Около ста лет назад «гигант северной страны, с ласковым лицом, чудными грустными глазами, пышной бородой» безмолвно покинул свое «дворянское гнездо», прошел через леса и степи и с «вешними водами» перешагнул «порог» Китая. Тогда и возникло между ним и Китаем естественное сродство, особенное и долгое. Это был И. С. Тургенев.

В 1915 году, незадолго до начала «Движения 4 мая», Лю Бань-нун (1891–1934), основоположник китайского белого стиха, в журнале «Чжунхуа сяошо цзе» («Мир китайской прозы») опубликовал переводы тургеневских стихотворений в прозе, и китайские читатели познакомились с этой звездой русской литературной сцены. Систематически и в больших количествах русская литература стала поступать в Китай только после литературной революции 4 мая; далее примерно за десять лет произведения главных русских литераторов были переведены на китайский язык, и бо́льшую часть составляли сочинения Тургенева: «Рудин», «Дворянское гнездо», «Накануне», «Отцы и дети», «Новь», «Дым», «Записки охотника», «Первая любовь», «Вешние воды», «Месяц в деревне», «Стихотворения в прозе» – некоторые из них переводились даже несколько раз. В число переводчиков Тургенева входили известнейшие китайские литераторы: Го Мо-жо, Юй Да-фу (1896–1945), Гэн Цзи-чжи, Чжэн Чжэнь-до, Шэнь Ин (1923–2007), Ван Тун-чжао, Чжао Цзин-шэнь (1902–1985), Лян Юй-чунь (1906–1932), Ба Цзинь, Лю Да-цзе (1904–1977), Лу Ли (1908–1942), Ли Ни, Хуан Юань (1905–2003), Хуан Чан (1919–2012), Ли Цзянь-у (1906–1982) и Фэн Цзы-кай (1898–1975). Участие столь многих знаменитых поэтов, прозаиков, эссеистов обеспечило первым переводам произведений Тургенева очень высокий уровень. Переводчиками и популяризаторами творчества Тургенева выступали также Лу Синь, Цюй Цю-бо, Мао Дунь, Сюй Цинь-вэнь (1897–1984), Цзяо Цзюй-инь (1905–1975), Ся Янь, Ху Фэн (1902–1985) и Ай У. Среди писателей, на чью деятельность Тургенев повлиял непосредственно, – Го Мо-жо, Юй Да-фу, Цюй Цю-бо, Дин Лин и Ша Тин (1904–1992). Когда читаешь их произведения или же работы, посвященные Тургеневу, возникает ощущение, что эти литераторы состояли с Тургеневым в глубоком духовном родстве.

Го Мо-жо был одним из первых китайских писателей, познакомившихся с произведениями Тургенева. В 1921 году он перевел пять ранних стихотворений Тургенева и в то же время прочитал роман «Новь». В 1924 году он попросил переводчика Чэн Фан-у (1897–1984) обратиться к этой книге, и тогда же был опубликован ее перевод на китайский язык. Главный герой «Нови» Нежданов – идеалист, жизненные идеалы которого рушатся вслед за разрушением его романтических революционных фантазий. Го Мо-жо очень любил это произведение, полагая, что Нежданов в чем-то похож на него самого. Трилогия Мао Дуня «Ши» («Затмение») и роман «Хун»[139] по тематике совпадают с тургеневским «Накануне», являются своеобразным отражением общества, настроений, переживаний, надежд и противоречий своего времени – через восприятие их героев. В «Хун» Мао Дунь постарался создать образ охваченной страстями женщины: избавившись от сковывавших ее семейных уз, она, подобно Елене из «Накануне», проходит путь от личного освобождения до движения за освобождение всего общества. Тема, воплощенная в романе «Вэй Ху» Дин Лин, часто встречается и у Тургенева – это революция и любовь. Опыт подхваченного волной революции главного героя, интеллигента Вэй Ху – смирение страстей, сосредоточенность на революционной работе и в конечном итоге победа рассудка над эмоциями – свидетельствует о явном влиянии произведений Тургенева. Сама же Дин Лин определенно шла по стопам «новых людей» Мао Дуня. Ся Сяо-лань, главная героиня рассказа «Юй тянь» («Дождливый день») известного писателя Ван Си-яня (1914–1999), черпает духовные силы в вышедших из-под пера Тургенева образах сильных женщин и в конце концов оставляет семью, чтобы встать на путь мести за своих погибших близких. Когда Ван Си-янь позднее говорил о своих романах «Гу у» («Старый дом») и «Шэнь дэ шило» («Утрата богов»), построенных на материале об интеллигенции, он очень удивился, что, оказывается, подражал Тургеневу: старался писать просто и безыскусно, дабы композиция не была слишком масштабна, а сюжет – слишком извилистым. Также Ван Си-янь исследовал творчество Тургенева. Ван Тун-чжао, переводчик рассказа «Живые мощи», весьма точно ухватил суть художественного стиля Тургенева, назвав его прозу стихо-эссеистическим повествованием. Лу Ли и Ли Ни, подобно Ба Цзиню, выступили и как прекрасные переводчики Тургенева. Их эссеистика, к примеру «Цю лю цзи» («Зелень в оковах») Лу Ли и «Хуанхунь чжи сянь» («Дар сумерек») Ли Ни, близка к тургеневской манере и обладает лирической изящностью, тонкой и деликатной. У Ли Ни тоже есть меткое определение специфики произведений Тургенева, а именно – лиризм и печаль. В 1930-е годы молодые Хэ Ци-фан (1912–1977), Лу Ли, Ли Ни и Ба Цзинь были подвержены настроениям, почерпнутым из тургеневских «Призраков», «Когда я один» и «Я встал ночью», – грусти, одиночеству и надежде. Писатель Дуаньму Хун-лян (1912–1996), хотя позднее и обратился к примерам мощи и широты стиля О. де Бальзака (1799–1850) и Л. Н. Толстого, все равно продолжал любить чистоту художественной манеры Тургенева. Все эти литераторы, каждый исходя из собственных особенностей и устремлений, в своем творчестве учились у Тургенева, тем самым приумножив влияние, которое он оказал на Китай.

Говоря о духовной связи между Тургеневым и китайскими писателями, в первую очередь мы вспоминаем «принца печали» Юй Да-фу[140]. Он отмечал, что среди многих иностранных писателей, от древних до современных, Тургенев – самый любимый и самый знакомый, тот, кого никогда не надоест читать и кто так сильно повлиял на творчество самого Юй Да-фу. Почему же Тургенев был столь привлекателен для него?

Писатели, которые родились в разных странах, жили в разное время и принадлежали к разным национальностям и культурам, иногда обладают поразительным сходством в судьбе и в складе характера. Как и Тургенев, в отрочестве Юй Да-фу оказался безмерно одинок, ему не хватало материнской любви и доброты; в характере обоих было много такого, что свойственно стилю поэтов, «сынов природы», воспевающих сельскую пастораль; оба хорошо знали чувство, при котором посреди современной цивилизованной жизни ощущаешь себя оторванным от ветви листком без пристанища и без предназначения. Точно как Тургенев, Юй Да-фу всю жизнь был несчастен в любви и невезуч в женитьбе; неся в сердце глубокую тоску без надежды на малейший просвет, он томился неотступными думами о слабости родины и реакционности общества. Каждый из них, и Тургенев, и Юй Да-фу, – «принцы печали» на литературной сцене своих стран. Переполнявшие обоих романтические переживания и природная чувствительность сформировали их уникальный художественный стиль.

Юй Да-фу, подверженный плотской неудовлетворенности и тяжело переносивший неприятие обществом, как никто другой понимал своего российского собрата. Произведения Тургенева он рассматривал в качестве своеобразной автобиографии. Сочинения самого Юй Да-фу также можно воспринимать как точное отображение его восприятия собственного жизненного пути. Произведения Юй Да-фу незаметно погружают читателя в такую эмоциональную атмосферу, когда тот намертво забывает о перипетиях сюжета. Манера Тургенева выстраивать лирическую архитектонику текста посредством красочных сцен, описывающих душевное состояние персонажа, получила развитие во многих сочинениях Юй Да-фу, таких как «Хуай сян бинчжэ» («Тоской по родине я болен»), «Шэньлоу» («Дом-мираж»), «Ши и юэ чу сань» («Третье ноября»), «Чуньфэн чэньцзуй дэ ваньшан» («Весенние ночи») и «Чи гуйхуа» («Поздние коричные цветы»)[141].

Почти все главные герои произведений Юй Да-фу – молодые люди, готовые на самоубийство ради любви, подавленные неудачами, отвергнутые обществом, даже гонимые, – «избыточные люди», и в этом отчасти прослеживается влияние «Дневника лишнего человека» Тургенева, произведения, к которому Юй Да-фу питал особое пристрастие. Эти молодые люди, жертвы своего времени, в области менталитета очень схожи с «лишними людьми» Рудиным («Рудин») и Лаврецким («Дворянское гнездо»).

Подобная близость и схожесть склада характеров Юй Да-фу и Тургенева и открыла последнему дорогу в современную китайскую литературу.

Цюй Цю-бо познакомился с произведениями Тургенева еще в то время, когда обучался русскому языку. Он глубоко исследовал творческие установки Тургенева. В своем сочинении «Шиюэ гэмин цянь дэ Элосы вэньсюэ» («Русская литература до Октябрьской революции») Цюй Цю-бо описал основную особенность романов Тургенева: «Простая структура и объективное отражение действительности». Здесь же, подходя с точки зрения развития общественного сознания, он весьма оригинально охарактеризовал образы вышедших из-под пера Тургенева «лишних людей» и нигилиста Базарова («Отцы и дети») как исторически преемствующие друг другу, заметив, что нельзя считать, будто все они совершенно бесполезны для общества. Это суждение пользуется исключительно большим авторитетом в исследованиях Тургенева и в наши дни.

Цюй Цю-бо не только глубоко изучил Тургенева, но и признался, что между его собственным мировоззрением и творчеством этого писателя есть связь. Принадлежащие перу Цюй Цю-бо «Э сян цзи чэн» («Записки о поездке по голодной стране») и «Чи дусинь ши» («История красной столицы») – уникальные эссеистические шедевры современной китайской литературы. Эти беспристрастные записи о начальном периоде жизни первого в мире социалистического государства, знаменитые документальные очерки, правдиво описывают развитие коммунистической интеллигенции раннего периода и имеют большую литературную ценность. В «Чи дусинь ши» Цюй Цю-бо провел непредвзятый, спокойный и четкий самоанализ и в тридцать второй главке «Китайские “лишние люди”» процитировал фразу из «Рудина». Мужество сравнивать себя с «лишними людьми» Тургенева и сделало Цюй Цю-бо выдающимся представителем передовых китайских интеллектуалов, писателем, переводчиком, талантливым партийным деятелем и пропагандистом в одном лице.

Жизнь Цюй Цю-бо подобна судьбам русской дворянской интеллигенции, описанной Тургеневым: отправился «в народ» вслед за «раскаявшимися дворянами», отринул безмятежную и обеспеченную жизнь, бросился в водоворот революции, постепенно стал лидером, однако в жестокой политической борьбе был вымотан телом и душой, ослабел, а в конце концов превратился, по собственному выражению, в раздираемого противоречиями хрупкого человека. Историческая трагедия интеллигентов-аристократов, которую изображали Тургенев и другие писатели, повторилась теперь с Цюй Цю-бо.

Произведения Тургенева обладают уникальным обаянием: в них очень редко встречаются душещипательные страсти и нудные морализаторские речи, они полны растерянных колебаний перед будущим и горестных переживаний о невозможности обрести покой, в них царит поэтический мир кротости перед жизненным уделом.

Мир, созданный Шэнь Цун-вэнем[142], стоит особняком в современной китайской литературе. В этом мире можно видеть удушье и гнев, возникающие под гнетом реакционного общества, но гораздо сильнее можно прочувствовать ритм жизни, исполненный пестрых красок, чарующих звуков и очаровательного благоухания. Почитающий естественность (вроде бегущих облаков и струящейся воды) Шэнь Цун-вэнь фактически отстраняется от Толстого с его умением поучать, держится подальше от опьяненного страданиями Достоевского, и лишь с Тургеневым он ощущает родство. Тургенев вдохновил романтическую натуру Шэнь Цун-вэня, и особенную роль здесь сыграли «Записки охотника». Этот сборник из 25 очерков и рассказов, написанный Тургеневым в 1847–1851 годах, в отличие от других его произведений, гораздо более свободно и непринужденно показывает красоту естественности и сияние жизни. Талантливый крестьянский певец Яков («Певцы») обворожительно глубоким и мелодичным голосом воспевает ласковость и широту полей; простые и наивные деревенские дети («Бежин луг»), собравшись ночью в кружок у костра, рассказывают друг другу страшные истории, вызывая у читателя воспоминания о беззаботности собственного детства; мастер на все руки, удачливый торговец Хорь и простодушный, заботливый Калиныч («Хорь и Калиныч») заставляют нас почувствовать, сколь разной бывает жизнь, обусловленная человеческим обществом и природой… В «Записках охотника», в противоположность многим другим произведениям Тургенева, роль природы не только во второстепенном описании атмосферы и отражении настроения персонажей – здесь это такое же живое существо, как и люди, это их друг.

Прогуливаясь по русским лугам, Тургенев собрал букет ароматнейших полевых цветов – так получились «Записки охотника». Пробираясь меж живописных гор своей родины, Западной Хунани, и попутно записывая местные обычаи, Шэнь Цун-вэнь создал оригинальный сборник эссе «Сян син саньцзи» («По Сяну. Случайные заметки»). Подобно Тургеневу, Шэнь Цун-вэнь с любовью и теплотой писал про простых деревенских бурлаков, шахтеров, девиц легкого поведения, владельцев лавок, охотников и других, в мирной и дружественной манере обрисовывая горе и радости их спокойной простой жизни в единении с природой. Много раз Шэнь Цун-вэнь упоминал «Записки охотника», которыми он восхищался, подчеркивал их тонкость и своеобразие. Действительно, «Записки охотника» и «Сян син саньцзи» – уникальные произведения, и ценность их не в рациональном анализе, а в интуитивном художественном восприятии. Эти книги не посвящены объективно существовавшим персонажам и уже законченным событиям, но всей своей сутью сосредоточены на восприятии этих событий и персонажей и на впечатлениях от них. Творческая манера Тургенева собирать воедино путевые заметки и сюжетные истории – вот что восхищало Шэнь Цун-вэня, вот что он ценил.

«Легкая грусть», то есть печальная лирика, – самая яркая отличительная черта Тургенева, и именно она тесно связывает его и Шэнь Цун-вэня. По выражению последнего, «красота всегда печальна» – это сполна объясняет их духовное единение, они оба были очарованы красотой внутреннего содержания жизни. В зарисовках таинственных проявлений жизни таится вечная печаль: в «Записках охотника» Тургенев изобразил, как уездный лекарь, испытав любовь к своей умирающей пациентке, исполнился безучастности к человеческому счастью, по его мнению, столь короткая любовь подобна цветку, и хоть это всего лишь мгновение, однако оно вечно; а Шэнь Цун-вэнь в повести «Бянь чэн» («Пограничный городок») описал, как в бурю обрушилась белая пагода и умер дедушка, а дело – в созидающих все и вся и одновременно разрушающих силах природы, которые безжалостны к людям, однако искренние чувства способны пронзать и время, и пространство – и прекрасная Цуй-цуй по-прежнему ждет того, кто некогда пел под луной[143]. Из таких сочинений, как «Сяо-сяо» и «Гуй-шэн», можно увидеть, что за деревенской идиллией, воспеваемой Шэнь Цун-вэнем, притаилась легкая грусть[144].

Свои печальные наблюдения за вселенной человека и поиски смысла жизни Тургенев и Шэнь Цун-вэнь воплотили в прекрасных текстах, один за другим они отыграли свои «жизненные концерты, исполненные ощущения времени и истории». Потому нельзя объявить, что их произведения просто обладают художественностью, но страдают отсутствием высокой идейной составляющей, ведь глубокое понимание Шэнь Цун-вэнем Тургенева зиждется не на имитации внешней формы, но на единстве внутренней эстетики.

Таким образом, мы видим, что между китайскими писателями и Тургеневым существует незримая связь, и это естественное сродство сохраняется в современной китайской литературе.

После образования КНР на всей территории полного новой жизни Китая, куда ни пойди, превозносили молодое поколение, отраженное в романе «Цинчунь ваньсуй»[145]. Они знали Лизу («Дворянское гнездо»), Елену («Накануне»), они жили вместе с персонажами Тургенева, любили вместе с ними, разделяли их радости и горести. В то время роман «Цинчунь ваньсуй» открыл читателям новое поколение похожих на Лизу и Елену китайских молодых людей: Ян Цян-юнь, Чжэн Бо и Чжан Ши-цуня. Как писал Ван Мэн: «Мы все были опьянены первой романтической любовью… <…> Будучи влюблены, вы читаете “Накануне” Тургенева, вы восторгаетесь тем, насколько полно дано там описание любви». А роман писательницы Ян Мо (1914–1995) «Цинчунь чжи гэ» («Песнь юности») унаследовал идущую от «Хун («Радуга») Мао Дуня традицию изображения прогрессивной интеллигенции в современной китайской прозе: как мелкобуржуазный интеллектуал прошел путь от личного бунта до сознательного вхождения в революцию. Подобно шести романам Тургенева, где он описывает духовную жизнь русской интеллигенции, «Цинчунь чжи гэ» сыграл роль «учительной прозы». Когда в 1982 году Б. Л. Рифтин при встрече с Фэн Цзи-цаем спросил, как тот пришел к литературному творчеству, и Фэн Цзи-цай ответил: «Во время “культурной революции” мне случайно достался китайский перевод “Первой любви” Тургенева, и после ее прочтения я почувствовал, что должен писать».

Все это доказывает, что влияние Тургенева на Китай – не локальное или временное явление. Тургенев, по сравнению с такими известными мастерами литературы, как А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь, М. Ю. Лермонтов, Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский, для китайского читателя более разнообразен и представителен. Тургенев пользуется широкой известностью, особенно среди интеллигенции. Можно сказать, Тургенев занял особую нишу в духовной жизни китайских интеллектуалов XX века. Врожденно порядочные, но слабые, романтически настроенные, грустящие русские интеллигенты дворянского звания и из простых людей, чьи сердца мерцали подлинным волнением в думах о стране и народе, их глубокая и искренняя любовь к родному краю, осознание своей сопричастности к обществу и горячий энтузиазм, деликатная чувствительность к самоанализу – все это было так духовно близко природе, характеру, настроению и чувству исторической ответственности китайских интеллектуалов! Тургенев сыграл неоценимую роль в духовном просвещении, вдохновении и указании пути китайской молодежи после «Движения 4 мая».

Однако историческая обстановка и атмосфера времени постоянно меняются – сохранил ли Тургенев былую популярность в современном Китае?

Китайцы еще более приветливо и с серьезным вниманием относятся к этому давнему, хоть и заочному, другу. В 1983 году в Сямэне прошла всекитайская научная конференция, посвященная столетию со дня смерти Тургенева, и тогда газета «Жэньминь жибао», а также все основные китайские журналы, посвященные теории литературы и искусства, равно как и зарубежная литературная периодика, разместили на своих страницах специальный раздел в память о Тургеневе. С возвращением китайских литературных кругов к переводам русской классической литературы все больше внимания стало уделяться эстетической роли литературных произведений. Переводчики, писатели, критики вновь неутомимо доискиваются причин неподдельного обаяния Тургенева.

Что касается переводческой деятельности, то с 1980-х годов появилось как минимум два новых перевода основных произведений Тургенева – «Дворянского гнезда» и «Стихотворений в прозе», а такие важные сочинения, как «Порог», «Маша» и «Чернорабочий и белоручка», были признаны прекрасными классическими образцами микро-рассказов. С ускорением темпа жизни микро-рассказы, все более популярные в мировой литературе сегодня, получили распространение и в Китае. В области же литературной критики вновь установилась самая благоприятная атмосфера: ведется систематическое углубленное исследование реалистического искусства Тургенева, также проводится и разностороннее изучение его романов, а кроме того, предлагаются новые подходы в размышлениях над многими вечными вопросами в рамках взаимоотношений природы и человека. Данные изыскания во всем противоположны прошлой застойной модели, изолированной, застывшей и замкнутой, они исправляют давнюю предвзятость, проникают в духовную суть тургеневского творчества, прилагают силы для открытия нового пути к сущностному исследованию литературы.

Самые популярные у китайских читателей произведения Тургенева – «Дворянское гнездо», «Записки охотника», а также серия глубоко очаровательных трагических любовных повестей, таких как «Первая любовь», «Вешние воды» и «Ася». Подобный выбор показывает, что в складе ума, характере и натуре Тургенева было нечто восточное, нежный и печально-трогательный, сдержанный и замкнутый ориентальный стиль, который позволяет его лирическому искусству пользоваться в Китае высочайшим признанием и быть настолько востребованным. Можно заметить, что глубокое влияние, которое Тургенев оказал на Китай, связано с нежданным резонансом с традиционной китайской культурой. Это культурный феномен, обусловленный внешними и внутренними факторами. Природа мироздания и жизненные перипетии мира людей тесно сплетены, и художественный мир Тургенева демонстрирует это читателю. Тургенев был наиболее силен в изображении природы – вещества жизни в сосуществовании вселенной и человека; Тургенев оказался особенно искусен в изображении молодежи – части человечества, наиболее богатой творческой силой; больше всего Тургеневу нравилось рассказывать о любви – самой глубокой и сложной эмоциональной форме в мире; Тургеневу прекрасно удавалось описание женщин, в его представлении впитавших в себя все добродетели мира; Тургенев лучше прочего смог постичь настроение в старости и на грани смерти – процесс размышлений о самой последней остановке на человеческом пути. В богатом и ярком художественном мире Тургенева вечные вопросы природы и человеческой жизни находятся на особом положении, и это главная причина, почему в его мире всегда присутствует юность.