С конца 1770 года леди Джин все чаще писала об усталости и увядании, хотя порой и мечтала дожить до восьмидесяти лет и увидеть внуков:
Мне кажется, что я уже пребываю в этом мире тысячу лет. Конечно, мне осталось гораздо меньше времени по сравнению с тем, сколько я прожила, думаю, что я проживу до 80 лет, ведь в сентябре мне уже исполнилось 44 года! (Ноябрь 1770 года).
Смена чисел, обозначающих год, всегда производит на меня впечатление. <…> Каждый год приближает конец. Количество прожитых лет уже велико, и я это чувствую. Счастье заключается как в этом, так и в том, что начинаешь понимать: юность давно осталась позади, а впереди лишь старость и угасание (1 января 1771 года).
Мое здоровье в порядке, за исключением естественной слабости вследствие возраста. Мой же ум всегда в хорошем и стабильном состоянии. <…> Несмотря на это, я полна недостатков, свойственных мне еще с юности, к ним добавились и те, что приходят на закате дней! (Январь 1771 года).
Я чувствовала себя старой, но не сожалела об этом, напротив, мне приносило облегчение то, что меня более не тревожит суетное, как это было в юности. Я лишь удивляюсь, что, прожив так долго, я не чувствую, что сильно состарилась. Все мне потворствуют, заставляя меня забывать о годах <…>. У меня больше нет претензий, и это позволяет свободней проживать жизнь и находить время и силы для более важных дел. <…> Мне кажется, что большинство тех, кого я встречаю, моложе меня. Я родилась, как говорят, 30 августа 1726 года[1]. Я наблюдаю, как у моих знакомых подрастает уже третье поколение. Если будет на то воля Господа, пройдет немного лет, и я смогу также увидеть детей моих детей. Какое счастье, если мне дарована будет возможность увидеть, как они достигнут полной зрелости, став достойными и полезными членами общества. Господи, пусть это произойдет с каждым из них! (17 января 1771 года).
Все мне напоминает, что я живу на свете уже долгие годы, что я должна извлечь всю пользу из времени, что мне осталось. У меня видны морщины и седина. Мне уже сорок с небольшим (31 января 1771 года).
В сентябре 1771 года, когда семья вернулась с Каменного острова, сначала заболела маленькая Катерина Шарлотта, и доктор Роджерсон поставил диагноз – коклюш. Вскоре стали кашлять и остальные дочери, и сын Арчи, и сама леди Джин. Доктор Роджерсон подтвердил, что в семье коклюш. Пока дети постепенно поправлялись, леди Каткарт теряла силы. Визиты доктора Роджерсона почти не приносили облегчения. 1 (12) ноября 1771 года Джин Каткарт умерла. Ее супруг очень трогательно и подробно описал последние дни и часы ее жизни:
В среду она подарила доктору Роджерсону кольцо и, когда он вышел, сказала своей горничной, что, когда он получал кольцо, она поняла по его лицу, что скоро умрет. <…>
Часто казалось, что ей лучше, это внушало надежды врачам, но никогда – ее преданной служанке, которая в отсутствие врачей замечала конвульсии и другие симптомы.
Услышав, что она проснулась около 5 часов, я подошел к ней и лег рядом на кровать, она, казалось, рада была видеть меня, сообщила о своем состоянии, уверила меня в своем смирении, сказала, что она удовлетворена тем, как все происходит, и удивлена, что смерть может быть столь легкой. Она говорила о прожитой счастливой жизни и благодарила Создателя за нее, была уверена, что Провидение, благословившее ее, защитит меня и детей, в безопасности вернет домой и поможет утвердиться в мире.
Она затем обратилась лично к каждому из детей, к семье, друзьям, родным и знакомым, говоря каждому что-то особенное, хваля, наставляя и благословляя их, молилась за короля и королеву, за императрицу, за свою страну, за восстановление мира, за общее счастье и благополучие. Справедливости ради <…> я попробую повторить часть ее слов, обращенных к детям:
Джейн, моя дорогая старшая дочь, я надеюсь и ожидаю от тебя всего великого и добродетельного, ты знаешь, как сильно я люблю тебя.
Мэри, моя сладкая Мэри, ты всегда в моем сердце, а я в твоем.
Луиза, дорогая Луиза, маленький образец всего благого!
Любите все друг друга и заботьтесь о своем отце.
Уильям, моя радость, удовлетворение и надежда, ты всегда был подобием и лучшим наследником своего отца, добрым братом и первым после родителей для других моих детей. И далее так держись и благоденствуй!
Чарльз, как я могу достойно оценить всю твою силу и терпение в жизни, сохраненной для некой великой цели <…>.
Арчи, дитя, вымоленное у Господа и данное Господней благодатью, чтобы возместить потерю бедного Джонни, которого никогда не забыть.
Малютка Катерина Шарлотта, лучик счастья и наша услада, как радуешь ты сердца тех, кого я покидаю! Заставь их вспоминать меня, когда они будут говорить обо мне, ты узнаешь меня.
Поступайте так, как поступали ранее. Слушайте свои сердца и пребудьте с Богом. Следуйте первым порывам своих благородных и невинных сердец, будьте добры к бедным и поддерживайте друг друга.
Я плачу, не тревожусь ни о себе, ни о вас. Я не сожалею. Я прожила счастливо и умираю в довольстве. Будьте благочестивы – это облегчит вашу жизнь и сделает ваш уход из жизни столь же благим, как и мой уход. <…>
За этим последовало возбуждение, и она затихла и больше уже не могла ни владеть собою, ни говорить. Только однажды она очнулась, чтобы посмотреть на сына, которого позвала <…>. Когда она заметила мое потрясенное лицо рядом со своим, неожиданно на миг выражение горя и сострадания, более сильное, чем неодолимая рука смерти, появилось в ее почти остановившихся глазах, и ее непобежденный дух, отдавая мне свой последний поцелуй, слабо, но решительно выразил едва подвижными губами: «Возьми его! Возьми его!»
Она угасала без конвульсий и без видимых признаков боли с того времени, а именно с 5 утра в среду 12 ноября и почти до 4‑х по полудни. Мой сын пришел и сказал мне, что она умерла.
Погребальная служба была проведена в хорошо подготовленном и убранном для этого помещении в присутствии только членов ее семьи. В субботу утром ее дорогие и чтимые останки погрузили на борт императорской яхты и отправили в Кронштадт, чтобы доставить в Лондон на Polly, судне капитана Легга, и там упокоить рядом с ее умершими во младенчестве сыновьями в часовне South Audley[1].
Санкт-Петербург. Ноябрь, 1771 года[2].
После кончины Джин ее супруг оставил все дела своего посольства. Вместо него депеши в Лондон и текущую корреспонденцию составлял Уильям Ричардсон. Только 18 (29) ноября Каткарт написал государственному секретарю Саффолку, извиняясь за перерыв в переписке из‑за «трагедии в его жизни». К официальной депеше Каткарт приложил частное письмо, в котором просил отозвать его в Лондон, как только откроется из-подо льда Финский залив, и подготовить ему замену. Он говорил о невосполнимости утраты, о том, что он разрывается между своими обязанностями посла и необходимостью держать при себе дочерей, а также дать образование сыновьям. Отправлять детей одних в Англию он опасался[3].
Ил. 6. Леди Каткарт, посмертный портрет. Гравюра Франческо Бартолоццы с барельефа Мари-Анн Колло. 1772 год
Впрочем, в Лондоне к этому времени уже было принято решение о понижении уровня дипломатического представительства в России и о замене посла лорда Каткарта на посланника Роберта Ганнинга. В июне 1772 года на борту фрегата «Флора» прибыл Ганнинг и тот же фрегат должен был забрать Каткарта с его домочадцами. Но с отъездом Каткарт затянул до начала августа: он передавал дела Ганнингу, по желанию Екатерины должен был сам 17 (28) июня представить Ганнинга императрице в Царском Селе[1], но, «гуляя по Летнему саду», простудился и долго болел. Каткарт пропустил по болезни не только первый прием нового «английского министра», но и часть празднований на высокоторжественные дни в июне – июле[2].
Кажется, Каткарт так и не получил отпускной аудиенции у императрицы, как он надеялся в июле 1772 года (во всяком случае, его имя больше не указывалось в КФЖ, как не указывалась и дата отпускной аудиенции, сам он тоже не сообщал об этом в своих последних реляциях из Петербурга; более вероятно, что послу пришлось ограничиться прощальной аудиенцией великого князя). Между тем Каткарт подготовил и представил в Коллегию иностранных дел тексты своих прощальных слов на аудиенциях императрицы и наследника, которые посол должен был произнести при официальном вручении рекредитива (отзывной грамоты), подписанной Георгом III. В своей речи, обращенной к Екатерине II, Каткарт благодарил императрицу за все ее милости, за дружбу ее придворных («дружба, которую знатнейшия Вашего двора особы меня удостоивали»), он пожелал императрице успеха в войне, после победы в которой, как предполагал британский посол, государыня сможет продолжить воплощать в жизнь свои великие начинания («тогда-то Вы в состоянии найдете принятся совсем за любезнейшия Вам упражнения, то есть пещись о воспитании всякаго чина российскаго юношества, о составлении своему народу новаго уложения и о распространении блаженства различными способами даже до отдаленнейших пределов Вашего государства»[1]). В более пространной речи, обращенной к великому князю, Каткарт много говорил о здоровье наследника и выражал надежду на величие его деяний в будущем. Отпускная грамота с заверениями, что лорд Каткарт без устали трудился во имя союза двух держав, была подписана Екатериной в Петергофе 25 июля 1772 года[2].
По пути из России в Лондон Каткарт читал и разбирал дневники леди Джин и написал следующее письмо своим детям:
С борта Королевского корабля «Флора» по возвращении из моего посольства в Россию. Вблизи камней Ревеля. 19 августа 1772 года н. с.
[Каткарт обращается к детям] вдали от своей компании, развлечений и уроков, которыми были заняты ваши мысли в Санкт-Петербурге и отвлекали от серьезных размышлений о том, что я собираюсь сказать. Драгоценное время безделья [на корабле] я посвятил чтению дневников, которые ваша мать вела с момента отъезда из Лондона до ее последних дней, а также исповедального письма этой дражайшей и несравненной женщины, что родила вас, вскормила, обучала и дежурила возле вас во время ваших болезней, надоедала указаниями на ошибки, внушала и руководила вами согласно своим представлениям и правилам, как вести себя в этом мире, и всегда молилась о вашем счастье здесь и после смерти.
Одно дает мне удовлетворение: из этих дневников, как и из ее письма, из того, что вы слышали из сказанного ею на смертном одре, я чувствую, что лучшая из дочерей, друзей, жен и матерей в конце концов была довольна тем, кого со всеми его несовершенствами она избрала себе в мужья.
Я соберу многое о событиях, которые в разное время вызывали ее отклики <…>. Вы увидите ее поразительную любовь и заботу о вас – вы узнаете, когда любой из вас радовал или обижал ее. Нужно воистину гордиться тем, что вы являетесь детьми такой матери <…>. Да, вы ее потеряли и пускаетесь в плавание по миру, в котором скал и мелей больше, чем в Финском заливе, и если вы попробуете пройти по этому морю без карты, последствия легко можно себе вообразить. Вот здесь ваша карта и ваши маяки, изучите дух этих дневников, проверьте себя, определите, что в них касается вас и ваших поступков, не молите о пощаде, покайтесь и будете прощены и исправлены![1]
После возвращения из России Чарльз, 9‑й лорд Каткарт более дипломатической службой не занимался. В 1773 году он был избран ректором Университета Глазго. Продолжая жить между Англией и Шотландией, он даже задумал перестройку дома в Шо-Парке в неоготическом стиле, и для этого пригласил выдающегося шотландского архитектора Роберта Адама (сохранились девять рисунков Адама 1775–1776 годов), в том числе он планировал строительство мавзолея-усыпальницы, куда намеревался перевезти из Лондона прах леди Джин Каткарт[1]. Но план так и не был реализован.
По возвращении из России Каткарт вновь обратился и к находившемуся под покровительством его семьи живописцу Дэвиду Аллену. В 1772–1773 годах Аллен пишет двойные портреты детей только что вернувшегося из России посла – Уильяма и Чарльза (вероятно, в интерьере классной комнаты Итона), Джейн и Арчибальда и одиночные портреты Мэри и Луизы[2]. В это же время появляется семейный портрет Каткартов, занимающихся музицированием, приписываемый Иоганну Цоффани (пастель, хранится в музее Виктории и Альберта в Лондоне)[3]. На портрете присутствует и профиль леди Джин Каткарт – на стене музыкальной залы висит барельеф, выполненный в мраморе Мари-Анн Колло.
Возможно, предвидя и свою скорую кончину, Каткарт поспешил устроить судьбы своих дочерей.
В один день, 26 декабря 1774 года, состоялось венчание двух старших дочерей – двадцатилетней Джейн и семнадцатилетней Мэри. На следующий год Каткарт стал вести переговоры о браке семнадцатилетней Луизы, в 1776 году состоялась и ее свадьба.
14 августа 1776 года лорд Каткарт скончался.
Их дети, воспитанию и образованию которых супруги посвятили немало сил, унаследовали от родителей интеллектуальную близость, сильные эмоциональные связи, готовность ко взаимной поддержке. Все это превосходно показывает их семейная переписка, частично опубликованная в 1927 году Маргарет Макстон-Грэм[1]. По данной переписке из частных собраний Каткартов и Грэмов Макстон-Грэм удалось проследить судьбы всех семерых детей Чарльза и Джин Каткарт, получавших первый жизненный опыт в далеком Петербурге, когда их отец представлял британскую корону при дворе Екатерины II.
Позволим привести здесь некоторые итоги изысканий Макстон-Грэм, касающиеся судеб Джейн, Мэри, Луизы, Уильяма, Чарльза, Арчибальда и Катерины Шарлотты после возвращения семьи Каткартов из России в Лондон летом 1772 года.
Джейн, старшая дочь Каткартов (1754–1790), очаровавшая в свое время императрицу и русский двор, впервые вывезенная в свет на бал в Петербурге в 1768 году и доставившая немало волнений своим родителям (см. выше, с. 197, 198), по возвращении на родину встретилась со своим шотландским соседом Джоном Марри (Мюррей), лордом Туллибардином (1755–1830), вероятно, знакомым ей с детства. Джон был на год младше Джейн. За несколько недель до свадьбы, 5 ноября 1774 года, погиб его отец и Джон в 19 лет унаследовал титул 4‑го герцога Атолл (John Murray, 4th Duke of Atholl)[2]. Брак, судя по всему, был заключен по любви, и у супругов родились пятеро сыновей и четыре дочери. Первая дочь Шарлотта появилась на свет 26 октября 1775 года, и на церемонии ее крещения были представители королевской фамилии, высший лондонский свет, но всех поразил своими бриллиантами и шутками прибывший на крестины князь Г. Г. Орлов, нередко посещавший Каткартов в Петербурге, а в 1775 году путешествовавший по Англии[3]. Джейн умерла в возрасте тридцати шести лет в 1790 году.
Красавица Мэри Каткарт (1757–1792) стала 26 декабря 1774 года женой шотландского аристократа Томаса Грэма из Балгована (Thomas Graham of Balgowan, 1748–1843). Томас был хорошо образован, учился в Оксфорде, совершил гранд-тур, при этом был страстным охотником и любителем лошадей. Вероятно, он влюбился в Мэри, когда в 1773 году увидел ее в Шо-Парке, и их связывала любовь, без преувеличения, ставшая легендарной. Грэм посвятил себя жене, ее нездоровье (вероятно, та же чахотка, что была бичом семьи Каткартов) заставляло супругов постоянно уезжать на юг Европы – в Испанию, Португалию, на юг Франции, надолго покидая свои имения и близких. Между тем именно Грэмы воспитывали после смерти лорда Каткарта Арчибальда и Катерину Шарлотту. Они первыми откликнулись на приглашение сестры Луизы посетить ее в Париже в 1777 году, навещали и других Каткартов; не только Мэри, но и Томас Грэм состояли в живой переписке со всеми членами этого семейства. В один из редких приездов Грэмов в Шотландию в 1787 году в поместье Блэр (у герцогов Атолл) Мэри Грэм увидел уже прославившийся к этому времени Роберт Бёрнс, который в частном письме назвал ее belle et aimable[1].
Ил. 7. Мэри Грэм, урожд. Каткарт в 1775 году. Литография Леопольда Фламенга с портрета Томаса Гейнсборо
В первые месяцы после свадьбы Грэм заказывает портрет молодой жены у Томаса Гейнсборо, написавшего в 1775–1777 годах по меньшей мере три замечательных портрета «прекрасной Мэри Грэм», признанных шедеврами британской портретной живописи и до настоящего времени определяющих интерес к судьбе не только Мэри, но и ее семьи[1].
Мэри Грэм умерла на корабле, на котором Томас Грэм вывозил ее из Ниццы в Англию 26 июня 1792 года. Преодолев все препятствия, через революционную Францию Грэм привез гроб с телом жены в Шотландию, посвятил себя военной службе и больше не женился, хотя пережил Мэри на 50 лет. Все эти годы лучший портрет Мэри в полный рост работы Гейнсборо был заперт в покоях Грэма, и его открыли родственники Грэма лишь после его смерти в 1843 году (ныне портрет является одним из главных экспонатов Национальной галереи Шотландии).
Луизе Каткарт (1758–1843) отец выбрал в супруги также шотландского пэра Дэвида Марри виконта Стормонта, правда, вдовца, к тому же на 31 год старше юной Луизы[2]. Чарльз Каткарт состоял в переписке со Стормонтом еще в Петербурге, когда Стормонт был британским послом в Вене (1763–1772), через него он получал известия из Османской империи, важные для российского двора во время войны. Стормонт также состоял в дружеской переписке с Уильямом Хамилтоном, дядей Луизы[3]. С 1772 по 1778 год Стормонт был британским послом в Париже, и оттуда он прибыл в Лондон в апреле 1776 года для знакомства с семнадцатилетней Луизой, а 5 мая они уже были обвенчаны и вскоре вместе отбыли во Францию. В сентябре Луиза была представлена Людовику XVI и Марии-Антуанетте как madame ambassadrice.
Ил. 8. Луиза виконтесса Стормонт (урожд. Каткарт). Гравюра Джона Рафаэля Смита с портрета Джорджа Ромни. 1780 год
В Париже импульсивную и совсем юную супругу британского посла приняли, судя по всему, прохладно. Аристократическое окружение британского посла составляли парижские интеллектуалы, он был известен своей библиотекой, но, описывая это парижское общество, Луиза жаловалась в письмах, что вокруг видит больше пожилых дам и почти не находит молодежи[1]. Она скучала по родным, по Шо-Парку и писала сестре, что мечтает снова туда вернуться: «Я никогда не видела места, которое можно было бы больше любить»[2]. Не случайно Мэри и Томас Грэмы откликнулись на ее приглашение и провели с Луизой почти весь 1777 год в Париже. Однако отношения Луизы с супругом, судя по ее письмам к сестре, сложились благополучно. Вскоре после венчания она писала сестре Мэри: «Ты не представляешь, как нам хорошо вместе. Он хочет, чтобы ты видела, как он счастлив и что не делает меня несчастной. Мы преодолели все сложности. Он лучший из мужей»[3].
Примечательно, что детские петербургские впечатления повлияли на восприятие Луизой французской столицы. Она писала Мэри о том, что в Париже, как в Петербурге, нет тротуаров, что простолюдинки в Париже одеты разношерстно: «Другие одеты очень похоже на русских женщин, ходят в коротких рубашках без корсетов и очень грязны»[1]. Наконец, она, сообщая новости о парижской моде, замечала, что перья носят «закрученными так, что они напоминают лисьи хвосты, которыми в Петербурге чистили люстры»[2] и что окна в их парижской резиденции «до пола и двустворчатые, как в Петербурге».
Любимыми увлечениями Луизы оставались музыка и лошади.
Когда в 1778 году виконта Стормонта отозвали в Лондон, и он стал одним из ведущих политических деятелей Британии, Луиза начала заниматься благотворительностью и обучала детей бедноты из окрестностей.
У Луизы от виконта Стормонта родились пятеро детей.
Луиза овдовела в 38 лет в 1796 году, через полтора года она вышла замуж за своего двоюродного брата Роберта Фулка Гревилла (Robert Fulke Greville, 1751–1824), от которого родила еще троих детей. Прожив счастливую жизнь, Луиза скончалась 11 июля 1843 года в возрасте 85 лет, пережив своих сестер, братьев и обоих мужей.
Старший сын Чарльза и Джин Каткарт Уильям (William Schaw Cathcart, 1st Earl Cathcart, 1755–1843) в 1776 году после смерти отца в 29 лет стал лордом и унаследовал семейное поместье Шо-Парк. В 1773–1777 годах Уильям изучал право в Университете Глазго, ректором которого был его отец. Затем выбрал военную карьеру, воевал в Северной Америке, командовал различными частями в Англии, Ирландии и Шотландии, много сражался во время наполеоновских войн на континенте. К 1812 году он дослужился до генерала, в 1814 году получил графское достоинство, став 1‑м графом Каткартом.
В Америке в апреле 1779 года Уильям женился на Элизабет Эллиот, дочери губернатора Нью-Йорка, которая родила ему десятерых детей.
Уильям Каткарт – единственный из братьев и сестер, кто снова вернулся в Россию. В 1812 году он получил назначение, как и его отец, возглавить британское посольство, но до 1814 года продолжал сражаться в объединенной коалиции против Наполеона. Уже с новым титулом 1‑го графа (эрла) Каткарта Уильям участвовал в Венском конгрессе. Он оставался послом Британии в России до 1820 года. В дипломатической миссии его сопровождали сыновья Фредерик и Джордж[1], служившие при посольстве отца секретарем и адъютантом. Уильям имел и российские награды – ордена Андрея Первозванного и Георгия Победоносца 4‑й степени.
Уильям ушел из жизни в один год с сестрой Луизой 16 июня 1843 года в возрасте 88 лет.
Ил. 9. Уильям Шо Каткарт, 10‑й лорд Каткарт, 1‑й граф Каткарт. Гравюра Генри Мейера с портрета Джо Хопнера. 1807 год
Родившийся в Шо-Парке Чарльз Алан Каткарт (1759–1788) прожил всего 29 лет, он объехал полмира, был и военным, и дипломатом, и политиком, его считали самым талантливым в семье, и его ранний уход из жизни тяжело переживала вся семья, особенно его любимая сестра Мэри[1]. Как и его брат Уильям, он отправился в 1776 году на войну в Америку и вернулся в Англию только через три года в 1779 году. В марте 1781 года он отплыл в Индию и до конца 1783 года жил в Калькутте. Судя по дневнику его путешествия, он высаживался в Африке, Аравии, на Цейлоне, был на острове Маврикий и в Бомбее, описывал фауну этих мест, наблюдал за людьми[2]. В 1783 году Чарльз писал из Калькутты Грэмам, жалуясь на климат, что они «счастливая семья, и <…> столь уютно разместились в Европе», а далее добавлял: «В этом мире трудно быть счастливым, но тот, кто может всегда занимать свой ум, преодолеет все неудачи. Это урок, который ты получила от нашей матери и который ты [то есть сестра Мэри] внушишь, я надеюсь, [сестре Катерине] Шарлотте»[3].
Ил. 10. Чарльз Алан Каткарт, гравюра 1791 года с портрета Джорджа Ромни
В начале 1784 года Чарльз вернулся в Лондон, был избран в палату общин, где выступал в дебатах об управлении Индией. Вскоре он вновь отправился в Индию, откуда вернулся только в 1787 году и сразу получил назначение на этот раз отбыть послом к китайскому императору для обсуждения торгового договора. Его провожали в Лондоне все сестры, а он сам страдал от болезней и надеялся, что по возвращении наконец надолго осядет на родине. Однако во время этого путешествия 10 июня 1788 года Чарльз умер, не добравшись до Китая, а его тело похоронили на острове Ява. Чарльз никогда не был женат и наследников не оставил.
В 1772 году, когда Каткарты вернулись из Петербурга, младшему сыну Арчибальду (род. в Шо-Парк 25 июля 1764 года) шел девятый год. В 1779 году Арчи поступил, как и его братья, в Университет Глазго, но он, судя по его переписке с Грэмами, выбрал не военное, а духовное поприще: перечислял прослушанные им курсы по истории религии, философии, морали, а также частный класс ставшего профессором Уильяма Ричардсона, опекавшего Арчи и его братьев и сестер в Петербурге. Арчи писал, что Ричардсон построил себе дом на территории Университета и по этому случаю дал обед, на котором «посчастливилось» быть и Арчи[1]. Ричардсон, судя по тому же письму Арчи, был вполне доволен своим положением, в его доме с ним жила его молодая кузина, но Арчи не увидел никаких признаков того, чтобы Ричардсон скоро женился. Ричардсон, действительно, через 35 лет в 1814 году умер одиноким.
По окончании Университета Арчибальд Каткарт стал священнослужителем. В 1790 году он женился, и в этом браке родились восемь детей. Он умер в 1841 году, прожив 66 лет.
Родившаяся 8 июля 1770 года в Петербурге на Каменном острове Катерина Шарлотта после смерти отца росла у бездетных Грэмов и с ними много путешествовала. В 1791–1792 годах Катерина Шарлотта постоянно находилась с сестрой Мэри, при ней Мэри умирает, а Шарлотта остается на попечении Томаса Грэма. Перед смертью Мэри писала о надежде, что Шарлотта «хорошо выйдет замуж, хотя найти второго мистера Грэма трудно», что «наверное, [сестра Луиза] леди Стормонт лучше бы занималась ее образовыванием». Но Шарлотта пережила свою сестру Мэри только на два года, замуж не вышла и умерла в октябре 1794 года в Лондоне, вероятно, также от чахотки.