Весной 1952 года известные писатели Дин Лин и Цао Юй отправились в Москву, чтобы принять участие в мероприятиях по случаю столетия со дня смерти Н. В. Гоголя. Когда они делали пересадку в аэропорту Улан-Батора, к ним подошел, улыбаясь, монгольский пассажир и хотел было завязать беседу, но по-китайски, к сожалению, он не понимал, а китайские писатели не знали монгольского языка – и они не ведали, как выразить друг другу чувство братской дружбы. Прошло довольно много времени, как монгольский друг вдруг спросил: «Гоголь?» Цао Юй немедленно ответил: «Гоголь!» Больше они не сказали друг другу ни слова, только достали по книге сочинений Гоголя – в переводе на китайский и на монгольский – обменялись ими и стали листать. Монгольский друг, проглядывая иллюстрации к китайскому переводу «Мертвых душ», горячо рассказывал о том, как распространяются произведения Гоголя в Монголии, и, хотя Цао Юй и Дин Лин его не понимали, они тем не менее слышали хорошо им известные имена. Оказалось, что этот монгол тоже был писателем. Так монгольский и китайские писатели стали друзьями благодаря Гоголю.
Гоголь и его произведения – это не только российское национальное достояние, но и одна из самых драгоценных частей культурного наследия всего человечества.
Все любители русской литературы в Китае знают написанные Гоголем «Записки сумасшедшего», а те, кто разбирается в современной китайской литературе, знают, что Лу Синь создал рассказ «Куан жэнь жицзи» («Записки сумасшедшего»). Из-за сходства названий читатели естественным образом видят связь между этими произведениями.
Лу Синь был первым, кто познакомил китайцев с Гоголем, и перевел его произведений больше, чем кто-либо еще. На протяжении всей жизни Лу Синь придавал огромное значение Гоголю, даже взял название одного из его сочинений для собственного рассказа; главная тому причина – сходство этих двух великих авторов-реалистов и в образе мыслей, и в искусстве. Писать «во имя жизни»[128] – вот общий для них обоих творческий принцип. Во многих реалистических шедеврах Лу Синя можно усмотреть намеки на произведения Гоголя, например в сборниках рассказов «Нахань» или «Панхуан»[129].
Обратимся сперва к «Запискам сумасшедшего» Гоголя.
В 1834 году, когда в России разразился кризис крепостного строя и народное возмущение стало множиться день ото дня, Гоголь создал рассказ в форме дневника от первого лица. Главный герой его – Поприщин, мелкий чиновник с ничтожным доходом, которого все третируют и унижают, и даже домашняя собака начальника называет «черепахой в мешке». Поприщин испытывает чувства к дочери начальника, но счастье, которого он жаждет, совершенно недосягаемо. Он печалится о потере чаемого рая и права там жить сегодня. Не обретя взаимности в любви, Поприщин мечтает стать большим чиновником, сделаться генералом, а когда сходит с ума, полагает себя и вправду королем Испании, потому что лишь королю никого ни о чем не нужно просить, наоборот – все просят его. И вот этот фантазер-безумец, жаждущий от жизни положения, власти и денег, в конце концов оказывается заключен в узилище. В своем дневнике он болезненно вопит: «Матушка, спаси твоего бедного сына!» Гоголь, продолжая пушкинскую традицию, устами сумасшедшего выражает глубокое сочувствие к трагической судьбе маленького человека, оскорбленного и униженного, и решительный протестует против ранжированной бюрократической системы.
Теперь обратимся к «Куан жэнь жицзи» («Записки сумасшедшего») Лу Синя.
В 1918 году, через 84 года после Гоголя, когда старая китайская демократия трансформировалась в новую демократическую революцию, Лу Синь также создал повествование от первого лица под названием «Куан жэнь жицзи», свой дебютный рассказ на байхуа. Содержание этого сочинение очень хорошо знакомо китайскому читателю, поэтому мы не будем повторять его здесь[130]. В Китае «Куан жэнь жицзи» входит в учебную программу для средней школы. Сумасшедший, растоптавший «приходно-расходную книгу господина Гу Цзю»[131], за что его преследовали и довели до безумия, – борец против феодализма. Его финальный призыв «спасите детей!» на самом деле был призывом Лу Синя к обществу ниспровергнуть «железную клетку» феодализма и спасти следующее поколение. И этот призыв не останавливался на реакционном обществе того времени, а распространялся на всю китайскую феодальную культуру и идеологию, «пожирающую людей».
Вероятно, по причине идентичности названий в кругах китайских литературоведов особо любят делать сопоставительные исследования этих двух произведений. «“Записки сумасшедшего”, одноименные рассказы Лу Синя и Гоголя» – типичный пример названия научной работы в этой области. В Китае самая ранняя статья с сопоставлением этих двух произведений появилась в 1928 году. В 1949–2012 годах были опубликованы десятки исследований, сравнивающих два рассказа о сумасшедшем. Если проанализировать эти статьи, то можно заметить, что каждая из них констатирует поразительное сходство в социальном фоне рассматриваемых произведений. Китай начала XX века имел много общего с дореволюционной Россией, и идеологические воззрения Лу Синя и Гоголя также были очень близки. В своих «Записках сумасшедшего» Гоголь искусно описал реакционность российского общества, отразил и выразил демократический революционный дух, направленный против феодализма, и этому соответствуют установки Лу Синя «всего себя я отдам служению народу», «жить для людей, для общества и Родины». Лу Синь восхищался способностями Гоголя как реалиста, здесь лежат истоки его собственных базовых принципов и творческих методов, позволяющих радикально раскрыть реакционную сущность общества и привлечь внимание к его «исцелению». Разница между двумя упомянутыми произведениями – или, иначе говоря, новаторство Лу Синя – состоит в том, что он в «Куан жэнь жицзи» выигрывает у Гоголя в выражении главной идеи, в создании образа героя и в его художественном воплощении. Гоголевское разоблачение системы русской бюрократической иерархии хотя и исполнено силы, но не нацелено на крепостной строй в целом; тогда как Лу Синь не только обнажает пагубность китайской феодальной семейной патриархальности и норм ее морали, но и прямо указывает на «пожирающее людей» общество, и это более глубоко. Русский сумасшедший – ничтожный, вульгарный человечишка, заботящийся лишь о собственном «я», в итоге он только и может, что беспомощно взывать к матери о спасении; китайский сумасшедший – «настоящий смельчак», проведя серьезные исследования сродни социологическим, он обнаруживает, что тысячелетняя история есть праздник пожирания человеческой плоти, он взывает к «живущим в мире и не терпящим пожирать людей», и это более мудро. «Записки сумасшедшего» Гоголя под комической формой скрывают трагическое содержание, и, бичуя иронией иерархический строй, автор всего лишь насмехается над маленьким человеком; «Куан жэнь жицзи» Лу Синя от начала и до конца представляет собой трагедию, которая потрясает дух и переворачивает нутро, а заключение: «Только сегодня я понял, что живу в мире, где на протяжении четырех тысяч лет едят людей»[132] – бьет в самое больное место, и это гораздо мощнее. Большинство исследователей приходят к выводу о том, что Лу Синь гораздо более вдумчив, чем его русский учитель, и никто из них не упускает из внимания слова самого писателя: «Идея моих позднее появившихся “Записок сумасшедшего” в обличении патриархального строя и зла конфуцианского учения о поведении человека в обществе. Гнев в этом рассказе по сравнению с гоголевским более сильный»[133].
Вплоть до конца 1980-х годов изучение двух этих произведений в Китае оставалось в невыразительном состоянии. Если исходить из структуры знаний, способности к одобрению и эстетических запросов современных китайских читателей, то вышеописанные суждения воистину были подобны «старой приходно-расходной книге». Однако в 1990-е годы появился «настоящий смельчак», на самом деле заговоривший по-новому. Проведя в своей работе «Гогэли юй Чжунго» («Н. В. Гоголь и Китай») сравнительное исследование «Записок сумасшедшего» и «Куан жэнь жицзи», профессор Нанькайского университета Ван Чжи-гэн (р. 1959) отметил, что прежде сравнения этих произведений всегда в первую очередь исходили из поиска сходств и отличий в сюжете и во внешней форме, но игнорировали необходимость сначала обратиться к глубинным пластам их литературно-художественной сущности, которая определила конкретную форму. В данной работе утверждается, что если следовать старому способу исследований, то оба рассказа практически не имеют ничего общего. Здесь автор подчеркивает: именно различия в повествовательной структуре, в культурном сознании и в философских взглядах связывают эти два рассказа. Свежий взгляд, высказанный Ван Чжи-гэном, обновил китайские сравнительные исследования двух рассказов о сумасшедшем, которые на протяжении многих лет были подобны тривиальным суждениям старого начетчика.
Среди всех шедевров Гоголя китайцы всегда отдавали предпочтение именно «Запискам сумасшедшего», здесь мы должны благодарить Лу Синя, который столь смело обратился к ним. Однако пристрастие Лу Синя к Гоголю вовсе не ограничивалось заимствованием названия и подражанием «Запискам сумасшедшего». Лу Синь действительно придавал большое значение Гоголю: за свою более чем тридцатилетнюю литературную деятельность он познакомил китайских читателей с произведениями многих зарубежных авторов, и видное место среди его переводов занимали именно сочинения Гоголя. Острым глазом распознав жемчужину, Лу Синь показал широкой публике вершину реалистического творчества Гоголя. В свои поздние годы он завершил перевод «Мертвых душ», который потребовал тяжелого и кропотливого труда. Лу Синь также собрал и опубликовал более сотни иллюстраций к поэме, выполненных известными русскими художниками, и даже успел за день до смерти просмотреть оповещение о выходе книги. Согласно подсчетам писательницы Дин Лин, к 1952 году было напечатано больше пятнадцати переизданий «Мертвых душ» в переводе Лу Синя.
Название «Мертвые души» шокирует читателя. Сюжетная структура этого произведения проста, но в то же время самобытна, она строится на том, что главный герой Чичиков посещает помещиков с целью купить у них списки мертвых крепостных. Чичиков – хитрый, гонящийся за наживой пройдоха, он называет себя гражданским чиновником шестого класса. Однажды поучаствовав в деле о получении залога под крепостных, Чичиков вдохновился и решил начать спекулятивную торговлю мертвыми душами. И вот в сопровождении слуг он является в некий город, заводит знакомство с именитыми местными чиновниками и окрестными землевладельцами, покупает у них уже умерших, но еще не вычеркнутых из ревизской сказки крестьян, под предлогом вывода крестьян подает прошение о покупке у государства заброшенных земель на юге России, с тем чтобы перепродать по завышенной цене и попытаться получить с этого прибыль. Однако пока Чичиков выполняет положенные при перепродаже юридические формальности и уже практически видит себя богачом, на банкете в доме губернатора землевладелец Ноздрев выбалтывает его секрет и распространяет слух, будто Чичиков делает фальшивые банкноты и хочет обманом увезти губернаторскую дочку. После того как все дело раскрылось, Чичиков в экипаже уезжает из города прочь.
Первоначальным намерением Гоголя, который потратил шесть лет, вкладывая все душевные силы в написание этого романа, было создать эпическое произведение, описывающее страну, где куда ни кинешь взор – всюду страдания, страну, исполненную бедствий и злодеяний, и, подобно «Божественной комедии» Данте Алигьери (1265–1321), провести Россию из «ада» через «чистилище» в «рай». Сильное чувство социальной ответственности и историческое самосознание Гоголя, лидера литературных кругов России, были сродни общим устремлениям группы писателей-реалистов (в том числе Лу Синя) в начале становления новой китайской литературы. Лу Синь проницательно уловил такую творческую особенность Гоголя, как описание темных сторон жизни в обществе, и успешно использовал ее в собственных произведениях. В сравнении с остальными сочинениями Гоголя «Мертвые души» более полно демонстрируют художественный талант автора посредством образов и психологии персонажей показать пребывающих в невежестве уродцев и уродливость самой жизни. Таковы и многие произведения Лу Синя. Перед нами предстают параноидальные личности в больном обществе – в лице таких героев, как помешанный в «Чанмин дэн» («Светильник»), Кун И-цзи из одноименного рассказа и Чэнь Ши-чэн из рассказа «Байгуан» («Блеск»)[134]. Все они напоминают череду вышедших из-под пера Гоголя болезненно-странных персонажей – сумасшедшего, о котором мы уже говорили выше, Плюшкина, Хлестакова и Башмачкина, о которых будет сказано дальше, выписанных с одинаковым мастерством.
Издание «Мертвых душ» в переводе Лу Синя
Гоголь оказал благотворное влияние на все творчество Лу Синя. Можно, конечно, начать упорно сопоставлять произведения обоих писателей одно за другим, кропотливо доискиваясь преемственных связей, но это вовсе не обязательно. Китайский читатель прекрасно знает непревзойденный и исполненный романтизма лирический финал «Мертвых душ»: Русь – необгонимая тройка, летящая в светлое будущее. Тревожащий Гоголя вопрос «Русь, куда ж несешься ты?» и его вера в будущее своей родины некогда сообщили поколению молодых интеллектуалов, выросших на «Движении 4 мая», огромную духовную силу, воодушевили на поиски выхода для китайского общества.
Лу Синь не покладая рук трудился для продвижения в Китае «Мертвых душ», этого монументального творения, в которое Гоголь вложил всего себя. К сожалению, масштабные структура и объем произведения – по сравнению с «Записками сумасшедшего» и «Ревизором» – негативно повлияли на распространение «Мертвых душ» среди китайских читателей.
Авторы этих строк собрали статистические данные относительно статей по сравнительному китайско-русскому литературоведению, опубликованных в китайской периодике за 1949–1990 годы, и, если судить только по ним, специально посвященных «Мертвым душам» и Китаю оказалось всего пять статей, а «Запискам сумасшедшего» и Китаю – целых тринадцать. Конечно, цифры не могут объяснить все, но прояснить проблему хотя бы с одной стороны в состоянии. Четыре из этих пяти статей были посвящены «Мертвым душам» и роману «Жулинь вайши» («Неофициальная история конфуцианцев») У Цзин-цзы, общий смысл точки зрения их авторов таков: единое в этих двух великих произведениях – «смех сквозь слезы», то есть Гоголь и У Цзин-цзы, образно говоря, написали комедии перьями, напитанными горькими слезами, каждый в своем тексте остро высмеивал собственных персонажей, одновременно испытывая к ним глубокое сочувствие, и среди язвительных авторских насмешек даже можно найти несомненные элементы похвалы – тем самым обнаруживается такая эстетическая особенность, как комбинация трагедии и комедии; конкретная сатира проступает, как правило, в описании внешних характеристик персонажей, что особенно заметно в создании образов Плюшкина и Янь Цзянь-шэна[135]. Различное же состоит в том, что Гоголь не предполагал использовать революционные методы для преобразования окружающей действительности, а всего лишь надеялся побудить землевладельцев и бюрократов оценить себя с точки зрения морали, и оттого его сатира исполнена добрых намерений; с одной стороны, Гоголь едко высмеивает мещанскую пустоту и поверхностную никчемность землевладельцев, а с другой – он невольно выказывает глубокое сочувствие этому классу, который пал так низко и к которому Гоголь сам принадлежит. Что до У Цзин-цзы, то он гораздо больше болеет душой за вышедших из-под его кисти персонажей, утративших мораль и духовно опустившихся. Если говорить о художественном стиле, то «Мертвые души» отражают авторскую сопричастность, читатель во время погружения в текст постоянно чувствует, что автор рядом, что автор готов помочь ему понять персонажей; при обращении же к «Жулинь вайши» читатель не чувствует присутствия автора в тексте романа.
«Ревизор», сатирическая комедия в пяти действиях, – самое известное в Китае драматическое произведение Гоголя. Оно стоит в одном ряду с «Грозой» А. Н. Островского, «Вишневым садом» и «Тремя сестрами» А. П. Чехова, «На дне» М. Горького и пользуется славой на китайских театральных подмостках.
Постановка «Ревизора» в Шанхае (1930-е годы)
В 1921 году, после того как «Ревизор» был переведен на китайский язык, его постановкой стали заниматься в шанхайской школе для девочек «Шэньчжоу», а в октябре того же года спектакль первый раз прошел на сцене в исполнении Новой нанькайской труппы в Тяньцзине и получил хорошие отзывы. В ноябре 1935 года «Ревизор» официально прошел на шанхайской сцене. В середине 1930-х годов эта постановка была многократно показана в Шанхае, Нанкине, Сиане, Тайюане, Цзинане, и китайские зрители встретили ее очень тепло. В 1936 году режиссер Ши Дун-шань (1902–1955) на основе «Ревизора» снял фильм «Карнавальная ночь»: для того чтобы история более соответствовала вкусам простых китайцев, ее действие было перенесено в 1920-е годы, в маленький городок на южном берегу Янцзы. С тех пор «Ревизор» обрел еще большую известность в Китае. На театральных подмостках Нового Китая эта пьеса также пользовалась большой популярностью: в 1952 году «Ревизор» был поставлен совместными усилиями Китайского молодежного художественного театра и Пекинского народного художественного театра; в 1999, 2006, 2008, 2009 и 2010 годах «Ревизор» многократно был показан на сценах Пекина, Шанхая и Чунцина, вызвав такую моду на Гоголя, которой до XXI века в Китае и в помине не было. Кроме того, «Ревизора» включил в себя «Шицзе вэньсюэ даси» («Свод мировой литературы»), опубликованный в 1950 году на Тайване, – эта пьеса была целиком и полностью принята материковыми и тайваньскими китайцами.
Гоголь создал «Ревизора», как и «Мертвые души», на основе сюжета, подсказанного его другом Пушкиным, при помощи и поддержке последнего. Общее содержание пьесы таково. Городничий захолустного провинциального городка и его подчиненные, встревоженные новостью о прибытии к ним инкогнито ревизора, в панике по ошибке за высочайше уполномоченного принимают Хлестакова, петербургского чиновника четырнадцатого класса, находящегося в их городе проездом и остановившегося в дешевой гостинице. Наперебой они угодничают перед ним и дают ему взятки. Хлестаков, как раз оставшийся без средств из-за проигрыша в карты, видя, сколь гостеприимно сам городничий принимает его в своем доме, исполняется самодовольства и, пользуясь возникшей ошибкой, ест и пьет от пуза, веселится и ухлестывает за женой и дочерью городничего. Городничий, подхалим и тиран, думая, как было бы прекрасно породниться со столь высокопоставленным и красноречивым столичным сановником, даже отвечает согласием на сватовство Хлестакова к его дочери. Потом мошенник Хлестаков пишет своему петербургскому приятелю письмо о том, какое с ним приключилось удивительное совпадение, после чего как ни в чем не бывало уезжает из города. Письмо крадет местный почтмейстер. И в тот момент, когда городничий у себя дома пирует вместе с близкими друзьями, в полном довольстве поздравляя себя с обретением такого прекрасного зятя и мечтая о том, как высоко теперь вознесется, вбегает почтмейстер и раскрывает обман. Словно очнувшись ото сна, чиновники начинают обвинять друг друга. Пока они безостановочно скандалят, входит жандарм и объявляет, что прибыл настоящий ревизор, – все, перепуганные насмерть, застывают как статуи.
В русском театральном мире «Ревизор» произвел эффект разорвавшейся бомбы. Во время премьеры в Санкт-Петербурге в 1836 году множество людей бросились покупать билеты на пьесу, а отпечатанный ограниченным тиражом текст был в сильном дефиците. Даже придворные вельможи – и те отправились в театр. По легенде, император Николай I (годы жизни: 1796–1855; годы правления: 1825–1855) после просмотра «Ревизора» сказал: «Всем досталось, а мне более всех!» Уже на следующий день имена персонажей были у каждого на устах, а слово «хлестаковщина» впоследствии вошло в повседневный лексикон, и значение его простирается теперь далеко за пределы пьесы.
Смысл «Ревизора» для китайского читателя также неоднозначен: с одной стороны, это зеркало знания истории и понимания запечатленных в нем пороков и злоупотреблений былых времен, а с другой – прекрасный образец сатирического литературного творчества.
Лу Синь, который всегда испытывал к произведениям Гоголя глубокие чувства, постоянно уделял пристальное внимание переводам и исполнению его пьес. Переводчик Ли Ни вспоминал, что, когда в 1935 году Лу Синь смотрел спектакль «Ревизор», он высказал ценные замечания по таким ключевым деталям, как должна ли в ходе представления дверь дешевой гостиницы открываться внутрь или же наружу, должна ли дочь городничего быть загримирована в красотку или же в дурнушку и должен ли слуга быть умным или же глупым, но изображать умного. Отсюда становится ясно, что Лу Синь проникся русской литературной традицией, детально разобрался в русском национальном характере и глубоко изучил это конкретное произведение. Подобные художественные воззрения Лу Синя не только способствовали постановкам «Ревизора», но и помогли почитателям Гоголя еще лучше понять его знаменитую пьесу в целом.
«Ревизор» в Китае стал широко известен главным образом потому, что отвечал чаяниям общества. Сценические образы персонажей пьесы знакомы уже не одному поколению китайцев, и они невольно воспринимают русских чиновников как чиновников китайских. Об этом исчерпывающе отозвался драматург Чэнь Бо-чэнь (1908–1994): «“Ревизор” помог китайскому народу, особенно молодым интеллигентам, познать бюрократическую политику, познать своих нынешних врагов». Кроме того, такая радиальная драматургическая структура комедийного утрирования оказалась весьма привлекательна для читателей и зрителей. Она затронула и творчество современных китайских писателей. Рассказ Чжан Тянь-и (1906–1985) «Хуаньинхуэй» («Торжественный прием») построен по образцу «Ревизора», персонажи и их поступки здесь вращаются вокруг инспекции, проводимой важным лицом. В сатирической комедии Чэнь Бо-чэня «Шэнгуань ту» («Возведение в чиновный ранг») история не рассказывается прямо, но посредством действий персонажей создаются соответствующие ситуации; это свидетельствует о том, что автор глубоко понимал структуру пьесы Гоголя. Лао Шэ в основанной на реальных событиях пьесе «Си ван Чанъань»[136] также использовал радиальную драматическую структуру, однако не задействовал все ее возможности полностью. После «культурной революции»[137] драматург Ша Е-синь (1939–2018) своей пьесой «Цзяжу во ши чжэньдэ» («Если бы я был правдив») возродил память о радиальной драматургической структуре «Ревизора». Гипербола и юмор в этой пьесе близки к гоголевским, а поведение мошенника весьма напоминает созданный Гоголем образ[138]. В то же время автор вскрыл всю глубину чувств своего персонажа, что сделало данную комедию еще более захватывающей. Присущая китайской ментальности серьезность все же отличается от той необузданной и широкой вольности, которая свойственна русскому национальному характеру. Китайцам важно «воздать добром за добро и злом за зло», потому-то и концовки вышеупомянутых пьес отличаются от концовки «Ревизора». Мошенникам вроде того же Хлестакова здесь не позволили бы ни добиться успеха в своих планах, ни тем более безмятежно блаженствовать – для них обязательно последовало бы наказание по суду.
Почти сто лет «Ревизор» уверенно путешествует по Китаю. Современные читатели, впервые обратившись к тексту, могут прийти в ужас: как все эти безобразные вещи, которых было полно в захолустных русских городках два века назад, все эти коррупция и взяточничество, угрозы и вымогательство, подхалимство и запугивание, необоримое невежество до сих пор встречаются в нашей жизни?! История иногда имеет странные сближения, что отметил Ба Цзинь, говоря о пьесе «Цзяжу во ши чжэньдэ»: «Не могу не признать, что в современном обществе сохраняются несовременные вещи, и даже те, что еще Гоголь оставил нам в наследство в 1836 году».