Дом в Петербурге к приезду семьи посла подготовил секретарь посольства Льюис Девим. Преимуществом резиденции было расположение неподалеку от Английской набережной и от Галерной, где с основания Петербурга жили соотечественники посла. Однако поначалу расположение в этом доме казалось Каткартам временным по нескольким причинам. Прежде всего, дом не был свободен: в нем ранее размещался польский посланник, но после его отъезда часть помещений продолжали занимать сопровождавшие посланника поляки[2]. Также у Каткартов была договоренность обменяться домами с российским послом в Лондоне графом И. Г. Чернышевым, и тогда семья могла бы занять «великолепный» особняк Чернышева на Мойке[3]. Но обмен с Чернышевым не состоялся, скорее всего, не сошлись в цене, и свой дом в Лондоне Каткарт сдавать Чернышеву отказался[4].

Свои первые впечатления от дома, в котором Каткарты провели первую ночь, сойдя на берег в Петербурге, леди Каткарт изложила в письме к их семейному врачу доктору Эллиоту в Лондон 6 (17) августа 1768 года (письмо было перлюстрировано и переведено в Коллегии иностранных дел, приводим его в этом переводе): «Вчера в пятом часу вышли на берег в Санкт-Петербурге, поселились в доме, где жил бывшой полской министр, но, наверное, не задержутся, так как ищут дом, [в котором] удобно вместится можем и которой пристойной будет характеру милорда здесь»[1].

Посол с супругой попробовали поискать другую достойную резиденцию и осмотрели какой-то особняк на набережной Невы, но и он вызывал сомнения. Леди Каткарт записала в дневнике:

Мы проехались по городу в карете. Город хорошо и регулярно устроен. Фасады домов все белы и украшены, здесь прекрасные и поистине впечатляющие дворцы, набережные, мосты и красивая река, виды многих мест словно сошли с картин, изображающих Венецию. Всему этому менее восьмидесяти лет и все это делает честь великому Петру, основателю города.

Мы осмотрели красивый дом на одной из набережных, в котором милорд подумывает расположиться. Но меня пугает множество мелочей, о которых придется позаботиться, чтобы сделать это место пригодным для жилья, не говоря уже о расходах. Будет хорошо, если все получится, но у меня есть сомнения по этому поводу. Опасаюсь также, не будем ли мы страдать из‑за близости реки. Такие мысли омрачали мою прогулку по этому пустому дому. Я думаю, мы можем позволить себе этот дом, но опасаюсь суеты и постоянных неудобств. Нужно все выполнить как можно лучше. Я постараюсь привыкнуть к этому (18 августа 1768 года н. с.).

В конечном итоге Каткарты так и остались в первом подготовленном для них доме. Этот дом, как свидетельствуют записи в книге расходом семьи, принадлежал «генералу Глебову»[1]. Его точное местоположение устанавливается по косвенным упоминаниям. В частности, посол летом 1769 года писал, что с Каменного острова может быстро добраться по воде к его дому на Мойке. В «Санкт-Петербургских ведомостях» за 1771 год есть указание на дом посла Каткарта на Большой Морской[2]. Таким образом, можно предположить, что дом с небольшим садом, с въездными воротами, двором, в котором могли развернуться запряженные цугом экипажи, находился между Мойкой и Большой Морской около Красного моста[3].

Ил. 11. Фрагмент аксонометрического плана квартала между улицами Гороховой, Большой Морской и набережной реки Мойки

19 (30) сентября 1768 года посол писал в Лондон:

Наконец мы получили договор аренды того дома, в котором разместились с момента прибытия, и избавились от колонии поляков, принадлежащих графу Потоцкому, которые занимали помещения. Надеюсь, что мы сможем починить и обставить дом до морозов и тогда вернуть оказанные нам любезности [то есть открыть дом для приемов][1].

Сделка по найму дома состоялась 2 октября 1768 года, за полгода вперед была выплачена арендная плата, составившая 975 рублей, а 1 рубль был отдан за написание контракта[1].

Петербургский дом генерала Глебова Каткарты сразу начинают переделывать на свой вкус: 9 октября приобретается шелк для мебели с цветочным узором за 1521 рубль; 17 декабря 1768 года – французская мебель и посуда на сумму 750 рублей 80 копеек. В тетради семейных расходов за 8 октября 1768 года отмечается и приобретение для выезда семи вороных «прусских» лошадей за 880 рублей 92 копейки. В дальнейшем, когда дом был открыт для приемов, на его содержание продолжали тратить большие деньги, к примеру, с февраля по май 1769 года было израсходовано не менее 18 000 рублей, а с июня по ноябрь – 22 500 рублей[2].

В собственных покоях леди Джин позднее появились клетки с птицами, которые должны были скрасить тяготы долгой зимы. Она записала в дневнике 18 апреля 1771 года:

В моей комнате живет соловей, и он много поет. Я не могу передать, какое удовольствие это мне сейчас доставляет. Соловей навеял мне радостные мысли о лесе, который так красив в это прекрасное время года. <…> К тому же я особенно люблю птиц, они всегда меня вдохновляют. Кажется, что своим пением они славят Творца, это райский труд. Я не могу петь, как они, но у меня есть дар слова. Когда я одна на прогулке в красивых лесах или нахожусь в своей комнате, пение птиц так умиляет меня, что для меня совершенно естественно вполголоса рассуждать на эту божественную тему.

16 января 1769 года леди Каткарт написала брату Уильяму Хамилтону в Неаполь о том, что в ходе ремонта дома и приобретения новой обстановки они заказали немецкому художнику расписать потолок в столовой по рисункам ваз этрусской коллекции, каталог которой Хамилтон издал в 1766–1767 годах, что данная роспись очень нравится российской знати и об этом уже рассказали императрице. Леди Джин выражала надежду, что императрица сама увидит расписанный потолок, посетив их дом зимой[1]. Таким образом, при Каткартах дом Глебова на Большой Морской должен был поддерживать престиж Британии подобно тому, как демонстрировал престиж своей империи в Лондоне граф И. Г. Чернышев многопудовыми серебренными сервизами и добром, которое через Европу перевозилось на 43 подводах[2].

В конце декабря 1768 года обустройство дома было завершено, и дом «открыли» для визитов. 19 (30) декабря посол сообщал в Лондон:

Вчера наконец я получил возможность открыть свой дом, который заново обставлен и закончен. Я с удовольствием думаю, что хотя он и обошелся недешево, мне в нем будет удобнее, чем в каком-либо ином доме. Никто бы раньше в это не поверил, но у меня все получилось[3].

Резиденцию британского посла в Петербурге населяли не только члены семьи – посольская чета и их дети. В резиденции жили и служащие британской миссии Льюис Девим и Генри Шерли (см. о них выше). Примечательно, что их пребывание в доме, по мнению Каткарта (см. письмо о Девиме, с. 123–128), доказывало их статус друзей посла. И если в отношениях с Девимом у Каткарта теплоты не возникло, то Шерли настолько сблизился с семьей, что его отъезд всех опечалил, особенно маленького Арчи. Леди Джин записала в дневнике 30 декабря 1769 года после проводов Шерли:

После прощания с мистером Шерли мы нашли в уголке плачущего и рыдающего горючими слезами Арчи, и этот плач продолжался полчаса. «Как мне жить?» – повторял он. «Не видя его теперь, я чувствую, что умру без него, умру от апоплексического удара». Мы не знаем, где он услышал это выражение, однако он по-прежнему скорбит и говорит, что мистер Шерли всегда был так добр к нему, что он полюбил его и скучает. Ребенок до сих пор не успокоился. Безусловно, у него чувствительное сердце, за это я еще больше люблю его. Ему пять с половиной лет.

Помимо семьи, сотрудников миссии и прислуги (о ней см. далее), в доме находились и соотечественники, чье положение позволяло считать их членами «большой семьи» посла.

Рядом с детьми постоянно проживал Уильям Ричардсон, их наставник, преподаватель, выполнявший, как отмечалось, и секретарские обязанности при после.

С июня 1769 года по середину июля 1771 года у Каткартов гостила дальняя родственница и подруга леди Джин – миссис Харриет Нил, которая была представлена императрице и по приглашению Екатерины даже присутствовала на памятном приеме в Ораниенбауме 19 (30) июля 1769 года (см. приложение 1, с. 388). Бездетная миссис Нил, оставив в Корнуэлле мужа, на два года приехала к Каткартам, она не только всячески поддерживала леди Каткарт, была рядом с ней во время беременности и родов, занималась с юной Мэри рисованием, но готова была ради этой семьи отказаться от своих планов и остаться в Петербурге, когда леди Джин неожиданно решила поехать со старшей дочерью в Лондон в марте 1771 года[1]. Поскольку эта поездка не состоялась, госпожа Нил отбыла морем из Петербурга в середине июня 1771 года с обещанием скоро вернуться, однако этого не случилось, и она не стала свидетелем кончины ее подруги. Госпожа Нил сохранила теплые воспоминания о Каменном острове и о дружбе с Мэри Каткарт. Она ушла из жизни в январе 1776 года, за восемь месяцев до лорда Чарльза Каткарта.

На какое-то время в Петербург к Каткартам приезжала некая «дочь миссис Хамилтон», вероятно, тоже родственница. Леди Джин довольно скупо пишет о ней в дневнике, но, кажется, вместе с госпожой Нил эта гостья скрасила пребывание семьи в России:

Дама, которую мы с сентября прошлого года раз за разом звали навестить нас в России, наконец-то приняла наше приглашение. После смерти своей матери, супруги Джона Хамилтона, она испытывала страх перед дорогой, но мое письмо успокоило ее. Она так и не сообщила мне, что действительно приедет, однако она решилась отправиться в путь и добралась благополучно. Я благодарю Бога за это и молюсь, чтобы все прошло удачно – и для нее, и для нас. Я возлагаю на это большие надежды (28 июня 1769 года).

Я очень рада новоприбывшей: ее появление значительно обогатило наше общество. Также льщу себя надеждой, что ей, прежде столь несчастной, будет у нас гораздо лучше, чем было весь последний год. Вчера и сегодня дни прошли замечательно, у нас были общие занятия. Я пишу об этом также для того, чтобы оставить память о тех прекрасных моментах, которыми, по милости Божьей, мы наслаждаемся (1 июля 1769 года).

Дни семейства в резиденции протекали по заведенному распорядку, все были заняты делами; у хозяев, их детей и живших с ними сотрудников миссии и гостей, казалось, редко выдавались свободные минуты, о чем неоднократно, подводя итог прожитому дню, писала в дневнике леди Джин. Так, 10 марта 1771 года она записала в дневнике:

В некоторые из этих дней я была занята написанием писем. Порой сразу после завтрака милорд приглашал меня на прогулку. В иные дни мое внимание занимало общество, собиравшееся здесь на обед и остававшееся после него. Вчера моя бедная малютка сильно страдала – у нее прорезывались зубки. Потребовалось пустить ей кровь из ножек, чем я и занималась между завтраком и обедом, а затем и после обеда. Хотя я не смогла найти время для изучения чего-либо конкретного, оценивая прошедшие дни в целом, кажется, я не сильно ошибусь, если заключу, что мое время прошло с пользой. Мне очень хочется в это верить. Сегодняшнее утро я должна частично посвятить наблюдению за занятиями наших сыновей. Затем, после обеда, состоится встреча нашей музыкальной академии, и так далее.

Написание писем, о котором леди Каткарт часто упоминает в дневниках как о занятии, требующем больше сил и времени, чем в Англии, было особенно важным в путешествии и во время пребывания в чужих странах, этих писем ждали их адресаты и письма из дальних земель могли циркулировать в обществе британских просвещенных дам (Bluestockings) наряду с печатными травелогами[1]. Судя по всему, именно на это общество ориентировалась Джин Каткарт в своих дневниках и, возможно, даже в «Записках о Петербурге», о нем скучала в России.

В ноябре 1769 года Джин Каткарт записала в дневнике: «В период моего нахождения в России написание одного письма занимает у меня столько же времени, за какое я могла бы написать полдюжины писем, будучи в Англии». 9 декабря 1768 года после получения корреспонденции через курьера Флинта в ее дневнике появилась запись:

У милорда не было времени читать остальную корреспонденцию. Меня же она занимала весь день, причем самым приятным образом. <…> В своих письмах они [друзья, знакомые, родственники] выражали нам нежные чувства, и от этого я весь день испытывала своего рода энтузиазм. Эти письма лежат передо мной уже долгое время. Я сделаю все возможное, чтобы изумить их своими ответами. Это моя важная обязанность.

Я написала моей дорогой герцогине короткое сообщение по почте, на [сложенном пополам] листке бумаги, который я заполнила с трех сторон (de trois côtés). Она же ответила мне на пяти листах, исписанных с обеих сторон, за что я ее очень люблю. Теперь я откладываю перо.

С этой же почтой я постараюсь отправить несколько строк моей дорогой леди Браун, которая сейчас в Бате. Также в это время года я совсем ничего не писала мадам Фут. Она по какой-то причине тоже долго не писала мне, и я переживаю за нее.

Темы для писем леди Джин находила, описывая свои наблюдения за городом и его жителями, свои представительские обязанности. То, что в иной ситуации могло рассматриваться как нечто, нарушающее привычный распорядок и приносящее радостные развлечения, постепенно превращалось в повседневную утомительную рутину: российские придворные праздники, включая стояние на службе в придворной часовне, бесконечные придворные масленичные карнавалы и пасхальные торжества, поездки в театр и прочее. После празднований при дворе, а особенно после летних торжеств в Петергофе семья возвращалась в дом под утро, и это нарушало принятый в семье распорядок и раннее начало дня. Вот, как леди Каткарт описывала подруге свой день в письме в феврале 1769 года, когда в России еще праздновали Масленицу:

Я прервала письмо на последнем слове, чтобы отправиться на частный бал, там присутствовали 12 пар наших друзей, живущих на Английской линии. Дети были необычайно рады, много танцевали, и это хорошо для них, так как из‑за [холодной] погоды здесь они менее подвижны, чем дома [в Англии]. Милорд Каткарт протанцевал все танцы, и мы смогли уехать лишь после полуночи, я только что проснулась (милорд в 8 часов утра еще спит). После того бала я сумела написать лишь страницу, а сегодня уже еду на другой бал, завтра – на спектакль и на маскарад. Многовато для поста![1]

Очевидно, держать в России «открытый дом» было утомительной обязанностью посольской четы, но эту обязанность неуклонно соблюдали. Вместе с тем все «удовольствия» светской жизни меркли перед радостями уединения в узком кругу семьи и близких, в кабинете за книгами и письмами. И именно такие дни, проведенные в тишине, в дневнике леди Каткарт отмечались как особенные:

Очень благоприятный и счастливый день. С благодарностью наслаждаюсь счастьем быть дома в окружении моих домочадцев и небольшого общества. В этом состоит счастье жизни (17 мая 1769 года).

Отчасти компенсировать тяготы бесконечного круговорота петербургской жизни Каткартам удавалось в их летней резиденции.