В Петербург в августе 1768 года с Каткартами прибыли их шестеро детей: старшей Джейн исполнилось четырнадцать, младшему Арчи было всего четыре года. Дети с разными характерами и наклонностями составляли предмет особого внимания родителей, кризисы их взросления, болезни, капризы и опасные вольности, отмеченные в дневниковых записях леди Каткарт, находились под постоянным чутким вниманием отца и особенно матери.

Каткарт, кажется, не мыслил себя вне своей большой семьи, и, соглашаясь на назначение послом в Петербург, выяснял возможности для продолжения образования детей, и это образование не прервалось. Если присутствие при после супруги было редкостью для Российской империи, то прибытие с послом шестерых отпрысков было почти исключительным событием для дипломатического корпуса. Образование детей в Петербурге по британскому образцу сулило немалые трудности, так как мальчиков готовили для их службы Британии, а девочкам желали равных партий на родине. Образцы воспитания молодежи в британской колонии Петербурга для шотландских аристократов Каткартов едва ли казались приемлемыми. Поэтому учителя с шотландским университетским образованием – Уильяма Ричардсона – привезли с собой, остальных нанимали из числа иностранцев. Дети при этом не были безвыездно замкнуты в посольских резиденциях, они в Петербурге стали выходить в свет, их вывозили в театр, ко двору, на представления в Смольный институт и в Шляхетский корпус, нельзя не учитывать и того, что благодаря детям у Каткартов завязывались новые знакомства в художественной и ученой среде Петербурга. Таким образом, не только супруга посла леди Джин Каткарт, но и дети играли свои (пусть и небольшие) роли в дипломатической миссии Чарльза Каткарта.

Какими были предпочтения и стратегии воспитания, избранные просвещенными родителями, и как удавалось их реализовать в России в отрыве от английских аристократических учебных заведений? Какие испытания пришлось преодолевать Каткартам в Петербурге в годы формирования личностей их отпрысков и превращения детей в достойных членов общества своей страны?

Двое младших детей – Арчибальд (Арчи) и Катерина Шарлотта – пока доставляли беспокойство своим родителям, няне Нанни Шо и русской кормилице только своими детскими болезнями[1] и первыми травмами[2]. Но они же были источником умиления, особенно новорожденная Катерина Шарлотта, которую, вероятно, вслед за ее русской кормилицей леди Джин называла Katinka, Katerinushka (по возращении в Англию, как отмечалось выше, ее стали звать только Шарлотта) и писала о ней в дневнике так:

Утром я отправилась покататься в карете вместе с малышкой и ее милой кормилицей, это ее первый выезд. Мне кажется, что это новое маленькое сокровище со мной навсегда. Она наслаждается молоком кормилицы, растет и крепнет на глазах (1 августа 1770 года).

Вот и прошли восемь недель со дня моих родов. Вечная хвала Господу за то, что наша дорогая маленькая Катенька (Katinka) чувствует себя превосходно. Я от всего сердца рада, что дорогое дитя с нами. Это сокровище значит для меня больше, чем любые другие ценности в этом мире. Я с упованием обращаюсь к Господу, чтобы Он дал нам силы и средства достойно ее воспитать (22 августа 1770 года).

Думаю, что уже пятый день я испытываю радость и возношу благодарение Великой Движущей Силе всего сущего за успешное отлучение нашей дорогой Катерины от груди. Это маленькое сокровище чувствует себя хорошо, ест и спит, как будто по волшебству. Только что она выказала привязанность к своей кормилице – это одно может свидетельствовать о ее добром сердце. Она взволнованно искала свою кормилицу повсюду, даже заглядывала под кровати! Бедная кроха. Хотя у нее был несчастный вид, ее плач и беспокойство были терпимыми. Вечная хвала Богу за это! Она – великий дар, который я принимаю и на который постоянно гляжу, так же чувствует и ее дорогой Papa (21 мая 1771 года).

1771 год. 27 июня по старому стилю и 8 июля по новому стилю. Исполнился год нашей богоданной очаровательной Катерине Шарлотте. Это поистине щедрый дар, и я не смею надеяться, что смогу когда-либо полностью отблагодарить за него. Я молю Бога, чтобы Он продолжал ниспосылать Свою благодать этому драгоценному ребенку (который уже обладает всем, чего можно ожидать для его возраста), и сделать дочь полезным членом общества на каждом этапе ее жизни, вплоть до глубокой старости. Я также прошу нашего милосердного Отца даровать моему дорогому супругу и мне силы, чтобы мы сверх меры не возлюбили самую младшую из наших детей.

Два старших сына Уильям (р. 1755) и Чарльз (р. 1759), когда приехали в Россию, уже выказывали черты характера, которые в будущем определят их судьбы блестящих военных, политиков, дипломатов (см. далее, с. 223–226).

Уильям, каким родители и хотели видеть будущего наследника титула и имения Каткартов, был сдержанным, смелым и, вероятно, весьма принципиальным человеком[1]. Он обладал терпением, которое, к примеру, поразило близких, когда в августе 1770 года, упав с лошади, он вывихнул плечо. Его мать писала в дневнике с восхищением, что Уильям после того как доктор Роджерсон и хирург вправили плечо,

весело разговаривал, как он и делал во время всех его мучений. Настоящий герой. <…>. Дорогой Уильям проявляет мужество и ангельское терпение, что делает его еще более привлекательным и достойным уважения (5 августа 1770 года).

В день его 15-летия леди Джин нашла для дневника такие слова, чтобы отметить достоинства Уильяма:

Сегодня, 17 сентября 1770 года по новому стилю, наступил радостный день рождения нашего старшего сына, в котором мы находим все, что только могут пожелать родители. С величайшим чувством благодарности я воздаю хвалу Господу за это, за то, что сын уже достиг 15 лет, к которым сохранил свое достоинство и невинность, равно как и прекрасные наклонности. Благослови, Господи, каждый год его жизни и сохрани его до дней горькой старости здоровым и счастливым! Сделай его полезным как для собственных потомков, так и для всех современников, на которых он сможет повлиять.

Еще через год она записала об Уильяме:

Днем на какой-то момент мы с мужем испытали редкое удовольствие, и оно нам запомнится. Наш дорогой старший сын в своем новом костюме явил собой образец внешности молодого человека. Волосы, завязанные сзади и слегка завитые, и пудра изменили его облик так, что его трудно было узнать. Перед нами предстал не просто миловидный, но чрезвычайно красивый юноша: любезный, статный, мягкий и вежливый, без всяких вредных пристрастий. Нас поздравляют со всех сторон. Я же за это благодарю его отца. Мы оба счастливы. Душа моя полна благодарности Господу, и я искренне молю Его благословить и оберегать этого драгоценного юношу (26 августа 1771 года).

Брат Уильяма Чарльз, вероятно, был с детства слаб здоровьем, в Петербурге он также много болел, и порой лечивший его доктор Роджерсон терял надежду на его выздоровление от повторяющихся приступов «лихорадки». Однако, очевидно, что и родители, и искренне любившие его сестры понимали, что Чарльз даже в своей замечательной семье отличался блестящим умом и интеллектуальным развитием. Когда сыну исполнилось всего 11 лет, его мать записала в дневнике о надеждах, возлагавшихся на этого мальчика, не зная, что ему уготована короткая, хотя и очень яркая жизнь:

Годовщина рождения нашего дорогого Чарльза. Сегодня ему исполнилось 11 лет. Благослови его, Господь, во всех его начинаниях и сохрани его! Именно на этого ребенка мы возлагаем наибольшие ожидания и считаем его прекрасным даром небес. Он несколько раз был близок к смерти, сталкиваясь с серьезными болезнями, но всегда Господь возвращал нам его. Я возлагаю большие надежды на его будущее и молю Бога даровать ему долгую и счастливую жизнь[1] (17 декабря 1770 года).

Сестры Мэри и Луиза, кажется, были значительно менее сдержанными, чем братья, но мать ценила в них живой нрав и естественность, хотя это же не раз давало поводы для беспокойства и даже для ссор отца и матери. За наказание дочерей отвечал отец, мать же, переживая и стараясь их защитить, так описывала в дневнике свои приемы воспитания:

Этот день отмечен одной переменой, и у меня есть все основания надеяться на лучшее в поведении моих маленьких девочек. Они здесь и там проявляют небрежность и непокорность и превратились в настоящих вредных проказниц (méchants). Их дорогой отец говорил с ними очень строго, но сохранял при этом свою привычную доброжелательность. Я же, выйдя вместе с ними, почти не воспользовалась своей материнской властью (7 сентября 1769 года).

Я решила отказаться от всякой пищи или питья в обед из‑за того, что отец в наказание приказал Мэри оставаться в ее комнате. Это, действительно, стало для меня неожиданностью. Я желала бы, чтобы со мной посоветовались, и считала, что следовало бы что-то определенно сказать, чтобы избежать наказания.

В ответ я постилась, но показывала, что в прекрасном настроении, и поступала так, чтобы обратить внимание на произошедшее, и чтобы все, Мэри и другие дети, ощутили то огорчение, которое подобные происшествия вызывают во мне, и чтобы такого больше не повторялось. Остаток дня я пила чай и ела хлеб с маслом, это в некоторой мере заменило мне отсутствие обеда. Я одержала победу в соответствии с тем планом, который для себя определила. Мой дорогой супруг почувствовал себя предо мной обязанным гораздо больше, чем до моего поступка, хотя он так и не захотел удовлетворить мою просьбу. Остаток дня прошел в должном порядке и счастливо, слава Господу! (19 апреля 1771 года).

Весной 1768 года, когда лорд Каткарт уже получил назначение послом в Россию, а его жена переживала тяжелую беременность и в Лондоне опасались, что она может не пережить родов, леди Джин составила письма-завещания каждому из детей. Письмо ее девятилетней дочери Луизе[1] превосходно показывает что она считала главным для своих детей: сохранить дружбу и любовь между собой, жить разумом и сердцем и научиться подавлять сильные страсти и эмоции:

Я написала письма каждой из твоих сестер, и я бы хотела, чтобы они показали эти письма тебе, и каждый из вас их может скопировать, но в каждом из ваших характеров есть особые черты, которые и привели к различиям в моих пожеланиях. Что бы я ни сказала каждой из вас троих, я бы хотела то же посоветовать всем вам, хотя и адресую письма каждой из сестер по отдельности.

Я очень ценю мою дорогую Луизу. Я думаю, что у нее превосходное сердце, но я должна предостеречь ее от скоропалительности (quickness of spirit) и легких женских приступов гнева, так как малейшее неодобрение распаляет ее, меняя все черты лица необычайным, удивительным образом. Почему же, мое дорогое дитя? Я думаю, это происходит от страстного желания все делать хорошо и чтобы тебя хвалили, а разочарование, которое ты чувствуешь, когда этого не получается, выражается таким неприятным образом. Не лучше ли будет получать совет, упрек, наставление иным образом <…> с мягкостью и вниманием, принимая положенные страдания, чтобы тотчас показывать то, чего от тебя хотят? Сделай так, моя Луиза, и помяни мое слово – ты будешь довольна всем, что есть в тебе, и станешь сама исключительно счастлива, всегда получая духовные блага, испытывая жизнестойкость и находясь в добром настроении <…>. Любые мятежность и упрямство ненавистны <…>.

Ты обладаешь такими же похвальными качествами, какие, надеюсь, есть в характере Мэри, и не только Мэри, но и Джейн. Я надеюсь, что вы трое будете походить друг на друга как внешностью, так внутренним миром; благодаря этому сходству я хочу и надеюсь чувствовать как ваша мать, что все мои дети смогут самой незабываемой сердечной любовью любить друг друга, в особенности сестры. Для меня это, как Гармония Ангельская, когда я вижу семью, братьев и сестер, ставших по-настоящему добрыми, теплыми и истинными друзьями (zealous friends), которые будут счастливы вместе в обществе.

Я заканчиваю здесь, потому что есть еще то, что я должна сказать в письмах моим остальным пятерым детям. Мысль о приближающейся смерти заставляет меня обратиться к каждому из вас, если я уйду от вас. Если тому суждено случиться, вы, уверена, как добрые, послушные, любящие дети сердцем и разумом воспользуетесь этими последними наставлениями, и они помогут вам в достижении той цели, ради которой они написаны. Господь благословит мою дорогую Луизу всеми молитвами любящей ее матери.

20 июня (1 июля) 1770 года, когда Луизе исполнилось 12 лет, леди Каткарт записала о дочери в дневнике:

У нее доброе сердце, она полна нежности и жизнерадостна, и ее характер в целом очень мил. Я надеюсь, приобщение к культуре сделает ее характер еще лучше. Молю Бога, чтобы я могла этому способствовать, как я того желаю!

В том же году, 7 октября, когда Луиза заболела и ей даже назначили кровопускания, ее мать писала:

Она хорошее дитя, обещает быть милой и иметь успех в обществе. Я истово молю Господа, чтобы он сохранил ее для нас. Я всегда нежно любила ее, видя прекрасные глубины ее души, они часто скрываются за недостатками, которые, впрочем, должны отступить под влиянием хорошего воспитания.

В 13‑й день рождения Луизы ее мать писала о том, что девочка физически развивается быстрее сестер, при этом «подает большие надежды. Луиза наделена прекрасным сердцем и замечательными наклонностями, она излучает радость и в любых ситуациях составляет счастье окружающих ее людей».

Импульсивная и естественная в юности, Луиза и во взрослой жизни, став женой британского посла в Париже виконта Стормонта, была признана «хорошенькой, с одухотворенным лицом», но в парижском салоне, вероятно, в силу своей порывистости и молодости, она показалась «неумеющей себя держать и недостаточно грациозной»[1].

Старшая сестра и подруга детских игр Луизы, Мэри Каткарт, прославилась во взрослой жизни своей красотой и обаянием. В Россию ее привезли двенадцатилетним ребенком, а когда Мэри исполнилось 14 лет, ее мать записала о характере дочери в дневнике (как делала это, отмечая дни рождения всех своих обожаемых детей):

Она – хорошее дитя, я чувствую это своим сердцем, хотя есть несколько недостатков, которые, я надеюсь, она исправит, так как она на глазах становится умнее. Сущность этих изъянов вовсе не в глубинных особенностях ее характера (18 февраля 1770 года).

В будущем о Мэри будут судить не только по красоте, но и по характеру, доброте, и она до своей ранней кончины вместе с супругом Томасом Грэмом окажется связующим звеном между потомками Каткартов.

Старшая дочь Каткартов Джейн (р. 1754) в России начинала свою «взрослую» светскую жизнь. Хотя ей исполнилось только 14 лет, родители посчитали возможным вывести ее на первый бал, который давали в честь дня рождения ее ровесника великого князя Павла Петровича, и показать в октябре 1768 года двору и императрице. Ее мать по этому поводу ликовала:

В эти дни мы вместе с мужем испытывали большое удовольствие, видя, как наша старшая дочь вышла в свет на праздновании дня рождения великого князя, где ее приняли с наивысшим одобрением. Она, действительно, выглядела хорошо и держалась с уверенностью, без лишнего смущения, но с кротостью, с приятным и спокойным выражением лица, она свободно чувствовала себя в большом кругу новых для нее людей. Она держалась, как и подобает девушке из высшего общества. Также она хорошо и грациозно танцевала. Хотя первый раз в своей жизни она носила фижмы, все выглядело так, будто она носит их всегда. Нас осыпали комплиментами, хваля внешность нашей дорогой дочери и ее хорошее воспитание. Слава Богу, подумала я про себя, как я всегда этого желала! (6 октября 1768 года).

Когда Джейн было 16 лет, к причастию ее привели в Петербургскую англиканскую церковь на Английской набережной. 17 октября 1770 года леди Каткарт записала в дневнике:

Сегодня я испытывала глубокую радость, видя нашу дорогую Джейн вместе с нами, ее родителями, у трапезы Господней. <…> Я старалась правильно ее подготовить к этому священному действию, и я утешаюсь от мысли, что она подошла к нему с невинным сердцем. Благослови ее Господь! Пусть со временем она разовьется и проявит больше рвения в вере, ведь до сего времени она относилась к религии весьма сдержанно.

Хотя Джейн продолжала домашнее образование, с конца 1769 года она стала часто сопровождать мать или обоих родителей в театр, на прогулки (в том числе зимой по льду Невы или к Гром-камню, перевозимому в Петербург для памятника Петру – см. приложение 1, с. 354), на приемы и балы. О том, что Джейн полюбили и императрица, и придворное общество леди Каткарт, как отмечалось выше, писала в своей корреспонденции в Англию и в дневниках. Вполне убедительные доказательства того, что императрице нравилась Джейн и поэтому Екатерина приобрела в 1769 году у Мари-Анн Колло мраморный бюст 15-летней Джейн (хранится ныне в Царскосельском дворце), приводит исследователь творчества Колло Л. М. Бедретдинова[1]. Вместе с тем успех юной Джейн в России принес ее родителям и серьезные беспокойства.

Более всего потрясло родителей предотвращенное в последний момент «коварное соблазнение» Джейн[1]. Детали этой истории ее потрясенная мать боялась поверить даже своему дневнику, записав лишь благодарности Всевышнему:

Я долго не писала, и есть объяснение моему молчанию. Бог знает, какие думы переполняли меня в эти дни! Я благодарна Ему за избавление нашей драгоценной дочери от несчастья, этому нет цены. Вот из‑за чего мое сердце до сих пор часто бьется и дрожит! Боже, Ты ее спас из рук злонамеренного человека, который расставил силки, чтобы поймать ее, [опорочить] невинность. Только Провидение позволило ее спасти, не запятнав ее чести и даже с пользой для нее, и в этом состоит величие и благость нашего Бога. Наше дорогое дитя подверглось тяжелому испытанию и вышло из него, сохранив красоту и невинность, добродетель и непорочность. Для ее дорогого отца, как и для меня, она теперь стала в тысячу раз дороже, чем была прежде. Этот опыт стал для нее уроком, превосходящим все, чему она когда-либо училась в своей жизни. По всей вероятности, этот урок поможет ей развить те качества, которые мы хотим видеть в ней и которых ей до сих пор не хватало. Слава Богу и благословение Ему во веки веков! Мы, ее родители, и она сама никогда не останемся бесчувственными к тому <…>. Зло попрано! Благочестие, добродетель, невинность пребывают в сердце нашей драгоценной девочки, которая навеки завоевала наши сердца! Истина торжествует, а порок и ложь отступили, повержены и обращены в бегство. Да будет благословенно Святое имя Господа во веки веков. Аминь и аминь. Аллилуйя (10 января 1770 года).

В мае 1770 года, когда Джейн исполнилось 16 лет, ее мать вновь обратилась к пережитому дочерью в январе и сопроводила традиционные поздравления, которые писала всем своим детям, рассуждениями:

День рождения нашей старшей дочери. Благослови ее, Господь, и сохрани ее, сделай ее достойным членом общества на всех этапах ее земной жизни с юности и до зрелости, пусть она обретет в будущей жизни блаженное бессмертие, доступное счастливейшим. Я только что составила для нее записку, главным образом посвященную той очевидной опасности, которую она смогла избежать, благодаря Божьему Провидению. Я надеюсь, что Провидение будет сопутствовать ей всегда, она будет рассудительна и будет вести себя с большой осторожностью… (9 мая 1770 года).

Между тем, пока Джейн, хорошо освоившаяся в петербургском свете, набиралась опыта, родители задумались о том, как поскорее вернуть ее на родину и начать там поиски хорошей партии. Казалось бы, незначительное событие – помолвка племянника леди Джин Джорджа Гревилла, в будущем 2‑го графа Уорик, и менее знатной Джорджианны Пичи, дочери 1‑го барона Селси, придворного и политика, – вызвало неожиданное решение супруги британского посла отправиться в Лондон и поспешить представить Джейн при дворе, чтобы найти достойного жениха. 21 марта 1771 года леди Джин сообщила мужу:

Мне кажется, что наша старшая дочь теряет здесь время. Если она останется здесь еще 15–17 месяцев, а это более чем вероятно, она упустит лучший период своей жизни для поисков счастья, которого она не может искать здесь. Поэтому, как только появится возможность, я должна отправиться с ней в Англию и показать ее там.

Получив согласие супруга, леди Каткарт стала сразу собираться в дорогу, но неожиданно для себя столкнулась с сопротивлением дочери. Возражения, которые высказала семнадцатилетняя Джейн, показывают не только ее умение отстоять свое право продолжать образование в своей семье, но и замечательное для XVIII века уважение к «свободе» дочери со стороны ее родителей. В дневнике ее матери есть такие записи:

…мою дочь Джейн тревожит намеченный план. Она не согласна с тем, что теряет здесь время, а также с тем, что нужно воспользоваться случаем и завести новые знакомства. Она не принимает доводов о том, что она станет чужой в своей родной стране, что через год или два она все равно вернется, но уже окажется в невыгодном положении. Она плачет и утверждает, что ее предали, что с ней обращаются, как с рабой и жертвой, что она несчастлива до того, что в конце концов погибнет (22 марта 1771 года).

…она просит, чтобы план не был приведен в исполнение в текущем году, когда ей доставляют столько радости занятия с учителями. Она считает, что, если потеряет этот год, то не сможет потом восполнить пробелы: от нее будут многого ожидать, но знаний у нее не окажется. В конечном итоге она высказала очень грустные мысли о насилии, которое исходит от нас. Без сомнения, ничего хорошего из этого не выйдет, если только не получится ее переубедить (23 марта 1771 года).

Переубедить Джейн не получилось, и родители приняли доводы старшей дочери[1], поездка не состоялась. Джейн вернулась в Лондон вместе с отцом, братьями и сестрами летом 1772 года, в 1774 году она вполне счастливо вышла замуж за герцога Атолла. Примечательно, что, хотя и ее сестра Луиза стала женой виконта и графа, только Джейн в будущем в семейной переписке будут называть не по имени, а по титулу – «герцогиней», и, судя по ее характеру, не случайно.

Следить за образованием детей британского посла в Петербурге, как и за их воспитанием, главным образом выпало матери, она сама контролировала успехи детей и оплачивала учителей, следила за чтением детей, вместе с детьми начинала учить русский язык и брала детей с собой на прогулки и церемониальные представления, обучая наблюдать за страной, куда карьера отца забросила их семью. На мать легла и обязанность религиозного воспитания детей, обучения благотворительности на собственном примере[2].

Когда мальчиков Уильяма и Чарльза перед отъездом в Россию забрали из Итонского колледжа[3], как уже отмечалось, продолжение их обучения должен был взять на себя Уильям Ричардсон (1743–1814). Ричардсон был из Шотландии, что было важно для главы шотландского клана Каткартов, он был сыном клирика из Пертшира и после приходской школы в 14 лет (то есть в 1758 году) был принят в Университет Глазго, получил степень магистра и изучал теологию. По приглашению лорда Каткарта в 1767 году Ричардсон приехал в Лондон (судя по тетради семейных расходов, Каткарты выделили в апреле этого года на его переезд из Шотландии 7 фунтов). В 1767 году Ричардсон находился вместе с юношами в Итоне, и в декабре 1767 года уже получил за три квартала жалованье 56 фунтов 5 шиллингов, также ему заплатили отдельно еще 25 фунтов 15 шиллингов, вероятно, за расходы мальчиков. Таким образом, Ричардсон к моменту назначения Каткарта послом в Россию уже год занимался обучением Уильяма и Чарльза, и в том же качестве согласился последовать в Петербург с семейством посла. В России его жалованье составило внушительную сумму – 500 рублей в год, а также, вероятно, стол и кров, так как жил Ричардсон в семье посла. Как отмечалось выше, в России Ричардсон выполнял при Каткарте и обязанности неформального секретаря. Очевидно, что свои глубокие познания в гуманитарных науках Ричардсон смог донести не только до сыновей, но и до дочерей посла[4].

Ил. 5. Профессор Университета Глазго Уильям Ричардсон в 1790-е годы, гравюра Уильяма Ридли с неизвестного портрета

Судя по тетради семейных расходов, до отъезда в Россию девочки в семье Каткартов занимались с учителями музыкой (игрой на лютне), танцами и итальянским языком (французский язык в семье был разговорным). Всех вывозили в театр, на выставки и на иные представления.

В России наняли учителя немецкого языка для Уильяма, Чарльза и Джейн за 22 рубля 40 копеек в месяц. Дети, как и их мать, учили русский язык, правда, с разным успехом (по мнению матери, более всех успехов в русском достиг Уильям). В сентябре 1768 года в Петербурге за 25 рублей нашли учителя (schoolmaster) даже для четырехлетнего Арчи.

К сожалению, в России записи в тетради расходов, касающиеся обучения детей, стали менее подробными, поэтому трудно точнее сказать об образовательных предпочтениях семьи, но очевидно, что расходы на детей были внушительными: например, в декабре 1768 года «на детей», не только на обучение, но и на развлечения, и на одежду было потрачено 1047 рублей 20 копеек[1].

Постепенно в Петербурге появлялись и новые возможности для образования детей. В 1769 году к Каткартам в гости приехала дальняя родственница Харриет Нил[1] (о ней также см. ниже с. 236, 237) и пробыла в Петербурге до середины июня 1771 года, она сама писала акварели и занималась с Мэри рисованием («Мэри теперь больше времени посвящает обучению у мадам Нил, что мне очень нравится», – записала леди Каткарт в дневнике 7 октября 1770 года).

Для продолжения художественного образования в Петербурге младших Каткартов не только постоянно вывозили в театр. С февраля по май 1771 года в резиденцию британского посла на Мойке стали приглашать заезжих музыкантов и исполнителей и назвали эти собрания «музыкальной академией». Леди Каткарт была увлечена новым экспериментом и подробно описывала в дневнике встречи «академии» по четвергам, гордилась не только успехами своих дочерей, но и тем, что средства семьи тратятся на пользу просвещения:

У нас уже три недели по четвергам собирается в доме музыкальная академия. Занятия начинаются после обеда и продолжаются до часа ночи. Вчерашнее собрание было превосходным – все его участники остались очень довольны. Я всей душой благодарю Господа за такую прекрасную жизнь и за то, что мы можем самым лучшим образом обеспечивать образование наших детей. Это всегда должно оставаться одной из наших главных задач. В другой раз я могла бы в подробностях рассказать об учителях этой академии, они почти все итальянцы… (4 марта 1771 года).

День собрания нашей музыкальной академии. Время прошло весьма приятно, даже лучше, чем обычно, благодаря присутствию гостей как равных нам, так и тех, кто занимает более низкое положение в обществе. Что может больше способствовать равенству между людьми, чем наличие у них достойных восхищения талантов? Такие люди у нас бывают постоянно (6 апреля 1771 года).

Наши дражайшие дочери исполнили на встрече нашей академии восхитительные и сложные для их уровня произведения. Они делают успехи не только в музыке: они разыграли на итальянском языке небольшую пьесу Метастазио[1] под названием «Китаянки» (Il Cinese) так, что все получили большое удовольствие. Все трое играли со вкусом и достоинством, и закончилась пьеса хором и сыгранным для них квартетом, а также исполнением специально придуманного для них танца. Сердца их отца и матери ликовали (5 мая 1771 года).

На концерте у нас собралась большая компания, и наши девочки втроем представили лучший свой спектакль, сыграв одну маленькую итальянскую пьесу. Слава Господу за великую радость видеть их такими, они предстали столь милыми и совершенными (aimables et accomplie), какими мы и желали их видеть. Все общество делало нам комплименты. Присутствовали знатнейшие россияне, а также представители дипломатического корпуса <…>. Время прошло замечательно и с исключительным успехом (19 мая 1771 года).

В сентябре 1771 года, когда семья вернулась в зимнюю резиденцию с Каменного острова, встречи с «академиками» возобновились, и об одной из них Джин Каткарт восторженно записала в дневнике:

В четверг мы приглашали гостей на обед и ужин. Среди них были двое академиков из нашего ближнего круга (concert). Были мой дражайший супруг и я, дети тоже принимали участие. Во время обеда <…> детям было поручено дарить подарки мужчинам и женщинам от английского короля. Что до нарядов и платьев, то, Бог мой, там было такое разнообразие фасонов, и они со своей стороны вполне соответствовали случаю. Я так радовалась общению с гостями, а те в свою очередь демонстрировала такое уважительное отношение к нам, что даже не могу сказать, когда еще в жизни я испытывала подобное удовольствие. Причем это не было доброжелательностью из приличия, скорее, здесь была радость <…> и было приятно видеть это чувство на лицах и в поведении присутствующих. Какой же это был для нас чудесный день, какая прекрасная звучала музыка, исполняемая искренне, от души. Веселье продлилось за полночь, и скучать не пришлось ни минуты (30 сентября 1771 года).

Кажется, этот вечер с преподавателями музыкальной академии оказался последним – вскоре леди Каткарт скончалась, и в доме наступил траур, а затем последовала подготовка к отъезду в Англию.

Если для дочерей не пожалели средств на музыкальное образование, то для старших сыновей избраны были занятия, подготовившие их к будущей военной карьере: верховая езда и фехтование (известно по тетради семейных расходов, что в Петербурге Уильяму и Чарльзу приобрели принадлежности для фехтования за 40 рублей). Их отец-посол был знатоком лошадей и прекрасным наездником[1], нередко мальчики сопровождали отца на конных прогулках или ехали верхом рядом с каретой их семьи[2]. Но важнейшей составляющей их благородного воспитания стали уроки верховой езды в петербургском манеже. Например, в 1770–1771 годах Уильям и Чарльз тренировались «почти каждый день на протяжении зимы и, когда переехали на Каменный остров, по несколько раз в неделю». Наблюдать за их успехами в манеж не раз отправлялась вся семья, а иногда и гости Каткартов, поэтому каждый раз посещение показательных выступлений Уильяма и Чарльза их мать отмечала в дневнике со страхом и гордостью:

Сегодня я проснулась в добром здравии, и мой муж повел меня вместе с нашими детьми в манеж, где двое наших старших сыновей обучались благородному искусству верховой езды. Я наблюдала, как они элегантно держатся в седле и выполняют трюки, которые, по моему мнению, превышали их силы и представляли для них большую опасность. Глядя на них, я могла бы расчувствоваться и с легкостью заплакать. Почти все время волнение не покидало меня. <…> Наконец я вернулась домой и стала прокручивать в голове увиденные сцены, с удовольствием возвращаясь <…> к этим воспоминаниям. Я действительно считаю, что подобную радость не способны испытать те, у кого нет детей. Также хочу упомянуть о маленьком Арчи, которого посадили на маленькую лошадку, и он скакал рядом с братьями <…>. И получилось, правда, очень мило, если учесть его комплекцию и нежный возраст: ему нет и шести (1 июня по старому стилю (v. s.) 1770 года).

Пятница. Мы с мужем и нашими дочерями, а также с нашей подругой мадам Нил, месье наставником Николаи[1], Лафермьером[2], маленьким Арчи и месье Ричардсоном в 8 часов утра посетили манеж, чтобы оценить успехи двух наших сыновей в искусстве верховой езды. В этот день стояла сильная жара. Все были довольны и очарованы тем, как они [Уильям и Чарльз] используют свои навыки и уверенно выполняют фигуры. Мы, их родители, с благодарностью возносим свои мысли к Господу, чтобы восславить Его за столь великое счастье. Однако как мать я испытываю страх, хотя остальная часть нашей компании, кажется, его не разделяет. Признаюсь, возможно, к своему стыду, что мне легче вывозить своих двоих сыновей в свет, чем наблюдать за тем, как они подвергают себя опасности сломать руку или ногу, или в порыве [увлечения] причинить себе иной серьезный вред, равно и наблюдать, как они подвергают опасности своих лошадей. Когда учитель сел в седло, его ученик назвал его на английском rough rider (лихой наездник). Учитель демонстрировал в седле значительно более сложные трюки. Когда я убедилась, что он хорошо знает свое дело и что мои дети получают достойные навыки, мой страх улетучился. На мой взгляд, у моих детей слишком разный уровень, хотя меня и заверили, что это не так. Дай Бог, чтобы это было правдой, ведь они занимались почти каждый день на протяжении зимы и несколько раз в неделю с тех пор, как мы переехали на Каменный остров (27 мая 1771 года).

Итак, опасения Каткартов-родителей относительно невозможности в России продолжить образование детей в итоге не оправдались. Безусловно, они потратили для образования потомков немало средств и вместе с приглашенным из Глазго Уильямом Ричардсоном приложили немало усилий. Но в итоге в космополитичном Петербурге нашлись и учителя, преподававшие детям иностранные языки; дети, как и их мать, учились и русскому языку, нашлись музыканты-итальянцы и соотечественница, обучавшие искусствам, подрастающие юноши и девицы освоились в светском обществе при дворе и в британской колонии, в их распоряжении была и любовно собираемая библиотека их матери, они посещали театры при дворе, при Шляхетском корпусе и в Смольном, бывали в частных театрах[1], а мальчики именно в петербургском манеже стали хорошими наездниками. В российской столице они смогли получить и первые впечатления от «чужой» культуры, их образ мира окрасился новыми красками, в конечном счете они оказались вполне подготовлены к странствиям по свету, которые в будущем им были уготованы военной и политической карьерой (особенно Уильяму и Чарльзу) или судьбой (Луизе и Мэри). Но главное, что смогла внушить детям их благочестивая мать, – это «не тратить время зря», ибо «жизнь ничего не стоит, если мы лишены счастья проводить время с пользой» (Дневник Джин Каткарт. Записи от 28 июля 1769 года и от 31 июля 1771 года).