Я очень рада, что моя совесть и мой разум согласны в том, что истинная религия заключается в исполнении наших обязанностей в мире и жизни в обществе, для которого мы подготовлены. Эта жизнь должна быть деятельной, тогда как созерцательная жизнь – удел существ, превосходящих нас.

<…>

Я надеюсь быть хорошей женой, матерью, другом и истинной христианкой. Бог знает, что это – моя цель в жизни и мое главное желание.

Чарльз Каткарт женился в 1753 году на Джин (Jean) Хамилтон, дочери лорда Арчибальда Хамилтона, начальника королевского морского госпиталя в Гринвиче. Мать Джин была известной придворной дамой, о которой писали как о фаворитке принца Уэльского (Lady Archibald Hamilton, в девичестве Lady Jane Hamilton, до 1704 года – 6 декабря 1753 года, Париж).

У Джин были четыре брата и сестра. Ее старшая сестра Элизабет (1720–1800) в 1742 году вышла замуж за английского пэра Фрэнсиса Гревилла, 1‑го графа Уорика (Francis Greville, 1^st Earl of Warwick; 10 октября 1719 – 8 июля 1773), владельца величественного средневекового замка Уорик, мецената, покровительствовавшего известным художникам, включая Джошуа Рейнольдса, Томаса Гейнсборо, Анжелику Кауфман, Джованни Антонио Каналетто.

Прославился и брат Джин – сэр Уильям Хамилтон (1730–1803), чрезвычайный посланник Британии в Неаполитанском королевстве (1764–1800), знаток и коллекционер антиков, исследователь вулканов и меломан.

Ил. 3. Леди Джин Каткарт с дочерью Джейн в 1754 году. Гравюра Д. Макардла (?) с портрета Джошуа Рейнольдса. 1770 год (?)

Семейные связи Хамилтонов, поддерживаемые перепиской, во многом определяли и художественные предпочтения Джин и семьи Каткартов: супруги позировали Рейнольдсу[1], Гейнсборо писал портреты дочери Мэри (в замужестве Грэм), Джордж Ромни – сыновей. Наконец, об изданном Хамилтоном каталоге этрусских ваз с Джин беседовала Екатерина II и леди Каткарт через брата заказывала этот каталог для императрицы[2]. Но Уильям Хамилтон писал сестре в Петербург не только об искусстве и этрусских вазах. Он же 14 августа 1770 года сообщил Каткартам о победе российского флота при Чесме, о которой на Мальте и в Неаполе узнали раньше, чем весть дошла до Петербурга[3].

Дочь старшего брата леди Джин Чарльза Хамилтона (1721–1771) Мэри, в замужестве Дикенсон (1756–1816), воспитывалась при дворе и стала весьма известной в салонах женщин-интеллектуалок (Bluestockings). Она так же, как и ее тетка Джин Каткарт, вела дневники, и их электронное издание Университетом Манчестера позволило раскрыть мир и широкую сеть контактов молодой начитанной дамы, заметной и при дворе, и в литературных салонах Лондона[1].

Таким образом, до конца XVIII – начала XIX века семейные связи Хамилтонов, Каткартов и Гревиллов весьма причудливо переплетались, члены этих семей были хорошо известны в Британии и за ее пределами[2].

Джин Хамилтон родилась в 1726 году; к моменту ее брака к Чарльзом Каткартом ей было уже 27 лет – для ее круга и ее эпохи возраст, когда ее ровесницы уже воспитывали детей. Сестра Джин вышла замуж в 22 года, в будущем дочери Джин и Чарльза Каткартов выйдут замуж значительно раньше: старшая – в 21 год, а младшие, не достигнув двадцатилетия.

Вероятно, до 1753 года речь о ее замужестве была отложена из‑за болезни матери, с которой Джин отправилась во Францию, и последний год жизни леди Арчибальд Хамильтон они провели в Париже, где дочь проводила мать в последний путь и похоронила на Монмартре[1]. Весной 1753 года Джин целиком поглощала горечь пережитой потери, и благочестивые раздумья она поверяла своему дневнику. На пути в Англию в ожидании переправы через Ла-Манш Джин писала в дневнике:

…и вот, 19‑го [мая 1753 года] я снова с пером в руке уже в Кале. Сколько всего произошло со мной с прошлого июня, когда я была здесь со своей дорогой, дорогой матерью. Я горько вздыхаю, вспоминая все это, но я принимаю волю Господа и прихожу к мысли, что моя мать нашла бесконечную радость, сменив эту жизнь на иную…

Джин печалилась не только об утрате матери, но и думала об «отце, ослабленном немощью и преклонным возрастом»[2], и о знакомых, с которыми была в Париже, и о своей больной служанке, а ожидание встречи с лондонскими друзьями, как ей казалось, не сулило радости, и она находила покой только в молитвах.

Однако по возвращении в Лондон судьба Джин изменилась – ей представили того, кто сначала «вызвал уважение», затем последовали признания («решающее письмо») и любовь. Хотя, вероятно, знакомство изначально было организовано с матримониальными целями, чувства вспыхнули и развивались стремительно. 31 мая 1753 года в дневнике Джин появилась запись:

Прошло одиннадцать дней. Мне кажется, что я всегда говорю меньше, хотя мне есть что сказать. Это время в моей жизни, которое я никогда не забуду. <…> Я прибываю в Лондон с сокрушенным сердцем, и на все вокруг смотрю с грустью. Мало-помалу встречаюсь с родственниками и друзьями и нахожу в их компании удовлетворение, которое помогает заглушить мою печаль <…>. В понедельник я встретилась с человеком, которого особенно ценю. <…> Мне продолжают оказывать осторожные знаки внимания, и я довольна. Но подлинное счастье я испытала через несколько часов, когда получила важнейшее письмо, на которое ответила со всей искренностью. Я от всего сердца благодарю Всевышнего – моя судьба решилась, как я и желала, и вот я счастлива. Стало быть, существует счастье в этом мире! Моя бедная Maman не успела этому порадоваться, но тут не о чем жалеть, ведь ее наградой теперь стал сам Господь. Я надеюсь верно следовать по пути добродетели и никогда не забывать, Кто источник всех благ. <…> Я воспряла духом, мое лицо прояснилось, сегодня я чувствую себя в тысячу раз счастливее. Я благодарю Бога за только что сделанное мне предложение <…> и от меня не требуется иного ответа, только признать свое счастье. Хвала Тебе, Господи!

Проходит еще одиннадцать дней, и 11 июня в дневнике Джин появилась следующая запись:

Дни, когда у меня не было времени писать, оказались одними из самых счастливых. За это я бесконечно благодарю Бога. Я любима так, как можно только желать, мужчиной, которого считаю идеалом, наделенным нежностью, благородством, выдающимся умом и большим сердцем. <…> Выйти замуж за любимого – это редкое счастье, которое выпадает немногим. Прислушиваясь к своему сердцу, я нахожу в нем чувство удовлетворения и радости – это новое состояние для меня. <…>. Я благодарю Всевышнего за это и надеюсь, что Он благословит добрые намерения, ниспосланные от Него.

Подводя итог первому месяцу знакомства с Чарльзом Каткартом, Джин писала в конце июня:

Какой удивительный характер, какие прекрасные сердце и душа у этого мужчины, которому я имею счастье принадлежать. Дай Боже, чтобы я была достойна этого счастья, чтобы по своей вине ничего не упустила и с мудростью воспользовалась тем благополучием, которое обрела по Божьему благословению. Об этом я непрестанно молюсь.

15 июля 1753 года последовала запись:

Я пишу и получаю письма, и постоянно говорю себе: «Господи, как я счастлива!» Произношу это с благодарностью, и мое сердце обращается к Всевышнему, чтобы Он благословил меня оказаться достойной этого счастья <…>. Пройдет немного дней, и я буду принадлежать ангелу. Думаю, надо самой быть ангелом, чтобы такое заслужить…

19 июля:

Как выразить ту радость, что я испытала сегодня? Мой дорогой милорд К<аткарт> вернулся на три дня раньше, чем я ожидала. Этот знак его нежности переполняет меня радостью. Как же мне отплатить ему за все то счастье, которым он одаривает меня? <…> Кажется, недостаточно того, что я делаю и кем являюсь, чтобы как следует вознаградить его.

Через пять дней, 24 июля 1753 года, Джин Хамилтон и лорд Чарльз Каткарт обвенчались. Запись об этом в дневнике Джин короткая, без каких-либо подробностей, касающихся церемонии, платья, приглашенных, что вполне соответствовало характеру и возвышенному настрою Джин:

Двадцать четвертого июля тысяча семьсот пятьдесят третьего года я счастливо вышла замуж за моего дорогого возлюбленного милорда Каткарта. Сегодня, десятого августа, я впервые пишу здесь со дня нашей свадьбы. Могу признаться, и благодарю Бога всем сердцем, что я счастлива так, как только может быть счастлива смертная. Я буду непрестанно молиться и просить Его помочь мне оказаться достойной того счастья, которым я наслаждаюсь…

Хотя брак Джин и Чарльза был весьма скоропалительным, он оказался счастливым, и чувства супругов со временем, кажется, лишь крепли. В мае следующего, 1754 года у четы появился первый ребенок – дочь Джейн, в сентябре 1755 года – сын Уильям. В 1757–1759 годах в Лондоне или в имении Шо-Парк появились следующие трое детей: Чарльз, Мэри и Луиза. В 1761 году родился Джон, но не дожил до года, в 1764 году – Арчибальд, в 1768 году ребенок родился мертвым, наконец, в 1770 году появилась самая младшая дочь Катерина Шарлотта, о крещении и имянаречении которой было сказано выше. В дневниках за разные годы своего супружества, длившегося более восемнадцати лет, леди Джин постоянно находила возможность признаваться супругу в любви. Эти признания отражают особенности эмоциональной и возвышенной натуры автора дневников и публикуемых ниже «Записок о Санкт-Петербурге». А размышления Джин Каткарт о счастье, как представляется, дают основания для сравнений с лучшими, в том числе литературными примерами выражения эмоций просвещенной дамой XVIII столетия. Повторимся, что записи в дневниках леди Джин лишены литературной обработки, и хотя, безусловно, весьма начитанная английская леди могла ориентироваться на литературные образцы своего времени, она стремилась к точной передаче своих личных чувств, а художественные произведения лишь способствовали их воспитанию[1].

Это обнаруживается, в частности, при сравнении записей первого года брака Каткартов с записями последних лет жизни леди Джин, когда в семье взрослели семеро детей, но чувства супругов все так же оставались сильными и глубокими.

После венчания в 1753 году Джин Каткарт писала в дневнике о новых обязанностях в доме и в обществе и тосковала, если муж отлучался даже на несколько дней:

Времени почти нет – остается лишь на то, чтобы привести себя в порядок. Уже два дня, как не могла выкроить время, чтобы написать хотя бы пару слов. Сегодня впервые после нашей свадьбы я нахожусь на расстоянии в несколько дней пути от моего дорогого супруга. Чувствую себя подавленно, хотя уверена, что разлука послужит мне, скорее, во благо, чем во вред. Постараюсь использовать это время наилучшим образом. Сейчас у меня множество обязанностей перед обществом, и мне важно сохранять всеобщее расположение. Нужно быть внимательной, чтобы не давать поводов для критики, чтобы благополучие не вскружило мне голову. О моем нынешнем состоянии скажу лишь одно: я абсолютно счастлива. Даже не предполагала, что существует столь полное счастье. <…> Мой дорогой муж, полагаю, так же счастлив, как и я. Молю Бога, чтобы Он и впредь даровал нам это духовное и земное блаженство (13 августа 1753 года).

Сегодняшний день был таким же счастливым, как и все предыдущие, и, пожалуй, даже больше. Мой дорогой супруг – это действительно все, о чем я могу мечтать в этом мире. Какое счастье принадлежать ему! Бог читает в моем сердце и знает, как я Ему благодарна за это благословение, оно превосходит все мои представления о счастье (18 августа 1753 года).

Я посетила в Чизике дом, который пробуждает во мне печаль и трепет при воспоминании о прошлом и о потере [матери] <…>. Эта поездка вызвала волнение и печаль. Но мой драгоценный супруг с тех пор, как я с ним, как может, отвлекает меня от грустных мыслей. Меня наполняют счастье и блаженство (21 августа 1753 года).

С 9 по 13 сентября 1753 года дни прошли приемлемо. Много времени я провела с художником [Рейнольдсом?], который пишет мой портрет. Это радует моего супруга. Мне приятно его желание видеть на портрете сходство со мной, его усилия и заботы превращают это занятие в приятное, хотя в иных обстоятельствах оно стало бы для меня скучнейшим. Он так мил, мой дорогой супруг!

Сегодняшняя беседа с моим дорогим мужем доставила много радости нам обоим. Невозможно дарить друг другу больше, чем дарим мы (28 сентября 1753 года).

Через пятнадцать лет брака, накануне отъезда в Россию, в дневнике леди Джин появляются строки:

Воскресенье, 24 июля 1768 года, Лондон. Сегодня годовщина одного из самых счастливых браков, какой когда-либо существовал. Пятнадцать лет назад я была неразрывно соединена с лучшим из всех мужчин, который делает меня настолько счастливой, насколько это возможно на земле. То, что я писала в своих дневниках с того счастливого дня <…> меркнет в сравнении с правдой. Счастье, которое я испытываю от единения сердец и душ <…> есть счастье в каждом мгновении, и, видит Бог, у меня никогда не было повода жаловаться Всевышнему даже по мелочам.

Уже в России 13 октября 1769 года леди Джин записала, немного приоткрыв тайны своей опочивальни, которую они продолжали, не разлучаясь, делить вместе с супругом:

…Я настолько крепко заснула, что не проснулась, когда мой муж отужинал в своей компании и улегся рядом со мной. Такого ни разу не случалось за все годы нашего брака. Вместе с тем за эти годы мой супруг не выпил ни одного лишнего стакана сверх разумного и, возможно, лишь шесть раз ложился спать позже меня. Какое счастье для всех нас в его трезвости и следовании заведенному распорядку. Богу известно, как часто я размышляла над этим и думала о нашем супружестве и семейном счастье.

По прошествии шестнадцати лет брака беременная седьмым ребенком леди Джин продолжала писать о семейных радостях, которые омрачало лишь недомогание супруга. Так, к примеру, в 1770 году она отмечала в дневнике:

Вечер я провела наедине со своим супругом. <…> Какое невыразимое счастье, что существует такой союз, как наш! (10 февраля).

Между нами воцарилось идеальное сочувствие: когда один страдает, страдает и другой (18 марта).

Когда ему больно, я вздыхаю и страдаю вместе с ним, но, увы, это не приносит ему облегчения. Он не желает, чтобы я о нем заботилась, нелюдим, говорит, что не нужно ему помогать и со всем он справится сам. Он огорчил меня сегодня, а я сообщила ему об этом на листке бумаги, который он принял с обычной добротой. Потом он несколько изменил свое поведение и позволил мне остаться у его кровати, чтобы ему почитать и перекинуться с ним парой слов. Это меня успокаивает. Лишь в этом я хороша, когда он болен и страдает (12 сентября).

Когда леди Джин оставалось жить чуть более полугода, она записывала:

У нас было много гостей. Также я посвятила время заботам об образовании наших дорогих детей. Все идет хорошо – хвала Господу! Часто играю с нашей малышкой – она прелесть. Я счастлива, что вчера во время нашего деликатного разговора заслужила еще один знак уважения и нежность со стороны лучшего из мужей. Вот пример его великой доброты. Боже, благослови его и пусть он продолжает быть таким! Благослови его также за его моральную чистоту. Вечная слава небесам за это. Я бесконечно счастлива (24 февраля 1771 года).

У меня еще есть что добавить. Мой дорогой чрезвычайно меня порадовал. Благослови его Господи за это навеки. Он сказал, что <…> я многое сделала для него, что наша взаимность дарована свыше и имеет крепкие основания. Я боюсь, что недостойна такого. Мы чувствуем, что Бог читает в наших сердцах, между нами царит полная гармония (25 февраля 1771 года).

3 августа 1771 года были записаны следующие строки:

…мой дорогой решил не ходить на прогулку. Я немного заскучала, но вскоре это прошло, когда наше общение приняло приятный оборот. Так и должно быть между друзьями и людьми, которые долго живут вместе, но постоянно заняты делами или находятся на виду. Любовь требует внимания. Как часто говорит великая государыня на троне: «Чтобы быть любимой, нужно любить».

Это лишь небольшая часть откровенных признаний, записанных в дневниках Джин Каткарт и показывающих эмоциональную связь между супругами. Жизнь предоставляла леди Джин немало поводов для подобных признаний, они позволяют понять, какие чувства приходилось в обществе скрывать светской даме, ибо поверяемые дневнику переживания и нежные объяснения записаны английской аристократкой, в поведении которой на людях сдержанность была едва ли не главным признаком воспитания и достоинства.

Вероятно, внешне леди Каткарт могла казаться холодной и рассудительной, в дамском обществе российской столицы она не завела близких друзей и никого не поражала ни своими нарядами, ни драгоценностями, ни обаянием. Не случайно она писала своей лондонской знакомой:

<…> Я вижу, я признаю с огромным удовольствием, что ей [императрице] нравится милорд, нравится как человек. Что до меня, я уверена, что она уважает меня и относится с бо́льшим одобрением и симпатией, чем кто-либо при ее дворе, где, хотя я и не завела врагов, меня не очень жалуют. Милорда любят несравненно больше, его любят все: мужчины, женщины и дети, так же они любят Джейн [старшую дочь Каткартов], особенно императрица и все дети. Они не рады моему обществу, одним словом, у них у каждого свой любимец, и они не знают, какое место в их кругу мне отвести, поскольку я не очень люблю играть в карты и вычурно одеваться, желая всем понравиться, в особенности одной [императрице!] <…>. Они привыкли ко мне, находят меня безобидной и, преодолев разочарование от того, что Ambassadrice не желает выпячивать себя, они наконец оставили меня в покое и, кажется, проявляют ко мне признаки доброжелательства. Все они любят говорить по-русски, на очень красивом языке, но трудном, чтобы выучить его в моем возрасте[1].

О том же чуть ранее в ноябре 1768 года Джин Каткарт писала в дневнике:

Сегодня вечером я была при дворе с русскими дамами. Когда все собрались, был устроен ужин. Все прошло очень хорошо. Однако перед сном я узнала кое-что меня огорчившее, правда, я рада, что об этом услышала. В этой стране они думают, что я слишком бережлива, мелочна в хозяйстве и поэтому затягиваю работы по отделке дома. Они наблюдают за мной, чтобы подшучивать по любому поводу. Зато о моем муже отзываются хорошо, любят его и одобряют, рассказывая, как по приезде он был очарован ими, страной и всем, что здесь видит. Но якобы я стараюсь его охладить, и сама не иду с ними на сближение. Одна из дам, находящихся в фаворе при этом дворе, умоляла не возлагать на нее поручения, которые хотела ей дать императрица: познакомиться со мной, сопроводить меня на придворный бал, на котором императрица желала меня видеть, а также свести знакомство с моим мужем и с моей дочерью (10 ноября 1768 года).

К 1770 году отношение к леди Каткарт в придворном обществе почти не поменялось, но она уже смирилась со своим положением и нашла свои нелицеприятные слова для не принявших ее дам:

Русские дамы вводят меня в плохое расположение духа. Они таковы, что их сердца невозможно завоевать. Хотя мне бы хотелось это сделать, я все больше убеждаюсь, что такое невозможно. Они по своей натуре дики, подозрительны, неприветливы и не могут искренне привязаться к иностранке, особенно к такой женщине, как я, которая уже теряет свою привлекательность (sur le retour). Полагаю, что они расположены к моей дочери. Прелести юности, когда они не становятся причиной ревности, способны вызывать только симпатию. Хотя этот период жизни для меня уже в прошлом, мне все же кажется, что я относилась к ним с добротой и заслужила того, чтобы спустя почти два года моего здесь пребывания лучше со мной обходиться. Однако я не чувствую такого. По слабости душевной я могу порой делать замечания некоторым из них, и не нахожу никаких перемен к лучшему [в отношении к себе] (24 апреля 1770 года).

Между тем сдержанность давалась леди Ambassadrice совсем не так легко, как могло казаться окружающим. Она смиряла страсти, поверяя их дневнику, часто корила себя за нетерпимость к ближним, особенно собеседницам из придворного общества, и в таких ситуациях вновь и вновь искала поддержки у супруга, в рассудительность и авторитет которого, кажется, верила бесконечно. Вот характерные записи в ее дневнике:

Мой дорогой муж почувствовал себя неловко после того как немного поругал меня за вчерашнее. Мы оба остались при своем мнении, но, когда он спустился вниз, чтобы одеться, он быстро вернулся обратно. Я увидела его смущение, рассмеялась, он тоже засмеялся, мы помирились, и каждый пришел в прекрасное настроение. Это замечательно, мне следует быть такой же внимательной, как и он, и стараться видеть вещи с хорошей стороны (14 октября 1768 года).

Признаю, что у меня бывают перепады настроения, которые делают меня несносной. Мой благоверный был весьма любезен и обсудил со мной некоторые слова, которые я произнесла за обедом в адрес одной дамы. У меня, правда, была причина быть ею недовольной, но это не оправдывает моего поведения. <…> Я порой не осознаю, как мои колкие слова обижают окружающих. Озлобившись, я произнесла то, чего нельзя даже здесь написать. Это было низко. Да простит меня Господь! (6 ноября 1769 года).

Вероятно, не только «колкости» супруги британского посла обижали или не были понятны собеседникам. Речь здесь могла идти как о языковом барьере, так и о манере поведения.

С языковым барьером (а в 1760–1770‑х годах французский еще не стал универсальным языком общения российской аристократии[1]) леди Джин старалась справиться, наняв в первый год своего пребывания в России учителей русского языка для себя и для детей. В начале 1769 года она занималась русским с энтузиазмом и записывала в дневнике 2 февраля:

Вечером, находясь в приятной компании, я увлеклась изучением русского алфавита с использованием картонных букв.

В мае и июне 1769 года леди Джин неоднократно упоминала в дневнике, что русскому языку уделяет много «драгоценного времени» и занимается русским даже «по воскресеньям». Вероятно, таким образом она старалась лучше вписаться в петербургское общество[2]:

День был благоприятный, но очень жаркий, и я сильно устала во время прогулки по Летнему саду. Я серьезно размышляла о том, что, возможно, могла бы достичь в жизни гораздо большего, если бы не совершила большую глупость и не потратила столько драгоценных часов на изучение русского языка. Мой ответ и оправдание перед собой заключаются в следующем: если я сейчас сосредоточусь на занятиях русским, то этим летом добьюсь такого прогресса, что уже зимой смогу понимать все, о чем говорят вокруг меня. Мне видится, что это не такое уж плохое оправдание (16 мая 1769 года).

Я продолжаю изучать русский язык с прилежанием. Мне хотелось бы быстро продвинуться и не потерять того, на что я уже потратила бесценное время. Еще один месяц: если за это время я не добьюсь значительных успехов, то брошу заниматься (28 мая 1769 года).

Кажется, к осени 1769 года уроки русского англичанке все-таки пришлось оставить, во всяком случае, упоминания об «изучении русского» исчезли из дневниковых записей.

Почти постоянное присутствие в обществе, в чужой среде, еще и в качестве супруги посла требовавшее соблюдения дополнительных условностей, английской даме и матери семейства порой давалось нелегко. По природе вспыльчивая, Джин Каткарт привыкла постоянно себя сдерживать и анализировать на страницах дневника каждое произнесенное ею слово. Даже «веселье» в «большой компании» (за исключением компании соотечественников) она воспринимала как испытание. Тогда в ее дневнике появлялись такие записи:

Чтобы с удовольствием проводить время в большой компании, нужно уметь поставить себя. В противном случае самолюбие ваших собеседников будет сталкиваться с вашим, вы испытаете душевные страдания и почувствуете болезненные уколы. <…> Необходимо сохранять благоразумие и стараться выглядеть безмятежной, не выставляя напоказ своих чувств, и тогда повсюду будет мир, и все получат удовольствие от общения; любые колкости станут неважными. Подобное обхождение с людьми требует только присутствия духа, но не для того чтобы парировать колкости, ведь, к сожалению, в таких ситуациях глупые люди мгновенно обижаются, считая, что задеты их тщеславие или самолюбие. Напротив, присутствие духа и сдержанность требуются для того чтобы сохранять спокойствие (21 августа 1769 года).

<…> я считаю, что чересчур откровенна в беседах, и мне часто приходится сдерживать себя, чтобы не говорить лишнего из‑за моей общительности и разговорчивости (12 декабря 1769 года).

На самом деле стремление леди Каткарт «не выпячивать себя», держаться в тени супруга, как и ее инаковость, делало эту даму, вероятно, скучной и малоприметной, поэтому о ней почти ничего не писали в России даже те, кто посещал посольские резиденции или встречал ее при дворе.

Леди Каткарт не лукавила, сообщая своей английской приятельнице, что для светского общества она чужая, поскольку не любит карточную игру (исключение составляли ее партии в пике с императрицей) и не желает «вычурно одеваться».

На основании записок и дневников Джин Каткарт нельзя сказать, что ее вовсе не интересовали наряды дам из придворного круга, как, впрочем, и одежда простолюдинок. Порой она входила в детальное описание платья императрицы или нарядов семидесятилетней статс-дамы М. А. Румянцевой (см. приложение 1, с. 337, 338, 374, 419). Она с радостью писала и о том, как украсила вышивкой одежду супруга или как училась плести кружева. Но собственные заботы, связанные с подготовкой, примеркой, покупкой одежды, укладкой прически, упоминались в дневниках с раздражением, которое она старалась сдерживать, ища разумные оправдания или ссылаясь на «необходимость».

В первые недели после приезда в Россию она сетовала, что петербургские дамы «из вежливости начали советовать, какие распоряжения нужно отдать относительно моей одежды и платья дочери, они приводили такие подробности, какие мне до сих пор неприятно вспоминать» (запись в дневнике сделана 28 августа 1768 года, когда еще обсуждался вопрос о представлении императрице и о первом бале старшей дочери Джейн).

Советами русских дам леди Каткарт, кажется, все-таки воспользовалась: узнала о петербургских модных лавках (в частности, упоминала о покупках модных товаров «в торговом доме Пелетина»[1]), в дом посла к его супруге и дочерям стали приезжать портнихи, леди Джин пришлось носить и «кружева», и фижмы (panier). Но в сравнении с русскими придворными дамами она не тратила безумных денег на наряды и одевалась весьма скромно[2]. В тетради семейных расходов есть такие упоминания о тратах на гардероб в сентябре – декабре 1768 года. В сентябре 1768 года были приобретены венецианские кружевные манжеты (a pair of Venitian Point Ruffles) – 29 рублей; 3 аршина черного бархата – 16 рублей; 10 аршинов белого атласа для подкладки пальто – 11 рублей. 27 сентября 1768 года с наступлением холодов купили меха для всей семьи – 669 рублей 42 копейки. В декабре 1768 года из Москвы были доставлены 150 аршинов зеленой тафты – 150 рублей, а из Риги – «стеганное атласное платье (робронд)» для леди Каткарт, за которое было уплачено наличными 44 рубля.

Леди Джин поверяла дневнику свою досаду и раздражение по поводу необходимости уделять больше времени нарядам, чтобы не уронить чести их посольской миссии и соответствовать блеску петербургского двора, но также чтобы сохранять и свой английский вкус:

Меня постоянно отвлекают визиты, меня пугают обычаи и обхождение (manières) в новой стране, а моя растерянность и боязнь делают все только хуже (16 августа 1768 года н. с.).

Вчера я пребывала в настоящем гневе, ведь я была убеждена, что на укладку моей прически ушло слишком много времени (1 января 1769 года).

Это утро мне потребовалось посвятить множеству мелких забот о нарядах для грядущих празднеств <…>. Я держалась со спокойствием и была погружена в себя, насколько было возможно (17 сентября 1769 года).

День, похожий на вчерашний, несколько прерванный этой неприятной подгонкой кружев. Как извлечь из этого максимальную пользу?! (18 сентября 1769 года).

Второй день празднований годовщины коронации[1]. Он начался нехорошо, я сердилась из‑за того, что моя подготовка к выходу заняла слишком много времени. Моя горничная плакала, а такие слезы для меня, словно капли крови (22 сентября 1769 года).

…Я очень жалею о той паре часов, которые я потратила вместе с портнихой, чтобы наилучшим образом подготовить мое придворное платье (Robe de cour) к Новому году. Похоже, что, когда дело касается необходимости, а не пустых увлечений, я плохо распоряжаюсь своим временем (15 декабря 1769 года).

После вчерашнего я чувствую себя подавленной и уставшей, и даже слегка побитой фижмами, которые пришлось носить при дворе (2 января 1770 года).

Нужно всегда оставлять в покое тех, кто не трогает нас ни малейшим образом, и, по крайней мере, тех, кто не спрашивает нашего мнения, особенно в таком деликатном вопросе, как выбор наряда: пусть лучше каждый следует своей фантазии. В этом заключается принцип, установленный мной отныне в качестве максимы (14 февраля 1770 года).

Часть времени мне приходилось заниматься пустяками, которые меня всегда бесконечно утомляют, тратить время на приготовления: одевание, закрепление парика и украшений на голове (август 1770 года).

Нет никого слабее меня, и мне стыдно за это. <…> я немного опоздала с одеванием, хотя от меня требовалась малость, чтобы подготовиться к приему многочисленных гостей из русского дворянства, которые обедали у нас. Из-за этого я впала не просто в ярость, как нелепый и безумный ребенок, причем в ярость, совершенно безосновательную для человека мыслящего и дисциплинированного. Я смогла сдержать себя, только осознав свою вину перед кроткой и бедной женщиной, находившейся предо мной [горничной Нанни Шо]. <…> Весь день меня терзало чувство вины за эту ошибку. Мои переживания немного утихли лишь вечером, когда, возвращаясь в мою комнату, я встретила эту женщину и принесла ей тысячу извинений (хотя лучше вовсе не давать к подобному повода!) (23 января 1771 года).

Как кажется, жизнь леди Каткарт в чужом мире, с бесконечной чередой обязательных и утомительных развлечений, приемов, представлений при дворе и вне его, скрашивал интерес не к соучастию в светской суете (хотя этого тоже нельзя было исключать), а к наблюдению и описанию происходящего. Вот типичная запись о значительном светском событии, связанном с приглашением на прощальный бал у принца Генриха Прусского. На этом балу посольская чета присутствовала, но для леди Джин светский прием дал лишь повод, чтобы похвалить себя в дневнике за работу ума и отстраненность от суеты большого собрания:

17 января 1771 года. Этот день, по-моему, был насыщенным. У нас дома на обед собралась большая компания. Затем мы отправились к принцу Генриху Прусскому, который давал бал и ужин по случаю своего отъезда. Мы присутствовали только на балу. Мой ум был занят большой внутренней работой, я была преисполнена радости и находилась в хорошем настроении. Считаю, что я сделала приятные и полезные наблюдения <…> за всем этим собранием, сохраняя при этом отстраненный и независимый ум.

Джин Каткарт все три года пребывания в Петербурге внимательно наблюдала не только за императорским двором, но и за российским обществом, прислушивалась к разговорам, следила за православными ритуалами, задавала вопросы о крепостном праве, на собственном опыте узнавала, как торговаться с лавочниками и наемными работниками. Ее в равной степени интересовали как наряды дам и кавалеров, так и пение, танцы простонародья, национальные отличия придворных балов и развлечений на улицах города или на льду Невы. Свои впечатления она старалась записать в своих дневниках и в «Записках о Петербурге». Из чтения ее заметок складывается представление, что бесконечные приемы, обеды и ужины, балы и театры, как и бал у Генриха Прусского, занимали ее значительно меньше, нежели возможность прогулки, уединения с пером и книгой в своем «любимом кабинете», где она с радостью предавалась размышлениям об увиденном и пережитом:

У нас на ужине большая компания русских и [иностранных] дипломатов. <…> Надеюсь, все прошло благополучно, хотя эти дни не кажутся мне прекрасными. Ограничения и церемониал меня изнуряют, подавляют. Никогда еще происходящее так не противоречило моим вкусам. Я делаю над собой усилия, но едва ли добиваюсь успеха (29 мая 1769 года).

Примечательно, что, подводя итог прожитому дню, Джин Каткарт обычно задавалась вопросом о разумности потраченного времени, и церемониальные обязанности, кажется, для нее таковыми не считались. И, если она была удовлетворена, то обычно заключала: «день прожит разумно» – le jour raisonable. Разумными были, прежде всего, дни, наполненные не светской суетой, а чтением и письмом (записками и корреспонденцией, сочинением собственных трудов), воспитанием детей, любованием природой, но главное – дни, в которых не оставалось места праздности. Досуг также требовалось тратить с умом:

Эти дни в моей памяти почти неотделимы друг от друга. Я считаю, что они прошли осмысленно и счастливо, и уверена, что так и было. С интересом занималась чтением и трудилась. Я так жадна до своего времени, что всегда заполняю его подобным образом, и всегда остаются какие-то дела, которые приходится откладывать на потом (11 февраля 1771 года).

Какое счастье располагать свободным временем! Как радуются мудрецы и люди сильного ума, когда им выпадает удовольствие проводить время с пользой, занимаясь серьезными штудиями. Нет отдыха, который сравнился бы с упражнениями разума, позволяющими по прошествии времени чувствовать, что досуг потрачен с пользой. Этот день был проведен разумно (8 апреля 1771 года).

День был благополучным. Я провожу время разумно, за хорошим чтением. Также я занимаюсь с моими девочками, в особенности с Мэри и Луизой (2 июля 1771 года).

Разумное времяпрепровождение для Джин было идеалом, достижению которого мешали панические страхи во время болезней детей, мужа и даже слуг, упадок сил от болезни, снедавшей ее саму (вероятно, чахотки, приблизившей ее кончину), и постоянные жалобы на спешку. День леди Каткарт обычно состоял из множества забот по дому, из приема гостей, визитов и исполнения иных статусных обязанностей, поэтому часто на страницах дневника она сетует, что на разумные труды, а именно на любимые книги, письма и собственные сочинения, времени не хватало:

Осмелюсь сказать, что эти дни я провела настолько разумно, насколько это возможно. Мы часто выезжаем, и нас отвлекают по различным поводам. Приходится к этому приспосабливаться и уделять туалету больше времени, чем хотелось бы <…>.

[Каждый день] завтракаем, потом уходим по своим комнатам, развлекаемся, читаем, пишем, я убеждаю себя, что в скором времени запишу сюда [в дневник] задуманное, но время проходит, и я этого не делаю. Мы отправляемся на прогулку, возвращаемся домой, затем спешно переодеваемся к ужину, а после ужина появляются те или иные обязанности в обществе, так что редко остается хоть немного времени на разговор с самой собой.

Вечером, после визитов или других публичных мероприятий, мы так устаем и испытываем такое душевное истощение, что стремимся избежать всякого умственного труда. Вот такая жизнь, и все это мешает мне заняться важным делом – написать письма в Англию. Я откладываю это со дня на день. И все же я себя не корю. Этот день был счастливым и разумным (12 января 1769 года).

Я постоянно занята и все время куда-то тороплюсь. Видимо, мне не хватает организованности, и нужно заняться исправлением себя. Вот как прошли эти дни: я поднималась с утра, потом все свободное время с жадностью читала и сочиняла письма. У нас собирались большие компании, а каждое утро мы выходили на прогулки. Вернувшись с прогулки перед обедом, мы из милосердия нанесли визит к генералу Фуллертону[1], который был болен и лежал в своей постели (27 сентября 1769 года).

Визит к болящему Фуллертону входил в круг благотворительных обязанностей Каткартов. Супруги были благочестивыми чадами английской пресвитерианской общины, жертвователями ее петербургскому приходу и отдельным ее членам. Об этом свидетельствуют и записи в дневниках о разумно проведенных днях:

День проведен разумно. Время было растрачено (coupé et devoré), однако не совсем напрасно. Ведь я льщу себя тем, что сделала небольшое пожертвование от своего имени, сегодня серьезно облагодетельствовав одну бедную семью. Мой дорогой со своей стороны также им помог. В остальном день был спокойным и счастливым, слава Богу! (18 октября 1770 года).

В поисках одной нужной мне бумаги я нашла 30 рублей, которые отложила уже давно, в этом я уверена, однако я забыла, для чего предназначались эти деньги. Ко мне пришла мысль, что я могу тут же распорядиться этими деньгами, передав их одной бедной вдове, заботящейся о милой маленькой девочке. Несколько месяцев назад их обокрали, они лишились одежды и других вещей. Благодарю Бога, что теперь у меня есть возможность доставить им большое удовольствие (10 апреля 1770 года).

На благотворительность и практики благочестия были нацелены и собственные сочинения леди Джин. Она называла их ouvrages. Летом 1769 года на Каменном острове Джин Каткарт сочиняла «Записку об уходе за новорожденными», кажется, по просьбе Екатерины II. Вероятно, ее подтолкнул к этому труду разговор с императрицей о детской смертности в России, объяснение которой Джин искала в дурном состоянии родовспоможения и равнодушии простолюдинов к лечению младенцев[1]. Впервые с русскими повитухами англичанка столкнулась, когда через три месяца после приезда в Россию оказалась в доме только разрешившейся от бремени молодой супруги датского посланника графа Шееля:

В театре я узнала, что у нее [графини Шеель] начались схватки, и попросила моего дорогого мужа отпустить меня к ней. Он вознамерился сопровождать меня, поскольку путь был неблизким и трудным. Наконец мы прибыли, и через несколько минут я увидела ее! Благодарю Господа: она благополучно лежала в постели с двумя сыновьями, которые издавали звуки, пусть и жалобные, но приятные, особенно для слуха отца и матери. Оба хорошо сложены, милы и, кажется, обладают силами и здоровьем, а значит, будут жить, хотя один из них заметно крупнее другого. Я помогла повивальной бабке их одеть. Она не знала, как правильно пеленать новорожденных, как использовать принадлежности, которые мы приготовили – наполовину датские, наполовину английские. Бедные малыши! Она так вертела их и мучила <…>. Я задумалась и сказала про себя: «Господи, в какой слабости, страданиях и опасности начинается наша смертная жизнь! Как сильно наше счастие и наши успехи в этом мире зависят от первого ухода, который мы получаем во младенчестве! Невежественные акушерки, а затем неумелые няни могут навсегда разрушить рассудок или здоровье чуткого создания, а оно рождено для великих дел в том мире, частью которого становится» (18 ноября 1768 года ст. ст.).

Сама Джин Каткарт с трудом пережила потерю двоих сыновей (как отмечалось выше, один умер десятимесячным в 1762 году, а другой появился мертворожденным в 1768 году). Шестерых детей она выкармливала сама[1], и лишь недостаток молока заставил ее обратиться к поискам кормилицы в 1770 году, когда в России у Каткартов появилась малютка Катерина Шарлотта.

К своей «Записке об уходе за новорожденными» леди отнеслась с большим усердием и даже собиралась к тексту приложить выкройку одежды для новорожденных:

Хороший день. Я много времени находилась в компании, а также занималась составлением небольшой записки (un petit mémoire) об уходе за новорожденными (13 июля 1769 года).

В последние дни я уделяла все свое время написанию и доработке небольшой записки, посвященной кормилицам и младенцам. Дай Бог, чтобы этот труд имел успех и стал действительно полезным для государыни, которой он предназначается. Сегодня записка должна быть передана вместе с выкройками различных одежек для новорожденных. Да дарует Господь по своей благости процветание этому делу (19 июля 1769 года).

Когда «Записка об уходе за новорожденными» была окончена, в дневнике Джин 12 сентября 1769 года появилась запись:

Эти два дня выдались насыщенными. В первый из них была подготовлена и отправлена одна бумага, составление и переписывание которой причинило мне немало страданий, так как мой муж взыскивал к тщательности. Он любезно правил и переправлял текст, который представлял собой дополнение к ранее написанной работе, предназначенной для императрицы и посвященной новорожденным детям. Я настолько неточна – это невыносимо! Я благодарна милорду за то, что он указал мне на это, но в данный момент его слова меня раздражают.

Вполне возможно, что «Записка об уходе за новорожденными» была заказана императрицей для строящегося в это время в Москве Воспитательного дома, в который уже приносили подкидышей и младенцев-сирот. Примечательно, что через десятилетие Екатерина II сама проектировала одежду для своих новорожденных внуков, хотя трудно сказать, использовала ли императрица выкройки леди Каткарт.

Вероятно, одновременно с «Запиской об уходе за новорожденными» леди сочиняла и другой труд – но уже не для императрицы, а для отправки в Англию. К сожалению, о его содержании ничего не известно[1]. В январе 1771 года она только записала в дневнике о сочинении, называемом «Сумка, раскрашенная во все цвета радуги» (Bourse de toutes les couleurs de l’arc en ciel). Оно было навеяно размышлениями над книгой Франческо Альгаротти «Ньютонианство для дам, или Диалоги о свете, красках и притяжении», одной из длинной череды исторических, религиозно-философских, мемуарных, естественно-научных книг, прочитанных и осмысленных леди Каткарт в России. Ее читательские предпочтения, безусловно, заслуживают отдельного внимания, и изучение круга чтения этой неординарной дамы эпохи Просвещения может пролить дополнительный свет на характер и собственные сочинения супруги британского посла, которую вскоре после ее кончины осенью 1771 года Екатерина II назовет «дамой великих достоинств»[2].