Русский поэт А. С. Пушкин с самого раннего детства знал, что на далеком востоке есть такая страна – Китай. В юности на него особое впечатление произвели здание театра, мостики и павильоны в китайском стиле в царскосельской императорской резиденции[107]. Пушкин интересовался Китаем: он использовал любую возможность, чтобы повстречаться с теми, кто побывал там, читал книги о Китае, а во время южной ссылки познакомился с посещавшим Китай дипломатом Ф. Ф. Вигелем (1786–1856). Впоследствии поэт завязал дружбу с Н. Я. Бичуриным. В Пушкинском доме, в личной библиотеке Пушкина, хранятся переводы таких китайских сочинений, как «Сицзан чжи» («Описание Тибета»), «Сань цзы цзин» («Троесловие»), «Чжао ши гу эр» («Сирота из рода Чжао»), а также труды о Китае.

Образ Китая постоянно появляется в стихах Пушкина, написанных в разные периоды, и объединяет многие его произведения: «К Наталье», «Воспоминания в Царском Селе», «Надпись к беседке», «Руслан и Людмила», «Евгений Онегин», «Поедем, я готов; куда бы вы, друзья…», «Я памятник себе воздвиг нерукотворный» – в ясной последовательности «китайской серии» нетрудно разобраться. Но откуда подобный контекст взялся у никогда не покидавшего Россию поэта? Если принять во внимание дух той эпохи, то становится понятно, что пушкинские китайские описания, его фантазии на китайские темы и знания о Китае тесно связаны с европейской китаеманией в XVII – начале XIX века. В своем труде «Ориентализм» Э. В. Саид (1935–2003) указывает, что примерно с 1765 по 1850 год «помимо научного исследования Востока, которым занимались на протяжении этого периода ученые-профессионалы, в Европе разворачивается настоящая эпидемия увлечения Востоком, затронувшая практически каждого крупного поэта, эссеиста и философа того периода»[108]. Пушкин, в совершенстве владевший французским языком и хорошо знавший западноевропейскую литературу и культуру, естественным образом был погружен в данный контекст. «Китайское поветрие» появилось в Европе и в России практически одновременно, «с начала XVIII века, подобно европейцам, русские принялись собирать фарфор, украшения из резного лака и произведения китайского искусства, их жизнь наводнили китайские изделия; “китайские иллюзии” также стали популярны в литературе и искусстве, Китай рассматривали как “идеальное государство”, а книги и журналы были полны известиями о Китае; двор и высшие слои общества, увлекшись “китайскими настроениями”, украшали и обставляли дворцы и официальные резиденции в соответствующем стиле, имитировали его в парковых ансамблях и в архитектуре, устраивали китайские виды в императорских парках. “Поветрие” такого рода продолжалось до XIX века и даже позднее, и географически из столицы перешло в провинцию»[109]. Страстное увлечение Китаем в Европе XVIII столетия стало результатом общечеловеческого стремления к «диковинному»; в России же это увлечение оказалось обусловлено еще и личным интересом Екатерины II, которая была совершенно очарована китайской культурой.

«Китайский парк» – один из лейтмотивов европейской литературы. Авторы этих строк полагают, что, помимо беседок, террас, башен, павильонов и мостов, как лейтмотив в широком смысле можно рассматривать китайские цветочные вазы, фарфоровые изделия, шелк и даже Великую Китайскую стену и «библиотеку китаеведа»[110]. Это напрямую связано с «бумом китайских парков», который распространился в середине XVIII века в западноевропейских странах. Не меньшую популярность подобные парки обрели в России[111]. Царскосельский лицей, в котором А. С. Пушкин проучился шесть лет, располагался вблизи императорского парка – это был сад, где школяры развлекались и играли, и впечатления от него наиболее полно отражены в следующих произведениях поэта: «К Наталье», «Воспоминания в Царском Селе», «Надпись к беседке» и «Руслан и Люд-мила».

В стихотворении «К Наталье» молодой человек во сне встречает свою возлюбленную в беседке:

Китайская беседка – пушкинская обитель любви, она не только существует в мире грез поэта, но и хранится в его воспоминаниях:

Британский историк-китаевед Дж. Д. Спенс (1936–2021) полагал, что, когда в XVIII веке парки стали популярны в Англии, Франции и Германии, в этом искусстве нашли отражение многие китайские стандарты, в которые так верили европейцы. Похожее мнение высказал и немецкий китаевед и переводчик В. Кубин (р. 1945) в своей лекции «Китай в немецкой литературе 1773–1890 годов». Он отметил, что интеллектуалы XVIII столетия придавали огромное значение китайским паркам, которые, как им представлялось, являли собой образчики естественности. Так же обстояли дела и в России. «Воспоминания в Царском Селе», наиболее полно демонстрирующие типическое устройство китайского парка, начинаются с его описания:

Царскосельский парк настолько глубоко запал в сердце поэта, что даже в 1829 году в стихотворении с таким же названием повзрослевший Пушкин по-прежнему вспоминал о тогдашней своей грезе:

Понятие «сад» часто связывается воедино с поющими птицами, превращаясь в целостный образ. В поэме «Руслан и Людмила» есть отзвуки темы «китайского сада» и ее вариация – волшебный сад с китайским соловьем. Вот как поэт описывает это во второй песне:

С точки зрения Гэ Бао-цюаня, здесь Пушкин упомянул «китайского соловья» не случайно. Описание сада из «Руслана и Людмилы» отдаленно напоминает восторженно нарисованный в «Воспоминаниях в Царском Селе» пейзаж китайского парка: склоны холмов, текущие воды, ласковый ветерок, рощи, луга, ивы, водопады, озерная гладь, лунный свет.

Для Европы XVIII век, век философии, стал периодом наивысшей в истории любви к Китаю: в ту эпоху едва ли не каждый философ был вовлечен в «китайское поветрие», не остались в стороне и литераторы. Все это, естественно, воздействовало на Россию, которая со времен Петра I все больше сближалась с развитыми европейскими странами. Первые десятилетия XIX века пришлись как раз на юные годы Пушкина, когда влияние предыдущего столетия по-прежнему было весьма ощутимо. В первом своем стихотворении «К Наталье», написанном в возрасте четырнадцати лет и ставшем известным позднее, поэт показывает китайцев в сравнительном ряду:

Отраженное здесь представление о китайцах как об «учтивых» восходит к тому, что Китай рассматривался как страна церемониалов. Какова же подоплека подобных представлений? Если исходить из того, что «начиная с XV века жители Запада постоянно находились в поиске патриархального общества, рассчитывая через его описание подвергнуть критике собственное общество и культуру»[118], то во времена правления Екатерины II литературная и культурная элита России – такие люди, как Н. И. Новиков, Д. И. Фонвизин, Г. Р. Державин, А. Н. Радищев, – окончательно закрепила за Китаем статус патриархального общества, и именно эти люди вызвали волну интереса к достижениям китайской традиционной культуры, рост соответствующих переводов и публикаций. Конечно, когда они мечтали об ином, совершенно не похожем на их собственное обществе, всматривались в него, воображали его, то одновременно предавались самоанализу и саморефлексии. В глазах писателей эпохи Просвещения Китай превратился в образец идеального государства, в котором существуют милосердный император, неподкупное правительство, трудолюбивый народ. Затем появилась еще одна группа деятелей – китаеведы, чей интерес к традиционному китайскому мировоззрению рос с каждым днем; тогда впервые в истории российской синологии знакомство с идеологией, культурой и письменными памятниками Китая достигло наивысшей точки развития. Все это сформировало и укрепило в умах жителей России идею о том, что в Китае, в этой стране мыслителей, все люди поголовно культурны и вежливы. Отсюда ясно: выражение «учтивый китаец» отображает чужеземный утопический идеал, который ставит под сомнение окружающую реальность и обладает способностью подрывать существующие общественные устои.

В первой половине XIX века для России и Запада Китай все еще оставался исполненной мудрости философской Меккой. «Китайский философ», «китайская принцесса» и «китайский император» были базовыми восточными образами как для европейской, так и для русской литературы (за исключением отсутствия образа «китайской принцессы» в последней). Еще в XVIII веке Д. И. Фонвизин, А. Н. Радищев и Г. Р. Державин, благодаря переводам канонических китайских сочинений, создавали в своих произведениях образ Конфуция, мудреца и философа, – и таким он сохранялся в литературе вплоть до XIX века[119]. В черновиках романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин» Конфуций выступает олицетворением того самого «учтивого китайца»:

В глазах Пушкина Конфуций – премудрый наставник. В первой половине XIX века его образ составлял суть «китайской иллюзии» знатных русских интеллектуалов, равно как и древняя Великая Китайская стена, упомянутая Пушкиным в стихотворении «Поедем, я готов, куда бы вы, друзья…»:

Слово «друзья» указывает на Н. Я. Бичурина и П. Л. Шиллинга (1786–1837), которые в марте 1830 года уехали с экспедицией в Забайкальский край. Здесь поэт наконец-то прямо выразил свое желание отправиться в Китай. Строки его стихов передают читателю сигнал к безысходному «бегству», а их настроение заметно отличается от настроения произведений, которые были упомянуты выше. Почему так? Говоря словами теории имиджелогии сравнительного литературоведения: «В литературных произведениях далекие иные страны часто выступают как противопоставление авторского “я” постороннему, инаковому. Все, к чему автор стремится, что воображает, но не имеет возможности получить в реальности, может быть чудесным образом спроецировано на инаковость некоей иной стороны»[122]. Так какие же чаяния и замыслы Пушкин не имел возможности удовлетворить, когда создавал это стихотворение? Мысль о побеге родилась у поэта главным образом в результате неудачи, которую он потерпел на личном фронте. В конце 1828 года поэт повстречал и полюбил «первую красавицу Москвы» Н. Н. Гончарову (1812–1863), сделал через посредника ей предложение выйти за него замуж, но был отвергнут, в основном по инициативе матери девушки. В конце 1829 года, когда Пушкин уже вернулся с Кавказа, Гончарова оставалась по-прежнему к нему равнодушна, а ее мать все так же не давала согласия на брак. Тогда-то подавленный поэт и написал это стихотворение, а через две недели подал царскому правительству ходатайство с официальной просьбой отпустить его за границу:

Покамест я еще не женат и не зачислен на службу, я бы хотел совершить путешествие во Францию или Италию. В случае же если оно не будет мне разрешено, я бы просил соизволения посетить Китай с отправляющимся туда посольством[123].

Ответ с отказом Пушкин получил через несколько дней. Хотя сначала целью бегства в стихотворении была выбрана Великая Китайская стена, а в письме – Франция или Италия, однако последовательность выбора тут не столь важна. Важно, что из стихотворения мы узнаем: Великая стена в воображении поэта – безопасная и тихая, спасительная для него гавань. С другой стороны, была и более веская причина отправиться в Китай. За время южной ссылки в первой половине 1820-х годов, оказавшись рядом с Востоком в географическом смысле, Пушкин сблизился с населявшими те места народами и проникся их культурой. Общение с Н. Я. Бичуриным во второй половине 1820-х годов еще больше усилило стремление поэта побывать в Китае.

В 1830-е годы Пушкин продолжал испытывать к Китаю сильный интерес. В «Истории Пугачева» он назвал прибывших из Китая калмыков «мирными» и объективно оценил их заслуги, поскольку они «верно служили России, охраняя южные ее границы»[124]. «Друг степей калмык»[125] снова появился в стихотворении «Я памятник себе воздвиг нерукотворный», написанном поэтом за год до гибели.

Так созданный пером Пушкина образ Китая прошел через все периоды его жизни.

Французский литературовед Д.-А. Пажо (р. 1939) полагает: «В определенный период в определенной культуре накапливается больший или меньший лексический запас, прямо или косвенно транслирующий образы инаковости». Исходя из этого, нетрудно свести воедино глоссарий Пушкина, связанный с вышедшим из-под его пера образом Китая: «учтивый китаец», «китайский мудрец», «китайский соловей», «китайская стена». Можно сказать, что именно эти слова со второй половины XVIII по первую половину XIX века использовались в русской литературе и в культуре в целом для описания представлений о китайцах. В то же время можно отметить еще два момента: несмотря на то что в разных частях стихов Пушкина и других его произведений содержатся лишь краткие упоминания Китая и китайцев, созданные поэтом образы неизменно позитивны, и писал он о Китае с очевидным восхищением. Этому есть несколько причин. Во-первых, период жизни и творчества Пушкина относится к расцвету романтизма в русской литературе. Пришедшая из Европы мода на романтизм принесла с собой представление о Востоке как о чужеземном крае чудес, поэтому образ Китая в интерпретации поэтов-романтиков неизбежно обретал утопические черты. Во-вторых, хотя Пушкин не владел китайским языком, никогда не бывал в Китае и не контактировал с китайцами, однако его знания об этой стране не являлись плодом воображения, а основывались на различных источниках из его личной библиотеки, в том числе на книгах, имеющих отношение к Китаю, а также на сочинениях французских мыслителей-просветителей, прежде всего Вольтера, внесшего существенный вклад в распространение китайской культуры, по стопам которого Пушкин шел всю жизнь[126]. Царскосельские пейзажи в китайском стиле пробудили в юном поэте интерес к Поднебесной, а письма лицейских товарищей Пушкина, приходившие из мест ссылки, близких к китайско-русской границе, поддерживали этот интерес. Формированию китайских образов в творчестве поэта способствовало, с одной стороны, широкое распространение востоковедения в начале XIX века, а с другой – дружба Пушкина с китаеведами. Хотя поэт так и не сумел последовать за Н. Я. Бичуриным и другими в Китай, его энтузиазм к описанию этой страны ничуть не иссяк[127].

Пушкин не дожил и до 38 лет. Всю его короткую жизнь путешествие в Китай оставалось лишь далекой мечтой. Умер он в 1837 году – в год, когда на восточном факультете Казанского университета была создана кафедра китайского языка, что стало знаменательным событием для российской синологии. Бог весть – было ли так предначертано исторически или же это просто совпадение…

Памятник А. С. Пушкину, установленный в Шанхае в 1937 году

Имя Пушкина давно знакомо китайскому народу, а его произведения в Китае не только завоевали широкую читательскую аудиторию, но и повлияли на творчество современных авторов. В начале 1980-х годов Б. Л. Рифтин, находясь в Тяньцзине, встретился с писателем Фэн Цзи-цаем (р. 1942). Разговор их начался именно с Пушкина, а в ходе беседы Фэн Цзи-цай сообщил Рифтину, что в юности частенько декламировал дома стихотворение Пушкина «К морю».

Иногда история бывает непостижима. Среди потомков Пушкина есть и состоящие в кровном родстве с китайцами. Прапрапраправнучка Пушкина Е. А. Дурново (р. 1941) в 1958 году вышла замуж за Родни Лю – американца китайского происхождения.

В XX веке памятник Пушкину появился в тихом месте в центре Шанхая.

Александр Сергеевич, разве Вы уже не в Китае?