая детей грудью, поняла, что ей не хватает молока, и поиски кормилицы доставили немало волнений.

Однако при всех треволнениях и пережитых на Каменном острове печалях – каждый год прощание с летней резиденцией описывалось с надеждой на возвращение. 16 сентября 1769 года Джин Каткарт отметила в дневнике, что прощание с Каменным островом означало и возвращение к «мучительным обязанностям» придворной жизни:

Все это сожаление о месте [Каменном острове], где мы провели девять или десять недель с огромным удовольствием и пользой для нашего здоровья, которое мы оставили ради того, чтобы переехать в столицу, где перед нами будет столько мучительных обязанностей…

В это же время сам лорд в письме в Гаагу британскому посланнику Йорку о том, сколь полезным для здоровья семьи было лето на Каменном острове, выражал надежду на то, что семья теперь сможет легче пережить петербургскую зиму и непогоду:

…моя фамилия и я одолжены находится тримесячному пребыванию тамо [на Каменном острове], от котораго мы получили себе много здоровья и через оное избавились от разных осенних припадков, а как, по-видимому, рано начнется зима, которое годовое время здоровее и, естли побережемся, дабы носов своих не ознобить, то другаго нечего опасатся до весны…[1]

Но, когда зима закончилась и в июне 1770 года семья вновь оказалась на Каменном острове, страницы дневника Джин Каткарт вновь наполнило восхищение ароматами, «сельскими видами», звучанием вод и птиц, навевавшее глубокие религиозные переживания.

В сентябре 1771 года семья провела последние дни в их любимой резиденции. Через два месяца после возвращения в город леди Джин Каткарт скончалась.

Но Каменный остров, очевидно, не был забыт. Не случайно спустя полтора десятилетия после того как Каткарты покинули Россию, Уильям Ричардсон в воспоминание о «прелестной погоде, покое и реке» опубликовал стихи о ландышах Каменного острова и посвятил их одной из дочерей посла – Луизе, к тому времени ставшей виконтессой Стормонт: