Глава третья

Диктор по радио говорит:

— Сегодня, четвертого марта, на энском направлении наши войска продолжали вести тяжелые оборонительные бои с превосходящими силами противника...

Укрепленный над входом в дом, рядом с надписью «Добро пожаловать», полощется и постреливает на ледяном мартовском ветру белый флаг, пересеченный красным крестом.

Сестры в белых халатах и затейливых белых косынках застилают белыми простынями низкие больничные топчаны, расставленные в четыре ряда в зрительном зале. И на сцене тоже стоят такие же топчаны. И в фойе. Фойе, впрочем, перегорожено на две половины глухой, сшитой из нескольких простынь занавеской, и оттуда, из-за этой занавески, с той половины, что скрыта от посторонних глаз, доносятся бульканье и шипение воды в стерилизаторе, постукивание педали рукомойника, позвякивание инструмента, раздраженные голоса электриков, подвешивающих лампу-софит над операционным столом.

В дежурке — в бывшем помещении сберкассы и почты — белыми марлевыми салфетками занавешены окна, на полках вдоль стен стоят бутыли и бутылочки, пакетики, коробки, фарфоровые банки с загадочными латинскими надписями, и высится на крыше несгораемого сейфа гора деревянных лотков с ячейками для анализов.

Во дворе — белая на белом снегу, растянутая на кольях под старой березой палатка, предназначенная для перевязывания и предварительной санобработки. И над этой палаткой тоже полощется неширокий белый флаг, пересеченный красным крестом.

...Утром, днем, вечером, ночью — в любое время суток, в любую погоду непрерывной скорбной чередой поступают в госпиталь раненые.

Их привозят в кузовах покореженные грузовики, где они лежат навалом, как дрова; их приносят на руках и на самодельных носилках; они приходят сами, ковыляя по раскисшей, в желтых подтеках бензина и конской мочи дороге.

Здесь, в походном армейском госпитале, они задерживаются недолго: некоторые, отдышавшись и отлежавшись, возвращаются в строй, других (и таких большинство) после операции и короткого лечения отправляют в тыловые эвакогоспитали, а некоторых (и их тоже немало) ранним утром разбитые санитарные машины отвозят в братские могилы на старое городское кладбище.

Не забывайте этих могил! Не забывайте о них ни в горе, ни в радости!

На деревянном столбике, на фанерной дощечке, наспех замусоленным чернильным карандашом криво и не всегда грамотно выведены фамилии павших — и так разнятся друг от друга даты рождения, и так трагически одинаковы даты смерти!

А есть могилы, на которых и вовсе ничего не написано — просто сияет, как ни сушили ее степные ветры и сыпучие пески, как ни хлестали ливни, как ни заметали метели, вечно сияет пятиконечная красноармейская звезда, и вечным сном под этой вечной звездой спит безвестный солдат — слуга народа, защитник Отечества.

Не забывайте этих могил! Не бойтесь памяти о войне! Только слюнтяи и обыватели, только предавшие прошлое страшатся памяти о ней! Не забывайте же этих могил!..

Вечер. Дежурка.

Сестры — и среди них Светлана — в большой бадье моют медицинские «утки» и стеклянные консервные банки, которые на всех фронтах, во всех госпиталях и санбатах бесхитростно используются в качестве «уток».

В стороне, за перегородкой, пожилая аптекарша Марья Петровна что-то записывает в толстую конторскую книгу.

Курносая синеглазая сестра Муська Кайгородская вздыхает:

—    Ну вот, еще день прошел!

—    Странно!.. — задумчиво говорит Светлана. — У меня как-то все спуталось — дни, ночи, недели... Скоро месяц, как вы тут, а мне порой кажется, что вы только вчера приехали!

—    Ох, и надоели же эти «утки», — с гримасой говорит Муська. — Я на гражданке прямо ужас какая была брезгливая, а теперь...

Светлана серьезно говорит:

—    А я до войны мышей боялась.

Девушки смеются.

Высокая, с толстой рыжей косой, которая то и дело выбивается из-под косынки, волжанка Вера Смирнова спрашивает:

—    А у тебя, Света, есть кто на фронте?

—    Есть.

—    Кто?

—    Жених.

И все сестры разом поднимают глаза на Светлану.

—    Ну?! А где он?

—    Не знаю.

—    А фото его имеешь?

—    Нет.

—    То-то я гляжу, — говорит Муська, — как новеньких привозят, так ты сама не своя! Все ждешь?

Светлана уклончиво пожимает плечами.

—    Нет, я не жду, конечно. Но ведь может же так случиться, что и он тоже...

Она морщится, подыскивая слово.

Но Муська, уже поглощенная какой-то новой мыслью, оглянувшись на Марью Петровну и понизив голос, захлебывается быстрым и веселым шепотом:

—    Ой, девочки! Девочки! Вы заметили, какого лейтенанта сегодня доставили?! Артиллерист! Ох, девочки! Бровки темные, глазки карие, такой весь аккуратненький! Я уж ему подморгнула — поправляйся, дескать, Сенечка, есть о чем поговорить!

Вера сердито кривит полные губы.

—    Муська ты, Муська! И в кого только ты уродилась такая развратная?

—    «Развратная»! — передразнивает Муська и снова принимается тереть стеклянную банку. — Однова живем, Верочка! Чего теряться! Война все спишет!

—    Глупости!

—    Ничего не глупости, правильно она говорит! — вмешивается неожиданно худенькая, молчаливая и не очень уж молодая Тоня Бойкова. — Ты возьми хоть к примеру у нас, в поселке... У нас и до войны девчат против парней втрое было. Вот тебе и глупости! Наслушалась я, как старшие мои сестры по ночам плачут. А с войны придем, кто нам достанется, а?! Подумала ты об этом?! А ведь счастья-то каждой хочется, счастья каждой вынь да положь!

—    Но как же можно без любви, Тоня?!

Тоня усмехается:

—    А зачем же без любви? Ты люби!

Муська легонько притопывает уродливым кирзовым сапогом :

Полюбила лейтенанта,

Ремешок через плечо,

Получает тыщу двести И целует горячо...

—    Тихо! — обрывает ее Тоня и показывает глазами на дверь. — Наталья Михайловна!..

В дежурку входит главный врач и хирург Наталья Михайловна Гусева. Ей лет тридцать, не больше. Она очень красива, но от всего ее облика, от тонкого смуглого лица, от зеленых, никогда не улыбающихся, каких-то странно пустых глаз, от больших суховатых рук, даже от ее ослепительно белого халата остается раздражающее почему-то ощущение холодной и высокомерной стерильности.

—    Добрый вечер! — говорит Наталья Михайловна.

—    Добрый вечер, товарищ главврач! — нестройно, вразнобой отвечают сестры.

Наталья Михайловна внимательно и равнодушно оглядывает дежурку и сестер, произносит медленно, не повышая голоса:

—    Я сегодня слышала, как кто-то из сестер назвал доктора Образцова Шуриком! Если это повторится...

Не договорив, она кивает, берется за ручку двери.

—    Утренние операции я начну в шесть. Смирнова и Кай-городская, вы со мной.

—    А у меня, Наталья Михайловна, ночное дежурство! — недовольно хмурится Муська. — В первой палате я дежурю до восьми.

—    Ничего, кто-нибудь вас подменит!

—    Я могу подменить! — быстро и охотно говорит Светлана.

—    Вот и отлично.

Наталья Михайловна уходит.

Муська, помедлив и подождав, пока в сенях хлопнет дверь, говорит свистящим шепотом:

—    Прямо как неживая, честное слово. Чучело! Ей с гражданки чуть не каждый день письма приходят. А она их назад отсылает!..

—    Красивая она! — задумчиво произносит Светлана.

Тоня в сердцах шваркает мокрое полотенце на подоконник.

—    Красивая-то красивая, да кому с ее красоты радость?

В сенях раздаются торопливые шаги. Отворяется дверь

деясурки, просовывается девичья голова в светлых кудряшках, в сбившейся на сторону косынке.

—    Девочки, кто в первой заступает?! Идите принимайте дежурство, сил моих больше нет!

—    Иду! — говорит Светлана.

Ночь.

Первая палата — зрительный зал — погружена во тьму. Только слабо светится синий огонек ночника на маленьком столике в углу. Возле столика на низком табурете сидит Светлана.

Раненые спят. Они спят беспокойно, стонут и разговаривают во сне, вспоминают близких и родных, продолжают ратные свои дела: поднимаются в атаку, обнаруживают неприятельские танки, корректируют огонь, ссорятся со старшинами из-за недополученного пайка.

—    Мне табачку не выдали... Почему мне, старшина, табачку не выдали?! Почему мне...

—    А-а-а! — тянет кто-то протяжно дурным голосом, на мгновение затихает, точно набираясь сил, и снова затягивает на одной ноте: — А-а-а!..

Время от времени Светлана встает, бесшумно ступая в мягких войлочных тапках, проходит по рядам между койками — где поднимет упавшую на пол подушку, где поправит сбившиеся простыни, где подаст стеклянную банку-«утку», а где просто тихо-тихо, чуть слышно скажет несколько ласковых, ободряющих слов.

За окном начинает синеть, близится утро.

—    Мамаша! — зовет кто-то громким шепотом. — А мамаша!

Светлана оборачивается.

Пожилой раненый, с небритой седой щетиной, в лубках, с забинтованной головой, превозмогая боль, улыбается Светлане одними глазами.

—    Никак, мамаша, светает?

—    Скоро будет светать, — шепотом отвечает Светлана.

—    Хорошо, — с удовольствием говорит раненый. — Ут-ром-то уж я не помру! Сводки не передавали еще?

—    Нет.

Раненый задумчиво поджимает губы.

—    Что там со вторым фронтом, интересно бы знать?! Что они там, мамаша, со вторым фронтом тянут?!

Тишина.

Светлана медленно обходит палату, поднимает шторы на окнах.

Серый, без солнца, рассвет.

Светлана гасит ночник, садится к столу, раскрывает книгу записей дежурств, вытаскивает из кармашка халата самопишущую ручку. Подумав и что-то пошептав про себя, Светлана склоняется над книгой записей, и в эту секунду начинается воздушный налет.

Он начинается внезапно — не было слышно ни гудения самолетов, ни встревоженных криков «Воздух!», ни торопливой беготни. В предрассветной пепельной тишине раздается вдруг режущий сердце, все нарастающий свист и удар, гулкий и грозный удар, от которого сотрясается земля, сыплются, дребезжат стекла, срываются с мест, как на море в шторм, больничные топчаны и весь дом «На семи ветрах» как бы приседает, крякнув, на корточки.

И только теперь со двора кто-то кричит запоздало:

—    Воздух!!!

И уже нет (и кажется, что и не было никогда) покоя, тишины, утра, строгого больничного порядка — раненые, ничего не соображая спросонья, вскакивают со своих коек, грохочут костылями, бегут, волоча за собой простыни и бинты, спотыкаются, падают, продираются к окнам и к двери, залезают под койки, а те, что не могут подняться, вопят, выкатив остекленевшие глаза:

—    А-а-а!!!

—    Братцы, пропадаем! Что ж это, братцы?!

—    Пропадаем, а-а-а!

Пожилой раненый с забинтованной головой — тот, что интересовался вторым фронтом, — безуспешно пытается утихомирить соседей:

—    Да будет вам, будет! Да что вы, ребята, в самом-то деле?!

Но никто его не слушает.

Глухой раскат взрыва.

Молоденький худенький врач по прозвищу Шурик-заика и несколько сестер с насмерть перепуганными лицами вбегают в палату.

—    Товарищи, успокойтесь!

—    Пропадаем, братцы...

—    А-а!!!

—    Пустите!!..

И тогда, вскинув руки, напрягая все силы своего голоса, Светлана звонко и отчаянно кричит:

—    Мужчины!!! Эх вы, мужчины! Ну, чего вы испугались, чего?! Фриц прилетел? Подумаешь!.. Да я смеюсь, я смеюсь над ним!..

Она произносит раздельно:

—    Ха-ха-ха! Да ведь он же косой, этот фриц! Ему же в нас нипочем не попасть! Ну, кого испугались?!..

Она подбегает к окну, высовывается, грозит в небо маленьким кулаком.

—    Дурак, дурак, косой, трус! Улетай, трус, пока не сбили! Улетай лучше, все равно не попадешь!

И все в палате невольно умолкают. И на искаженных болью и страхом лицах появляется неожиданно выражение самого откровенного любопытства, словно все ждут, послушается немецкий летчик Светлану или не послушается.

—    Улетай, косой! — повторяет Светлана.

Далекая пулеметная очередь, а затем гул самолета затихает, становится все глуше, замирает и растворяется в сером утреннем небе.

—    Улетел! — говорит кто-то негромко, с нервным удивленным смешком. — Улетел, братцы!

Несколько голосов отвечают на этот смешок:

—    Испугался...

—    Точно!..

—    Нет, ты скажи пожалуйста, улетел!..

Смешок. Потом еще смешок. И еще. И еще.

И вот уже буйный, неудержимый смех прокатывается из конца в конец по палате. И в этом смехе сливаются воедино и стыд, и неловкость, и радость, и гордое восхищение перед душевной стойкостью и силой веры.

Смеются раненые, и, смеясь, охая, они подбирают с пола бинты и простыни, разыскивают оброненные костыли, осторожно укладываются на койки.

И, точно ничего не случилось, Светлана улыбается и говорит спокойно и мягко:

—    С добрым утром, товарищи раненые! Сейчас будем мерить температуру!..

...Светлана, перекинув через плечо полотенце, устало поднимается по лестнице на второй этаж.

Снизу, с площадки, окликает ее синеглазая Муська:

—    Света, Света, ты куда?

—    Отдыхать.

—    Светочка, миленькая, выручай! — быстро и жалобно говорит Муська. — Женька Фатеева заболела. Вера с Шури-ком-заикой в перевязочной. Наталья Михайловна злится, кошмар! Светочка, миленькая, только на один часик, а? Только лоток мне подержишь... Ну, и вообще — поможешь... А, Светочка?

Операционная.

Ровный плоский свет подвешенного на тросе софита. Сверкающие и очень страшные в своей непонятности хирургические инструменты. Неподвижное тело раненого с запрокинутой головой на операционном столе.

Наталья Михайловна, в широком клеенчатом фартуке поверх халата, растопыривает руки, и Муська быстро и ловко натягивает ей на руки резиновые перчатки.

Ассистент мажет грудь раненого йодным тампоном.

Светлана стоит в стороне, держит лоток с инструментами.

Наталья Михайловна подходит к столу. Над марлевой маской строго смотрят зеленые, странно пустые глаза.

Муська, тяжело дыша, шепчет Светлане:

—    Красивый?

—    Кто? — не понимает Светлана.

Муська показывает глазами на раненого.

—    Это ж Сенечка... лейтенант... Я ж тебе вчера говорила... Это мой Сенечка!

Наталья Михайловна чуть отводит руку в перчатке назад, раскрывает ладонь.

—    Скальпель!

Муська берет скальпель с лотка, который держит Светлана, и, прихлопнув, кладет его на раскрытую ладонь Натальи Михайловны.

—    Внимание — пульс! Следите за пульсом!

Светлана внимательно смотрит, сдвигает брови. Лоток с инструментом слегка дрожит в ее руках.

—    Дешамп!

Муська передает Наталье Михайловне дешамп.

Раненый вскрикивает.

—    Потерпи!.. Спокойно!..

Ассистент монотонно считает:

—    Раз, два, три, четыре, пять...

Раненый, стиснув зубы, мычит.

Пауза.

—    Ну!..

Светлана оглядывается и с ужасом замечает, что Муськи рядом нет. Она сидит на табурете у стены и, как-то заваливаясь вниз, прижимает к носу пузырек с нашатырным спиртом. В белом лице — ни кровинки.

—    Кохер!

Светлана, окончательно растерявшись, хватает с лотка первый попавшийся инструмент, протягивает Наталье Михайловне.

—    Кохер, я сказала, мать вашу так!

С резким свистом пролетает через всю операционную отброшенный Натальей Михайловной инструмент, падает на бетонный пол, звенит, подпрыгивает.

Наталья Михайловна в бешенстве оборачивается, смотрит — в зеленых глазах неожиданно появляется подобие скупой улыбки — и, тыча резиновыми пальцами в инструменты, разложенные на лотке, Наталья Михайловна быстро говорит:

—    Кохер... дешамп... скальпель... кедгут... клемм, ножницы...

Она снова склоняется над столом и уже другим, повелительным тоном бросает через плечо:

—    Кохер!..

Светлана берет кохер и, подражая Муське, опускает его, прихлопывая, на раскрытую ладонь.

Наталья Михайловна кивает:

—    Да!.. Клемм!

Светлана подает клемм.

—    Пульс?

—    Норма.

В стеклянную банку, стоящую под операционным столом, с глухим стуком падает оплавленный, в крови и слизи, металлический осколок.

—    Начинка! — почти весело говорит Наталья Михайловна.

Светлана смотрит.

Руки в резиновых перчатках твердо держат лоток с инструментами.

Сконфуженная Муська поднимается, тихонько становится рядом со Светланой, бормочет:

—    Вот ерунда-то! Никогда со мной такого не было!

—    Кедгут! — командует Наталья Михайловна. — Еще кедгут, и — кто там есть, санитары, — готовьте следующего!..

Так продолжается весь день, весь вечер, всю ночь.

Санитары на носилках выносят из операционной неподвижное тело, накрытое простыней; Светлана мокрым бинтом вытирает заляпанный кровью клеенчатый фартук Натальи Михайловны; Муська щедро поливает спиртом инструменты в лотке; стучит педаль рукомойника, булькает вода в стерилизаторе.

А потом, после короткого, едва ли не секундного перерыва, опять начинается все сначала: неподвижное тело с запрокинутой головой на операционном столе, ровный свет софита, бесстрастный и монотонный голос Натальи Михайловны:

—    Скальпель... тампон... еще тампон...

Кровь. Крик.

В стеклянную банку под операционным столом падают оплавленные осколки.

—    Ножницы... шелк... Следующий!

И в какие-то мгновения Светлане начинает казаться, что это никогда не кончится, что этот бесстрастный, монотонный, чуть глуховатый голос будет звучать вечно:

—    Следующий!.. Следующий!.. Следующий!..

Раннее утро.

Тишина.

На крыльце дома стоят Наталья Михайловна, Светлана, Муська. Они стоят неподвижно, молча, уронив руки и полузакрыв глаза, будто спят.

Из палатки выходят Вера и Шурик-заика.

—    Здра-а-а-ствуйте! — нараспев говорит Шурик. — Вста-а-али уже?

Муська хмуро усмехается:

—    «Встали»! Еще не ложились! Пять минут назад последнюю операцию кончили!

Шурик удивленно моргает длинными, как у девушки, ресницами.

—    Что ж вы спать не идете?

—    Надо бы! — тихо, не открывая глаз, отвечает Наталья Михайловна. — Надо бы, Шурик. Но сил нет. Да и не уснуть сейчас все равно. Вот постоим, подышим... — Она нервно передергивает плечами. — Какое-то утро странное, правда? Тревожное. Как будто что-то случилось... Вам не кажется?!

Муська и Вера в недоумении переглядываются.

Их поражает, собственно, даже не столько сам вопрос Натальи Михайловны, сколько то, что она впервые за все время их совместной службы заговорила о чем-то, что не имеет прямого касательства к работе, проявила какое-то волнение, обнаружила какую-то слабость.

—    Что же могло случиться, Наталья Михайловна? — рассудительно отвечает Шурик.

—    Не знаю. Сама не пойму. Но что-то случилось... Слышите? — негромко вскрикивает Наталья Михайловна и вытягивает вперед руку. — Слышите?..

И все, невольно заразившись ее беспокойством, тревожно прислушиваются.

—    Ничего не слышу! — говорит Муська. — Сводку, может, передают?

—    Да как же вы не слышите?! — сердится Наталья Михайловна. — Вот, опять...

—    Что?

—    Капает... Слышите?

—    Где?

—    Не знаю.

Шурик-заика подозрительно смотрит на Веру.

—    А это не в перевязочной, товарищ Смирнова? Вы хорошо все проверили, ко-о-огда уходили?..

Вера обиженно надувает губы.

—    Пожалуйста, я могу еще раз проверить, пожалуйста!..

Вера сбегает с крыльца, направляется к палатке, откидывает полог входа.

Все молча ждут.

Вера собирается уже нырнуть в палатку, но останавливается, почему-то озирается, потом подходит к старой березе и, обернувшись, машет рукой стоящим на крыльце:

—    Идите... Идите скорее сюда! Все идите!..

В стволе березы, пробив глубоко кору и врезавшись в самую сердцевину, торчит осколок — угодил, наверное, во время вчерашней бомбежки.

А кто-то из санитаров (или, может быть, из раненых) догадался и положил на землю, наподобие котелка, старую солдатскую каску. И березовый сок, вытекая из раны в стволе, то глухо, то звонко медленно капает на дно каски.

Наталья Михайловна, с заблестевшими глазами, каким-то

незнакомым, очень женским движением поправляет волосы, касается пальцами содранной коры.

— Так вот что случилось! — тихо говорит она. — Действительно, Шурик, ничего особенного! Ничего особенного не случилось, просто — весна!..

И, окончательно повергая Муську и Веру в трепет изумления, она произносит зазвеневшим голосом:

Мне грустно и легко.

Печаль моя светла,

Печаль моя полна разлукою с тобою!

Тишина.

В молчании, виновато и растерянно улыбаясь, стоят люди перед раненым деревом.

Капает сок в солдатскую каску: кап-кап-кап!..

На дороге, за забором, безмятежно насвистывает неведомая пичуга.

Ветер гонит по небу подкрашенные в розовое легкие утренние облака, и в разрыве этих облаков отчетливо виден похожий на журавлиный клин строй идущих на восток немецких бомбардировщиков.

—    Летят! — горько усмехается Шурик. — Летят! Журавли!

На крыльцо дома, в белом халате, туго обтягивающем квадратные плечи, быстро выходит комиссар госпиталя Дронов, говорит, не здороваясь:

—    Товарищи, вот что — срочная эвакуация... В полчаса всем быть готовыми!..

Он кривится, встряхивает головой и обращается к Наталье Михайловне подчеркнуто деловым тоном:

—    Пойдемте, Наталья Михайловна!

Наталья Михайловна и Дронов торопливо уходят в дом. Хлопает дверь.

—    И откуда у него сила такая? — тоскливо спрашивает Муська. — Прет, и прет, и прет! Неужто он и вправду сильнее всех?

Ей никто не отвечает.

—    Что ж, пошли, девочки, собираться! — хмурится Вера.

—    Пошли, Света!

—    Пошли! — говорит, не двигаясь, Светлана.

Свистит на дороге птица.

Капает березовый сок в солдатскую каску: кап... кап... кап!..

Глава четвертая

Диктор по радио говорит:

—    Вчера, четвертого мая, на энском направлении наши войска продолжали вести тяжелые оборонительные бои с превосходящими силами противника, сосредоточившего на этом участке фронта...

Голос диктора заглушает грохот близкого боя.

Это не воздушный налет и не ставшее почти привычным громыхание дальнобойных орудий — это где-то совсем рядом (на дороге или даже, может быть, во дворе) строчат автоматные очереди, тявкает и захлебывается пулемет, рвутся с шипением гранаты и мины.

...Сквозь узкое оконце, забранное решеткой, едва проникает в подвал дома «На семи ветрах» слабый свет дня и тянет желтым едким пороховым дымом.

Здесь помещалась когда-то котельная. А потом здесь стояли печатные станки и хранились рулоны типографской бумаги. А потом здесь был вещевой склад госпиталя.

И все эти многообразные формы подвального бытия, точно геологические эпохи, оставили тут свои следы: огромный проржавленный бак для воды с замотанным тряпкой краном, несколько рулонов бумаги и рассыпанный типографский набор, продранные халаты, стопки марлевых салфеток и тяжелые тюки с бельем.

Светлана неподвижно сидит в углу, привалившись спиной к стене, откинув назад голову. Правой рукой она зачем-то стягивает у горла халат, а в левой, бессильно опущенной, зажат маленький «вальтер» — прощальный подарок Суздалева.

—    Эгей, гражданочка!..

Светлана не откликается.

Громыхают сапоги по каменным ступенькам лестницы, распахивается тугая дверь, и несколько военных — шумных, жарких, возбужденных недавним боем, в пропотевших и выцветших гимнастерках, с темными от усталости и копоти лицами — вваливаются в подвал. Командир роты, старший лейтенант Васильев — крутолобый, с седеющей на висках головой, припадая на больную ногу в разрезанном сверху донизу сапоге, — подходит к оконцу, одобрительно ворчит и, обернувшись, кивает Светлане:

—    Собирайтесь! Как стемнеет, мы отправим связного. Пойдете с ним!

—    Куда? — безучастно и вяло спрашивает Светлана.

—    В штаб дивизии. А там уж разберетесь...

—    Хорошо! — все так же вяло, не двигаясь, соглашается Светлана.

Во дворе, прошелестев, разрывается мина. Комья земли и всяческой дряни вперемешку с кирпичной пылью сыплются сквозь оконце на каменный пол.

Васильев хлопает по плечу стоящего рядом темноглазого красавца.

—    Где Репьев?

—    Наверху, товарищ ротный!

—    Скажи ему, Мамакаев, пусть готовится — скоро пойдет. И передай комвзводам, чтоб стягивали людей к дому — будем занимать оборону.

—    Слушаю, товарищ старший лейтенант! — Мамакаев убегает.

Светлана с внезапным интересом поднимает глаза на Васильева.

—    Вы тут останетесь?

—    Именно!

Светлана улыбается, всплескивает руками, встает.

—    Ой, ну тогда зечем же мне уходить?! Тогда и я останусь!..

—    Нет, вы уйдете! — спокойно говорит Васильев.

—    Нет, я останусь! — не менее спокойно и даже строптиво возражает Светлана. — Здесь у меня имущество, товарищ старший лейтенант! И гражданское и военное — госпитальное. Я его с последней машиной вывезти должна была, а машину разбомбили...

Васильев со злостью перебивает Светлану:

—    Да поймите же вы, черт побери, не могу я вам позволить тут оставаться! Человек вы мне неизвестный, возиться мне с вами некогда...

—    Разрешите, товарищ ротный?! — раздается неожиданно чей-то голос.

—    Ну?

Худенький кривоногий солдатик с удивительно добрым курносым лицом — тот самый почтальон Гаркуша, что приносил когда-то письма в редакцию, — шагнув вперед, к свету, очень внимательно разглядывает Светлану, цокает языком:

—    Ай-ай-ай! Слушай, да я ж тебя знаю, тут в доме у вас газета стояла, точно?! Газета «Вперед»! Я письма приносил, и вроде мы видались... Могло это быть?

—    Могло! — подтверждает Светлана и вдруг, просияв, порывисто обнимает и целует Гаркушу. — Да-да... И я вас теперь узнала, да!

—    Ну, точно! — смущенно и обрадованно говорит Гарку-ша и оборачивается к Васильеву: — Знаю я ее, товарищ старший лейтенант! Гляжу — определенно личность знакомая. В газете она работала, знаю я ее.

—    И еще в госпитале! — не удержавшись, добавляет Светлана. — Потом, после газеты...

—    В госпитале?!

Васильев, охая и потирая раненую ногу, критически оглядывает Светлану.

—    Ну а санинструктором, например, сможете?

Светлана пожимает плечами.

—    Сможет, сможет! — покровительственно свидетельствует Гаркуша. — Знаю я ее, товарищ старший лейтенант!..

Молчание.

—    Ладно, оставайтесь, будете санинструктором! — машет наконец рукой Васильев и криво усмехается: — Пополнение, да! С бору по сосенке! И писаря у меня, и почтальоны, и деды, и внуки!.. А теперь еще вы... Вас как зовут?

—    Светлана.

Помолчав, Васильев говорит строго, понизив голос:

—    Попрошу, санинструктор Светлана, учесть... тут сейчас передний край... самый передний! А народ в роте — я уже сказал — разный... Так что, товарищ санинструктор, насчет всякого такого прочего, — он прищелкивает пальцами, — чтобы ни-ни! Вам понятно?

Светлана с совершенно искренним недоумением качает головой.

—    Нет, товарищ старший лейтенант, нет, непонятно! Что вы имеете в виду?

Васильев подозрительно смотрит на Светлану: притворяется или нет?! Но глаза у Светланы в эту минуту такие честные и ясные, такое искреннее и откровенное непонимание написано на ее лице, что Васильев, даже смутившись, неопределенно хмыкает:

—    Дисциплина, санинструктор, дисциплина, вот что!

Он отворачивается от Светланы, спотыкающимися шагами, опираясь на палку, обходит подвал, к чему-то прислушивается, одобрительно сдвигает брови.

—    А квартира-то подходящая! Прочная квартира!..

Он стукает кулаком по стене, решительно говорит:

—    Тут мой КП будет!

И, снова охнув, он садится, вытягивает ногу и уже дружески, как своей, улыбается Светлане.

—    Ну-ка, дочка, взгляни, пожалуйста, что у меня с ногой.

Так в первых числах мая, измотанное непрерывными боями и потерями, занимает оборону в доме «На семи ветрах» подразделение, которым командует старший лейтенант Васильев.

И снова за каких-нибудь два-три часа неузнаваемо преображается этот многострадальный дом, превращенный теперь в военную крепость и уже именуемый в сводках и донесениях не домом, а стратегическим пунктом...

Подвал, переоборудованный в КП.

Усатый старшина Гречко, исполняющий по совместительству обязанности ротного писаря, протягивает Васильеву ведомость на довольствие и коротко рапортует:

—    Товарищ старший лейтенант! Из личного состава роты на сегодняшний день имеется в наличии ровно тридцать пять человек! — И после паузы добавляет: — И еще один — санинструктор!..

А в помещении сберкассы и почты неторопливо и деловито хозяйничают пулеметчики — бывший почтальон Гар-куша со своим вторым номером, молчаливым и по-крестьянски степенным и основательным Огольцовым. Они притаскивают воду в брезентовых ведрах, сдвигают в один ряд патронные ящики, устанавливают в окне пулемет, маскируя его какими-то веточками, потом заваливают окно мешками с песком, оставляя только узкую смотровую щель, и еще, для верности, подпирают все это сооружение сзади несгораемым сейфом.

—    Вы только, пожалуйста, не попортите его, — просит Светлана. — Там деньги!

—    Ну? — с загоревшими глазами оборачивается Огольцов. — И много?..

Гаркуша смеется.

—    А тебе сколько надо?

—    Пять тыщ! — немедленно отвечает Огольцов.

Гаркуша подмигивает Светлане, как бы приглашая ее

вместе повеселиться.

—    А зачем тебе, Огольцов, пять тыщ?

—    А я бы их мамане послал, старушке! На фронте какие ж заработки! Налево не постреляешь! Послал бы я мамане деньги, а уж ей бы за пять-то тысяч аппарат бы сладили!..

—    Какой еще такой аппарат?

—    А чтоб самогон гнать! — доверчиво и охотно поясняет Огольцов. — Гнала бы себе старушка первачок и жила бы, горя не знала!..

И он уважительно поглаживает рукой свинцовые бока сейфа.

...А в зрительном зале, где тоже каждое окно превращено в бойницу и завалено мешками с песком, сидят на подостланных шинельках солдаты, вяло жуют хлеб, покуривают, дремлют.

Хмурый, большеголовый, с лицом, изрытым оспой, автоматчик Симагин, дожевывая хлеб и аккуратно собрав в ладонь крошки, ворчливо говорит:

—    Я свое дело исполняю, так?! А почему он свое дело не исполняет?

—    Не пройти никак! — вздыхает веснушчатый, с ясными мальчишескими глазами Мыльников. — Кругом дома заминировано, а со стороны дороги немец не пустит! Вот ежели Репьев доберется до штабдива, он им там скажет!..

Симагин, презрительно сплюнув, растягивается на шинели, закидывает руки за голову и, помолчав, упрямо говорит:

—    Репьев Репьевым, а я без супа воевать несогласный!

В стороне, у самой рампы, соорудив из патронных ящиков нечто вроде стола, сидит ополченец, парторг роты, лейтенант Славин, пишет письмо. Услышав последние слова Симагина, он поднимает голову и холодно произносит:

—    Я письмо пишу. В Ленинград. Отцу. Если он жив. Так, может, вы, товарищ Симагин, припйшете ему несколько слов насчет супа?!..

А на сцене, перед рисованным задником с маками и подсолнухами, широко расставив ноги и глубокомысленно склонив набок голову, стоит старшина Гречко, взволнованно и тяжко сопит.

Поднимается на сцену Мамакаев, становится рядом с Гречко.

—    Красота! А, Мамакаев?! — тихо говорит Гречко. — И все, главное, в точности — и маки, и хатка, и подсолнухи. Все в точности! Гляжу, понимаешь, и будто я дома!

За окном в потемневшее небо взлетает осветительная ракета. Сквозь щели в бойницах мертвенный голубоватый свет проникает в зал.

—    По местам!.. — негромко командует Славин.

Симагин злобно машет рукой.

—    И что ему не спится, фрицу чертову?! То утречком в семь начинал, а то...

Пулеметная очередь. Всхлипнув, разрывается мина. Взвизгивают пули, и тонкие струйки песка текут из распоротых мешков.

В зал, пригибаясь и размахивая санитарной сумкой, вбегает Светлана.

—    Здрасьте! Баб не хватало! — встречает ее Симагин.

—    Уйдите! — бешено дергает плечом Славин. — Что вам тут надо?

Пулеметная очередь.

—    Ничего, товарищ лейтенант, вы стреляйте, стреляйте! — мирно говорит Светлана, точно любезная хозяйка, разрешающая гостям курить. — Вы не обращайте на меня внимания, стреляйте!

Трескотня автоматов.

—    За дорогой следите! — кричит Славин. — Следите за дорогой!..

Длинная трассирующая очередь прошивает вечернюю темень.

Гулко стучит пулемет.

И вдруг — тишина.

—    Что это он? — даже пугается Гречко.

Тишина. Напряженная тишина.

А потом оттуда, из темноты, со стороны немецких траншей, доносится непонятное шипение, смех, музыка. Гитара и мандолина играют какой-то нехитрый, всем знакомый и тысячи раз слышанный, не имеющий названия вальсок, и вкрадчивый женский голос, усиленный репродуктором, произносит отчетливо, печально и нежно:

—    Ваня! Ванечка! Не стреляй! Не стреляй, миленький, брось! Весна, Ванечка, чуешь? Жить хочется, гулять хочется, любить хочется...

Молча, стиснув зубы, с потными от напряжения лицами, слушают солдаты.

Над немецкими траншеями, над ничьей землей, над притихшим домом «На семи ветрах» в синих сумерках разносится вкрадчивый шепот:

—    Кончай воевать, Ванечка, не губи жизнь молодую!..

Тихо-тихо звенят гитара и мандолина.

И тогда громко и презрительно засмеявшись, Светлана встает, снимает пилотку, потягивается, встряхивает головой — золотые, уже отросшие волосы рассыпаются по плечам.

—    Ты чего? — удивленно смотрит на нее Гречко.

И, смеясь все громче, нарочно привлекая к себе внимание, Светлана говорит:

—    Это ведь не женщина — это пластинка! Слышите, шипит даже?!..

Солдаты смущенно переглядываются.

Мамакаев, сверкнув глазами, восторженно скалится:

—    Женюсь на тебе, дочка! — Он с треском вгоняет в автомат запасный диск.

—    По фашистским гадам!..

Залп.

Трассирующие автоматные очереди прошивают вечернюю темень. Часто и гулко стучит пулемет.

—    Товарищ старший лейтенант! На сегодняшний день из личного состава роты имеется в наличии ровно семнадцать человек!..

—    Та-а-кс! — вздыхает Васильев.

Он лежит на нарах, укрытый до подбородка шинелью. Его трясет. Измученные болью глаза кажутся огромными на побелевшем и заострившемся лице.

—    Садись, старшина!

Гречко садится на краешек табурета, деликатно откашливается в кулак.

—    Не полегшало вам, товарищ ротный?

—    Полегшало! — усмехается Васильев. — Вовсе встать не могу!..

В подвале полумрак.

В топке котла на небольшом костре тонко поет, закипая, облупленный чайник. В углу, стараясь не шуметь, Светлана развешивает на веревке выстиранные бинты.

Лейтенант Славин стоит у зарешеченного оконца.

А на улице день, синее небо, удивительная, пугающая тишина. И даже слышно по временам, как трещат в пробившейся траве полевые кузнечики.

Васильев, морщась, приподнимается на локте.

—    Когда мы, старшина, отправляли связных?

—    Репьева, товарищ ротный, на прошлой неделе еще. А Ваню Макарова — третьего дня.

—    Значит, не прошли?

—    Выходит, что так!

Васильев откидывается на подушку.

—    Что делать будем, Денис Макарыч?! — снова спрашивает он, помолчав. — На сколько дней боеприпасов у нас?

—    Дня на три.

Славин резко оборачивается.

—    А мины ДЗ? Взрывчатка? Не разбазарили?

—    Зачем же? Имеются.

Васильев, поглядев на Светлану и царапая ногтем шинель, тихо говорит:

—    Что ж, три дня, стало быть, еще повоюем!

—    А потом? — приподнимается, задохнувшись, Гречко.

Васильев кривит рот в недоброй улыбке.

—    Сдаваться не будем! — Он яростно, в упор смотрит на Гречко. — А ты что, струсил?!

—    Нет, товарищ ротный, но... может... я думал...

—    Струсил! — как-то странно, нараспев произносит Васильев, медленно засовывает руку под подушку, вытаскивает пистолет, цедит сквозь зубы: — Струсил, старшина?

Славин заслоняет Гречко.

—    Владимир Петрович!

Молчание.

Васильев, уронив пистолет, рывком отворачивается к стене.

—    А знаете что, товарищ старший лейтенант, — вдруг громко говорит Светлана и выходит вперед. — Вы отправьте меня связной, а?! Я пройду, правда-правда! Я все дни как раз про это думаю! — Она улыбается. — Я знаю, как надо пройти. Я придумала. Сперва по траншее, а потом не через дорогу, а направо, к бане, там рыли чего-то, еще до войны, и там лаз... А дальше уж и совсем просто! Я пройду, хотите?

Молчание.

Васильев, повернув голову, долго смотрит на Светлану, ловит воздух запекшимися губами, тихо говорит:

—    Спасибо, дочка! Но только мы сутки еще подождем! Мало ли что может случиться!..

Скоро вечер.

Над немецкими траншеями стелются дымки походных кухонь.

—    Заправляется, гад, — ворчит Симагин и с отвращением принимается грызть черствый сухарь. — Чтой-то он нынче поздно!

Старшина Гречко вытаскивает карманные часы, постукивает пальцем по стеклу.

—    Пять часов, как в аптеке. В семь начинает, в пять на обед идет.

—    Ровно в пять? — интересуется Мыльников.

—    Без трех минут, — отвечает Гречко. — А ты собрался куда, Мыльников? В кино или, может, на танцы?

Мрачный бас из угла уточняет:

—    Он со своей Галей прошвырнуться желает...

Мыльников беззлобно машет рукой.

—    Да будет вам! Я почему про время спросил? Я все насчет Вани Макарова...

—    Макаров не придет! — резко перебивает Славин, опус-

кает на колени автомат, который он разбирал и чистил, говорит негромко, строго, спокойно: —- Он не придет. И нечего его больше ждать. Если б он сумел пройти хотя бы туда, мы б знали об этом!

—    Это точно! — подтверждает со вздохом Гречко.

Секунду помедлив, он достает замусоленный список личного состава и, послюнив чернильный карандаш, старательно рисует в списке против фамилии Макарова жирный крест.

—    Вот так!

И все, замолчав, отводят глаза и с какой-то ненужной поспешностью начинают заниматься ненужными делами: чистят и надраивают пустые котелки, зашивают безнадежно порванные и прожженные гимнастерки, перекладывают и пересчитывают патронные диски.

Светлана сидит на полу возле разбитого, с оборванной крышкой рояля и, наклонив голову, скручивает выстиранные и высушенные бинты, запихивает их в сумку.

Закатное солнце пламенно сверкает в разбитых стеклах окон, зажигает пунцовые маки и рыжие подсолнухи на писанном заднике, золотит склоненную голову Светланы.

Сидевший на приступочке в дверях Гаркуша вопросительно и тревожно обводит взглядом хмурые лица товарищей, чешет в затылке и, что-то надумав и загадочно ухмыльнувшись, быстро поднимается и уходит.

—    Мы-то все радовались, — с задумчивой протяжностью вдруг говорит Симагин. — Здорово, мол, в немецкое расположение вклинились! А выходит, что от всего нашего здоровья один аппендицит остался!..

Растерянные смешки.

Светлана быстро поднимает и снова опускает голову.

Славин долго молчит, горбится, постукивает себя по колену ребром ладони, потом говорит спокойно и медленно:

—    Вот что, друзья... Есть такая поговорка на Востоке: «Если враги принимают тебя за льва — рычи!» Положение у нас трудное, очень трудное. Мы, в сущности, окружены. Но немцы думают, что сидим мы тут прочно и основательно, что у нас и людей полным-полно, и вооружение хоть куда! И эту их ошибку мы должны использовать до... — Он умолкает на мгновение, подыскивая слово, шевелит пальцами и, не найдя этого слова, а может быть, не считая больше нужным что-либо скрывать, говорит жестко, просто, с немного грустной улыбкой: — До самой последней минуты и самого последнего патрона. И это, черт возьми, будет нашей с вами победой... Да! Вот и все, собственно, что я хотел вам сказать! Если у кого есть вопросы — пожалуйста!..

Молчание.

—    Нет вопросов?

Старшина Гречко, оправив гимнастерку, говорит вежливо, словно извиняясь:

—    Газет мы давно, товарищ парторг, не читали! Оттого и...

—    Это точно! — подтверждают разом несколько голосов.

Гречко разводит руками.

—    Ну и нервные тоже, конечно! Война!

Тоненький Мыльников задумчиво шмыгает носом:

—    От нервов, говорят, очень исключительно рыбий жир помогает!

Он произносит эти слова с такой наивной и комической важностью, они так неожиданны, эти слова, что (как ни старайся) просто невозможно удержаться от смеха.

—    Мыльников! — раздается озорной крик. — Эгей, Мыльников!

В дверях зала стоит Гаркуша. В руках у него пачка писем. Он хитро щурится, подбегает, пригнувшись, к Мыльникову, трясет у него перед носом большим голубым конвертом.

—    А ну, давай пляши, солдат. Галя твоя тебе письмо отписала! Пляши давай!

—    Будет врать! — и веря, и не веря, бормочет Мыльников.

—    Пляши, говорю!

Гаркуша легонько прихлопывает в ладоши.

—    Барыня, барыня, сударыня-барыня... Ай, жги, Мыльников, жги, говори!..

—    В чем дело, Гаркуша? — строго и в то же самое время с откровенным любопытством спрашивает Славин. — Что за письма у вас?

Гаркуша вытягивается.

—    Обнакновенные письма, товарищ лейтенант! С почты! Которые недоставленные, которые невостребованные. Гражданские, одним словом. С мирного еще времени, — поясняет он, мотнув головой. — Их там, на огневой, у нас сколько хошь!..

Мамакаев решительно тянет руку.

—    Ну-ка, дай почитать!

И еще следом тянутся несколько рук.

—    И мне!

—    И мне давай!

Гаркуша вопросительно смотрит на Славина.

—    Разрешите, товарищ лейтенант?

Славин неопределенно морщится.

—    Вообще-то, видите ли, чужие письма читать не полагается, но... — Он машет рукой. — Можно! Разрешаю!

Гаркуша, просияв, поднимает над головой раскрытую веером пачку конвертов.

—    Подходи по одному!

Он раздает письма, сыплет направо и налево прибаутками:

—    Пишет Мыльникову Галя, дорогая его краля!.. Держи, Мыльников!.. Мамакаев Джемалдин — город Нальчик, дом один... А вот письмо для старшины — агромадной ширины...

Он останавливается перед Симагиным.

—    Гражданин начальник, товарищ Симагин, вам какое письмо желательно будет? Голубое или розовое? Деловое или, извиняюсь, личное?

Симагин усмехается.

—    Ты мне лучше денежный перевод давай. И чтобы сумма поболе!

—    Пож-ж-жалуйста! — поет Гаркуша. — На сто тысяч перевод с получением через год! Бери, не жалко!..

Он подходит к Славину, смущенно улыбается.

—    Почитаете, может, товарищ лейтенант? Одно письмо у меня как раз и осталось! Хотите?!

И Славин тоже улыбается — виновато и смущенно, негромко говорит:

—    Ладно. Оставьте. Я посмотрю.

Гаркуша доверительно склоняется к плечу Славина.

—    А ежели, товарищ лейтенант, вам это не понравится, так я другое доставлю, вы только скажите!..

Тишина. Она прерывается лишь негромким бормотанием, вздохами, шуршанием бумаги.

Защитники дома «На семи ветрах» — истекающее кровью, изнуренное голодом подразделение — читают письма. Чужие письма. Шевелятся обветренные, потрескавшиеся губы, беззвучно произнося слова, обожженные пальцы медленно движутся по строчкам, то мрачнеют, то смеются воспаленные от бессонницы и дыма глаза. Пронзительным майским вечером, в двухстах метрах от немецких траншей, зажав автоматы в коленях, солдаты читают мирные письма.

Лейтенант Славин хмыкает:

—    Вот так задачу мне задали! Продавать Буренку или себе оставить? Прямо и не знаю, что посоветовать!..

И немедленно, подхватывая эту игру, откликается Мыльников:

—    А мне пишут, что Анюта, внучка моя, двоих родила.

Девочку и мальчика. Мальчика в честь меня Игнашей хотят назвать!..

—    Ты что за письмо мне дал?! — гневно наступает старшина Гречко на Гаркушу. — Нет, ты что за письмо, бисов сын, мне подсунул? Всем людям письма как письма, а мне...

Он читает вслух, запинаясь на каждом слове:

—    «Уважаемый коллега! Вы слишком снисходительны к Дженкинсу, полагая, что его концепция ошибочна только в вопросе об эволюции родовой миграции».

Хохот.

Симагин мрачным басом сообщает:

—    А у нас, на тринадцатой-бис, вдвое добыча повысилась. Всем премии дали. Меня лично путевкой в Ялту премировали!..

Кто-то мечтательно вздыхает:

—    Я был в Ялте. В Ялте хорошо!..

И снова тишина.

Солдаты читают письма. Это не смятые, без марок, военные треугольники со штемпелями полевой почты, написанные наспех на клочках случайной бумаги, — это настоящие письма, в плотных конвертах, с марками, солидные довоенные письма, написанные подробно, неторопливо и обстоятельно.

—    Женюсь! — гортанно вскрикивает Мамакаев, поглощенный доставшимся ему письмом. — Честное слово, женюсь на ней!

—    Это на ком же? А? Джемалдин? — интересуется Гаркуша.

—    На ней! — бушует Мамакаев. — На ней, что письмо мне прислала!

Он встает.

—    Слушайте!..

Щелкает выстрел. Сыплется штукатурка, летят стекла, дымится в лучах закатного солнца кирпичная пыль.

Но Мамакаев только отмахивается.

—    Заткнись, глупец!.. Слушайте все, что она мне пишет!.. — Он держит письмо в вытянутой руке и, сверкая глазами, напружинив скулы, очень громко и не очень внятно читает: — «Любимый мой, единственный! По ночам, когда нет сна, я лежу и думаю о тебе. Помнишь, у Лермонтова: «За все, за все тебя благодарю я...»

Светлана, вздрогнув, поднимает голову.

В глазах у нее недоумение и испуг.

Мамакаев читает:

—    «...Ах, как это верно! Вот и я за все тебя благодарю:

и за то, что ты живешь на земле, и за то, что ты меня полюбил, и за то, что ты сделал так, что я тебя полюбила, и за нашу встречу, и даже за нашу разлуку»...

—    За что, за что? — недослышав, спрашивает Гаркуша.

—    За нашу разлуку...

—    Вы читайте помедленнее, Мамакаев! — просит Славин.

Мамакаев стучит себя кулаком в грудь.

—    Я не могу медленнее! Меня слезы душат!..

Оглядевшись, он решительным жестом протягивает письмо Светлане:

—    Читай, дочка, у тебя лучше получится! Читай им, пускай все слышат, как она меня любит!

Светлана берет письмо, пробегает глазами неровные карандашные строчки, глухо, без слез, всхлипывает.

Все смотрят на нее.

—    Читайте, товарищ санинструктор! — говорит Славин. — Читайте, пожалуйста.

—    Читай, — горделиво приосанившись, требует Мамакаев.

Светлана читает:

—    «Скоро я приеду к тебе. Это будет в девять вечера — я выучила наизусть расписание. Ты не встречай меня, я хочу сама найти твой дом. Я выйду с вокзальной площади на Малую Садовую, остановлюсь на минутку возле аптеки, прочту смешное объявление — ты мне о нем рассказывал: «Во избежание гриппа не чихайте друг на друга» — и нарочно буду очень долго и громко смеяться...»

Светлана опускает письмо, прикрывает глаза ресницами.

—    Читай, читай!.. — говорит Мамакаев.

—    Читай, сестрица! — просит Мыльников.

Светлана, тряхнув головой, читает:

—    «...А потом — через мост, по линии автобуса до самого конца, до поселка УПЗ, Слободской улицы и твоего дома. А потом, — боже мой, у меня даже сейчас бьется сердце, когда я пишу об этом, — потом я подойду к твоей двери и позвоню, как ты учил меня: три коротких звонка и один длинный, три коротких и длинный, и войду, и скажу: «Здравствуй, мой любимый, мой единственный, я приехала к тебе, нам теперь не страшна никакая беда!..»

Вспыхивает осветительная ракета.

И почти сразу же, следом, гулкий удар взрыва сотрясает дом, и на мгновение от взорванной земли, вставшей стеной перед окнами, в зале становится темно.

—    По местам! — командует Славин. — Следить за дорогой!..

Убегает Гаркуша.

Треск вгоняемых в автоматы патронных дисков, хлопки одиночных выстрелов, захлебывающееся тиканье пулеметов.

Мамакаев, припав к автоматному ложу, кричит Светлане:

—    А ты читай, дочка! Читай, я злее буду!..

Грохот взрыва.

—    Там ничего нет больше! — говорит Светлана.

—    Неправда! Есть, читай!

—    Читайте, товарищ санинструктор! — почти приказывает Славин.

Тарахтит пулемет. Ему поддакивают автоматы. Рвутся мины, гудят и раскачиваются телеграфные столбы с мотками оборванной, спутанной проволоки.

И, освещаемая минометными вспышками, громко, чтобы грохот боя не заглушил ее слов, делая вид, что она читает письмо, Светлана говорит:

—    А если мы не встретимся, ты не тревожься, я дождусь тебя! И моя любовь, моя верность, моя надежда будут всюду с тобой — ив походе, и на привале, и в бою! Я дождусь тебя, любимый, сколько бы ни длилась разлука, и уже не я, а ты приедешь и позвонишь — три коротких звонка и один длинный, и войдешь, и скажешь: «Здравствуй, вот я и вернулся, как хорошо, что ты дождалась меня!..»

—    За дорогой, за дорогой следите! — кричит Славин.

Гремит бой.

В разбитом зеркале, укрепленном наклонно на зарешеченном подвальном оконце, отражается фигура молоденького солдатика в сапогах, в ушитой в плечах шинели, подпоясанной брезентовым ремнем, в лихой не по размеру пилотке, из-под которой выбиваются на лоб светлые волосы.

Это Светлана.

Она с интересом разглядывает свое отражение, делает строгое, неприступное лицо, сурово сдвигает брови и тут же, не выдержав, показывает себе язык.

И все, кто находится в эту минуту в подвале, молча наблюдают за ней.

Светлана, поправив пилотку, оборачивается. Она видит устремленные на нее тревожно-вопросительные взгляды и спокойно, может быть чуть-чуть слишком спокойно, говорит:

— Я готова! Пожалуйста!

Славин, нагрев сургуч на фитиле, вставленном в гильзу, запечатывает лежащий на столе толстый пакет, заклеивает его сургучом и отдает Светлане.

—    Командующему дивизией — генералу Дидько, в собственные руки.

—    А про что тут написано? — наивно интересуется Светлана.

Васильев усмехается:

—    Про все! И про тебя тоже!

Он протягивает Светлане горячую исхудавшую руку.

—    Ну, в добрый час, дочка, прощай!

—    До свидания, товарищ старший лейтенант!

—    И запомни, — говорит Васильев, не выпуская Светланину руку. — Если ты пройдешь...

—    Я пройду!

—    Если ты пройдешь, — повышает голос Васильев, — то не возвращайся. Останешься у Дидько! — И, предупреждая возражение Светланы, он строго грозит пальцем: — Это приказ! Понятно?

—    Понятно, товарищ старший лейтенант!

—    Ну, еще раз прощай, санинструктор! — говорит Васильев и отпускает наконец руку Светланы. — Иди! До выхода из траншеи тебя Гаркуша проводит. Не пугайся, кстати, если мы тут, чтоб фрица отвлечь, небольшой шурум-бурум устроим! — Он устало прикрывает глаза: — Иди!

И когда Светлана, молча попрощавшись со всеми, в сопровождении Гаркуши выходит из подвала, он, ткнувшись головой в подушку, произносит глухо и страстно:

—    Пусть она пройдет! Господи! Пусть она пройдет!

Светлана, Гаркуша и Гречко стоят в сенях, у двери на

улицу.

Сумерки. Тишина.

—    Можно идти? — шепотом спрашивает Гаркуша.

—    Обожди!

Гречко сует Светлане в карман шинели пачку смятых фронтовых треугольников.

—    Ребята просили — передашь там, на почте... И еще...

—    Конфеты! — удивляется Светлана.

—    Леденцы, — смущенно объясняет Гречко. — Погрызешь, если что!

И снова наступает молчание.

—    Интересно, — задумчиво говорит Светлана и осторожно похлопывает себя ладонью по груди, где под шинелью и гимнастеркой спрятан запечатанный сургучной печатью пакет. — Интересно, что они там могли про меня написать, как вы думаете?

—    Лишнего не написали, не беспокойся! — неопределенно отвечает Гречко.

Тишина. Поскрипывает в проржавленных петлях дверь.

Светлана зябко подергивает плечами.

—    А сколько времени осталось еще? Минуты три еще есть?

—    Пять минут!

—    Ой, ну тогда я сейчас!.. Тогда погодите, сейчас я вернусь!

И, прежде чем Гречко с Гаркушей успевают что-нибудь сообразить, Светлана, нашарив в темноте перила, бегом устремляется по лестнице на второй этаж.

—    Пропадешь! — доносится снизу. — Эй, пропадешь! Слышишь?

Но Светлана уже наверху.

Она толкает дверь и входит в знакомый коридор.

Он все такой же — темный, длинный, неуютный. И все так же настежь распахнуты двери в комнаты, но теперь за этими дверьми — провал, пустота, лохмотья скрученного взрывом железа, обнаженные стропила с повисшими на них тряпками, бумагой, кусками ободранной штукатурки.

А комната Игоря цела, только выбито, вырвано «с мясом» окно и сквозь дыру в потолке безмятежно смотрит вечернее небо с хлопьями облаков и далекими звездами.

Светлана, пригорюнившись, подперев щеку ладонью, стоит на пороге.

Тихо-тихо шуршит ветер разбросанной по полу бумагой.

Светлана слушает, смотрит, осторожно делает несколько шагов вперед, останавливается возле книжной полки и вдруг, улыбнувшись, говорит вслух:

—    Я хотела что-нибудь взять на память, но я ничего не возьму, потому что я вернусь. До свидания!

И, покивав по очереди книжной полке, письменному столу, кровати, альпинистскому снаряжению, она возвращается в коридор, выходит на лестничную площадку и скатывается, громыхнув сапогами, по лестнице вниз.

Гречко и Гаркуша в ожидании Светланы, присев на корточки, курят, зыбкий красноватый огонек, прячась в ладонях, переходит от одного к другому.

—    Ну, вот и все! — говорит Светлана. — Пора?

Гречко в последний раз щелкает крышкой карманных

часов.

—    Теперь пора!..

И, точно в ответ на его слова, по соседству, в помещении сберкассы и почты, хриплым лаем заходится пулемет.

—    Пошли! — отчаянно выкрикивает Гречко, и две тени,

метнувшись в полуоткрытую дверь навстречу огню и ветру, мгновенно пропадают в вечерних сумерках...

Бой продолжается всю ночь.

Перед рассветом он ненадолго стихает, а с восходом солнца, в семь утра, как всегда, возобновляется с прежней силой.

Ухает и дрожит земля.

Захлебывается пулемет.

—    Ленту! — хрипло кричит Гаркуша. — Ленту, Митя, давай...

И снова припадает к пулемету. И над его головой, не тронутая ни гарью, ни копотью, сияет на дверце несгораемого сейфа медная дощечка с надписью: «Страховое общество «Россия».

Гремит бой.

Текут из распоротых мешков тонкие струйки песка.

Плача, посылая пулю за пулей, лихорадочно твердит Мамакаев:

—    За нашу дочку сто подлецов положу!.. Тысячу подлецов положу, сволочи!.. Тысячу подлецов положу!..

В зал, пригибаясь, весь в саже, в бурой кирпичной пыли, вбегает Гаркуша, взмахивает руками.

—    Ленты кончились... Все!

Он плюхается на шинель возле Мамакаева, хватает чей-то пустой автомат.

—    Дай патрончика, Джемалдин!

—    Убью! — скрипит зубами Мамакаев. — Не смей со мной рядом лежать, убью!..

—    Я же невиноватый! — морщится, точно от боли, Гаркуша. — Я в траншее оставался, как ротный велел. А она ушла, все честь честью. А тут и началось... Я потом гляжу на дорогу — одни воронки!..

Грохот взрыва.

Бесшумно и медленно, как во сне, как песок в песочных часах, оплывает, оседает стена и, качнувшись, обрушивается в пустоту.

Дымится кирпичная пыль.

Гречко поднимается во весь рост, обеими руками обхватывает живот, и черные пальцы сразу становятся красными.

Но на лице Гречко — ни испуга, ни боли, одно лишь изумление.

—    Вот это уж зря! — говорит Гречко. — Совсем это зря!

Не пригибаясь и не таясь, вскинув голову, будто прислушиваясь к чему-то, что слышно теперь ему одному, он проходит чугунными шагами через весь зал, поднимается

на сцену и тяжело падает, цепляясь руками за писанный маслом задник.

—    Зря! — шепчет он деревенеющими губами.

Трещат автоматные очереди.

Гречко неподвижно лежит на холщовом заднике, и вокруг него, ставшие вдруг живыми, весело пылают яркокрасные маки и золотые подсолнухи, освещенные дымным утренним солнцем...

—    Товарищ старший лейтенант! — докладывает Гарку-ша. — На сегодняшнее число из личного состава роты имеется в наличии девять человек!..

Васильев берет список, проглядывает его, покачивает головой.

—    Вот не знаю, товарищ ротный, — доверительно, понизив голос, говорит Гаркуша, — как санинструктора числить? Пропавшей без вести или как?

—    Не зови ты меня «ротный»! — огрызается Васильев. — Какой я теперь, к чертовой бабушке, ротный?!

Он тщательно складывает список пополам, потом еще раз и еще раз, пока в руках у него не остается маленький бумажный квадратик.

Здесь, в подвале, находятся сейчас все уцелевшие защитники дома «На семи ветрах», весь личный состав бывшего подразделения, кроме лейтенанта Славина и Мыльникова.

За оконцем тяжкая тишина, глухая ночь. Но никто не спит.

Единственная, набранная из последних остатков цигарка переходит по цепочке из рук в руки, и пока один курит, другие деликатно отворачиваются, облизывают языком шершавые губы и глотают слюну.

Отворяется дверь — тяжело дыша, в накинутых на плечи маскхалатах, вваливаются Славин и Мыльников. Задрожав, мечется из стороны в сторону пламя коптилок, пляшут по стенам и потолку тени; и все глаза испытующе, но без особого, впрочем, интереса обращаются на вошедших.

—    Товарищ старший лейтенант! Разрешите...

—    Ну-ну? — нетерпеливо перебивает Васильев. — Что там?

—    Не пройти!

—    Никак не пройти?

—    Никак не пройти.

Васильев сжимает в кулаке бумажный квадратик и, рас-жав пальцы, роняет его на каменный пол. Потом он снимает часы, кладет их перед собой на табурет и, неожиданно оживившись, почти весело говорит:

—    Значит, товарищи, решено? Устроим фрицу напоследок детский утренник с фейерверком и танцами!

—    А что ж! — ухмыляется Симагин. — Помирать, так с музыкой!..

—    Подождем помирать! — сердито говорит Славин.

—    До семи подождем! — соглашается Симагин.

Тишина.

Покряхтев, Васильев осторожно приподнимается, спускает ноги на пол.

—    Вы куда?

—    Встать хочу.

Славин из темноты вяло советует:

—    Не надо, Владимир Петрович, хуже будет.

Васильев усмехается:

—    Хуже не будет!

Закусив губы, тяжело опираясь, он встает, мучительно улыбается. Кажется, что он вот-вот упадет. Но он не падает. И даже делает несколько шагов. И останавливается. И улыбается.

И в это мгновение отворяется дверь — и входит Светлана.

Она босиком, разорванная шинель заляпана кровью и грязью, волосы торчат во все стороны, за плечами болтается чем-то туго набитый и тоже заляпанный грязью вещевой мешок.

—    Товарищ старший лейтенант! — звонко говорит Свет¹ лана и очень браво прикладывает руку к непокрытой голове. — Санинструктор Ивашова явилась!..

Васильев смотрит на нее... и падает.

Он падает ничком прямо к ее ногам, и Светлана, охнув, бросается к нему, становится на колени, расстегивает гимнастерку, прислонив ухо к его груди, слушает, бьется ли сердце, одобрительно хмыкает и, подняв голову, начинает деловито и спокойно, как ни в чем не бывало, распоряжаться:

—    Ребята, быстренько поднимете его и положите на койку... И свету, свету побольше! Весь свет, какой есть, давайте сюда!..

Васильев лежит с мокрой тряпкой на лбу, устало и умиротворенно вздыхает. Рядом с ним на койке сидят Светлана и Славин.

За оконцем неохотно и неотвратимо светает. Тянет предутренним холодком. И уже свистит какая-то ранняя птица, безмятежно попрыгивая по колючей проволоке.

Смутно плещется и звенит вода — это у бака над деревянной бадьей, сливая друг другу на руки, старательно и степенно умываются солдаты, фыркают, приглаживают мокрые волосы, надевают чистые белые рубахи из госпитальных запасов.

—    Он так и сказал? — тихо спрашивает Васильев. — Не могу, мол, дать сейчас ни одного человека?

—    Ага! — кивает Светлана. — Так и сказал. И еще он сказал: передайте, сказал он, старшему лейтенанту Васильеву, что я им горжусь!

—    Спасибо!

—    А еще он велел нам держаться! Продержитесь, говорит, хоть сутки! А потом...

С торжествующей и загадочной улыбкой Светлана развязывает вещевой мешок, достает большую, украшенную гербом шкатулку, бережно открывает ее и протягивает Васильеву.

—    Вот что он прислал!

В шкатулке на сафьяновом дне лежат наградные листы и несколько коробочек с орденами.

—    Это нам? — со странным смешком осведомляется Славин.

—    Вам!

—    Мда-а! — цедит Васильев и, покачав шкатулку на ладони, точно проверяя ее вес, равнодушно откладывает ее в сторону, облизывая языком губы.

—    Покурить бы!

—    Ой, Владимир Петрович, я ж забыла совсем! — громко вскрикивает Светлана.

И все невольно оборачиваются.

Светлана снова запускает руку в вещевой мешок и достает нераспечатанную пачку папирос «Казбек».

—    «Казбек», — восторженно шепчет Мамакаев и закатывает глаза. — Женюсь на тебе, дочка.

Славин ногтем распечатывает пачку, нюхает ее зачем-то, берет себе одну папиросу и передает пачку дальше.

И все осторожно берут из пачки по одной папиросе, закуривают неторопливо, с достоинством, едва касаясь губами мундштуков.

—    Ах, хорошо! — с наслаждением выдыхает дым Васильев, откинув голову на подушку. — Откуда такая роскошь?

Светлана пожимает плечами.

— Украла, товарищ старший лейтенант!

—    Что-что?! — поперхнувшись, кашляет и задыхается Васильев. — Украла? Где? У кого?

—    У генерала! — нимало не смущаясь, с некоторой даже гордостью объясняет Светлана. — У него папирос много. Пачек десять, наверное. Я одну в шинель и сунула, когда его к телефону позвали!..

—    Правильно сделала! — веско говорит Симагин и, затянувшись еще раз и загасив папиросу, возвращается назад, к баку, кивает Огольцову: — Лей, Митя!..

...Звенит вода.

Фыркает и отдувается Симагин.

Васильев пристально, улыбаясь одними глазами, смотрит на довольную Светлану, качает головой.

—    Ах, дочка, дочка! Как же это ты генерала обчистила?! Ну а спрашивал он у тебя про что-нибудь?

—    Спрашивал. Сколько коммунистов у нас, спрашивал.

—    А ты что сказала?

Светлана поджимает под себя босые ноги.

—    Соврала. Сказала, что все.

Славин, улыбнувшись, говорит негромко и твердо:

—    А вы не соврали. Нет. Все правильно — здесь все коммунисты!

Тишина.

На немецкой стороне, совсем рядом, запищало и забормотало радио.

Васильев с тревогой бросает взгляд на часы — половина седьмого. Светлана поднимается, встряхивает головой, нерешительно подходит к баку.

—    Ребята! А ребята!

—    Ты чего? — смотрит на нее Огольцов.

—    А мне... мне можно умыться?

Огольцов со смешком, критически оглядывает Светлану.

—    Да уж, хороша! Сапоги-то где потеряла?

—    Я их не потеряла. Я их сбросила, как назад ползла. Они мне велики были, спадали, только мешались!

—    Совсем еще хорошие сапоги! — вздыхает Огольцов и наполняет ковшик водой. — Ладно, давай солью.

Светлана растерянно отступает.

—    Нет, нет, я сама... А вы отвернитесь, хорошо? Можно так, товарищ старший лейтенант?

Васильев смотрит на часы:

—    Хорошо, дочка. Можно! Только ты поскорее!..

Звенит и плещет вода.

Молча, не шевелясь, с напряженными лицами, сидят солдаты и смотрят, смотрят не отрываясь в узкое зарешеченное оконце, за которым все ярче разгорается их последнее утро.

Автоматная очередь.

—    Скорее, дочка! — глухо говорит Васильев.

—    Сейчас, сейчас!

Мыльников, не выдержав, закрывает рукой глаза.

Мрачно жует Мамакаев давным-давно докуренную до мундштука папиросу.

Издалека, охватывая небо и землю, прокатывается непонятный и грозный гул.

—    Уже! — говорит Светлана.

Она стоит с порозовевшим, чистым и ясным лицом, словно облитая вся, с головы до ног, веселым утренним солнцем, в солдатских штанах и ослепительно белой, с распахнутым воротом и закатанными рукавами рубахе.

И все молча смотрят на нее. Орудийный залп,

—    По местам! — говорит Васильев.

Сотрясается дом «На семи ветрах» от яростного и глухого, всесокрушающего орудийного грома.

Воющий рев пикирующих бомбардировщиков.

Но все, по-прежнему не двигаясь, смотрят невидящими глазами на Светлану и прислушиваются в то же время с внезапно вспыхнувшей в измученных, но не сломленных душах надеждой к тому удивительному и страшному, что происходит в эту минуту на воле.

Грохочут тяжелые гусеницы устремившихся на прорыв танков.

Бьет артиллерия.

И, все нарастая, приближаясь, катится долгожданное, могучее, остервенелое и радостное:

—    Ур-ра-а-а!..

—    Наши! — кричит Светлана. — Товарищи, дорогие мои, да ведь это же наши!..

...Они стоят на улице, на белом свету, под открытым небом, и кричат, и машут руками, и смеются, и плачут.

Мимо них, облепленные орущими десантниками, проносятся по дороге танки и самоходные орудия — вперед, в наступление!

Мимо них пробегает пехота — вперед, в наступление!

Летят, раскалывая грохотом небо, самолеты — вперед, в наступление!

И Гаркуша, задыхаясь, читает срывающимся голосом:

Вперед, в наступленье, товарищи-

братья,

Вставай, подымайся в суровый поход.

А фрицам — погибель, а фрицам —

проклятье,

От нашего гнева никто не уйдет!

И тишина. Сумерки.

Они стоят, живые, во дворе под старой березой, перед невысоким холмом братской могилы.

Гаркуша читает:

Ужасная мина мне стукнет в колено,

И кровью горячей уж я изойду,

Но знайте же, фрицы, что, хоть и

калека,

Я все-таки в ваши Берлины приду!..

Сияет над фанерным щитом с именами погибших вырезанная из жести пятиконечная красноармейская звезда.

Поблескивают на груди у живых, и у Светланы тоже, новенькие звездочки — ордена.

Симагин и Славин с двух сторон поддерживают под руки Васильева.

Гаркуша читает:

С своим автоматом до рейхстага

дойду я,

И Гитлеру пулю всажу я в живот За нашу страну, за Сосновку родную, Где мама моя дорогая живет!..

Со стороны шоссе доносятся гудки автомашин, звонкие, точно плывущие по вечернему воздуху голоса, шарканье, бряканье, лязг, смех, обрывки песен.

Гаркуша читает:

А вы, дорогие товарищи наши,

Что пали за Родину в грозных боях,

Мы вас не забудем, товарищи наши,

И жить вы останетесь в наших

сердцах!..

Васильев вскидывает руку с револьвером.

Светлана, покосившись на него, тоже вытаскивает из кармана свой маленький «вальтер», спускает предохранитель. Мамакаев, Мыльников и Симагин поднимают автоматы.

Залп.

—    Прощайте, товарищи! — тихо говорит Светлана.

Духовой оркестр на шоссе играет марш.

Это шагает в первом ряду потрепанной пехотной дивизии потрепанная музыкальная команда и самозабвенно, полузакрыв глаза, впервые, быть может, за все эти месяцы, играет громкий торжественный марш.

—    Марш, вперед! — поют серебряные трубы.

—    Вперед, вперед! — стучат барабаны.

—    Вперед, марш, марш! — задорно свистит флейта-пикколо.

И все идущие, бегущие, едущие, услышав звуки этого марша, невольно подтягиваются, распрямляют спины и расправляют плечи, улыбаются, молодцевато приосаниваются и подстраиваются в такт маршу.

—    Ну, пошли! — говорит Васильев и, выдохнув воздух, притягивает к себе за плечи Светлану. — Прощай, дочка! Счастливо тебе оставаться! Спасибо за все!

—    До свидания, Владимир Петрович!

—    Все! — говорит Васильев и отворачивается.

Жесткие руки тянутся к Светлане.

—    Прощай, дочка!

—    Спасибо, дочка, вернусь — женюсь!

—    Будь жива-здорова, сестрица!..

Гремит издалека веселый и торжественный марш.

Девять человек — горстка солдат, все, что осталось от роты старшего лейтенанта Васильева, — уходят в сумерках по шоссе, уходят туда, вперед, к дальнему лесу, за который ухватилась война; уходят по шоссе, изрытому колдобинами и воронками, опутанному по обочинам колючей проволокой, щедро политому кровью, бензином и потом; уходят, мгновенно вливаясь в общий поток и растворяясь в нем.

А Светлана стоит возле разбитого крыльца разбитого дома и машет им вслед платком.

Все еще гремит в отдалении веселый марш.

—    Эй, солдатка? — окликает Светлану молодой, озорной голос. — Кого ждешь? Пошли с нами, солдатка!

—    А вы куда?

—    На Берлин!

Светлана смеется.

—    Далеко!

И уже не один, а несколько голосов с разных сторон, почти одновременно, и грозно и весело отвечают Светлане:

—    А ничего, дойдем!..

Глава пятая

Диктор по радио говорит:

—    Вчера, четвертого августа, на энском направлении наши войска, продолжая успешно развивать наступление, освободили от немецко-фашистских захватчиков районные центры: Масловку, Воробьево, Кыж, Стрепетово, Лоскутное, Красную Пустошь — и уничтожили в ходе боев большое количество живой силы и техники противника! Наступление.

...Ранний вечер.

Дом стоит в лесах. Присланный штабдивом саперный взвод с помощью санитаров, легкораненых и выздоравливающих заделывает пробоины в стенах, латает крышу, вгоняет новые рамы в слепые окна.

Полощется над разбитым крыльцом, рядом с неведомо как уцелевшей надписью «Добро пожаловать», белый флаг, пересеченный красным крестом.

Во дворе на прежнем месте — под старой березой, в печальном соседстве с братской могилой — растянута на кольях большая палатка.

За деревянным столом, врытым в землю, группа раненых азартно забивает «козла». Их окружают плотным кольцом болельщики — смеются, подают советы, спорят, громко и насмешливо обсуждают каждый ход.

А в помещении сберкассы и почты, снова ставшей дежуркой, свободные сестры и санитарки обступили Муську Кайгородскую.

Муська сидит в центре, на табурете. Лицо у нее в красных пятнах, растерянное, заплаканное, глуповато-счастливое.

—    А еще какие родные есть у него? — спрашивает аптекарша Марья Петровна.

Муська мотает кудрявой головой.

—    Не знаю я, Марья Петровна! Ну ничего я, девочки, не знаю. Люблю его жутко, и все тут!..

—    Любишь?! — язвительно усмехается Тоня Бойкова и вздергивает острые плечи. — Такого? Да еще старого?! Да еще с дитями?!..

—    Врешь ты все, врешь! — кричит Муська и сжимает кулаки. — Какого — такого?! Что ж он, не человек, что ли?! И ничего он не старый, никакой он не старый, просто в годах! А дети у него малые. Две девчонки, ласковые, вроде как он. Я им заместо матери-покойницы буду!..

Она снова начинает плакать. Крупные слезы катятся

по ее лицу, и она их не вытирает, не смахивает, только слизывает время от времени языком.

—    Завтра, значит, едете? — интересуется Вера Смирнова.

Муська шмыгает носом.

—    Ага, завтра. Начальник товарищ Дронов в штабдиве был и документы все на меня выправил, и билеты... Очень он переживает за нас!

Вера вздыхает.

—    Что ж, девочки, каждому свое счастье, умей только дождаться!

Она подходит к окну, смотрит, улыбается.

—    Вон, глядите-ка, Светлана ждала, ждала и дождалась все-таки!

Девушки, толпясь, подбегают к окну, смотрят.

Во дворе на бревнах, освещенные заходящим солнцем, сидят Светлана и широкоплечий, в сером больничном халате и калошах на босу ногу, вихрастый раненый.

Раненый сидит спиной к окну. Он что-то оживленно рассказывает Светлане, и Светлана ахает, всплескивает руками, недоверчиво и счастливо смеется.

—    Дождалась! — говорит Муська.

—    Нет, а все-таки я до сих пор не могу понять, как же вы сразу узнали его?! — тормошит Светлана Суздалева.

Они сидят во дворе на бревнах, освещенные заходящим солнцем.

У Суздалева под больничным халатом стягивает грудь белый панцирь из гипса, бинтов и марли.

—    Я запомнил имя и фамилию — Игорь Корнеев, — говорит Суздалев. — И когда нас познакомили, я сразу понял, что это он.

—    Как странно! Я-то думала, что он сапер... А он разведчик!

—    И хороший, черт его побери, разведчик! Отличный разведчик! Я очень жалею, что не успел с ним толком поговорить...

—    Но вы сказали ему, что видели меня?

Суздалев улыбается.

—    Да. Это я сказал.

—    А он? Что он?

Суздалев молчит, подтягивает спадающую с ноги калошу, морщится, негромко произносит:

—    А он ушел на задание. Готовилось наступление. Нужны были «языки». Он попрощался и ушел. Но глаза у него стали совсем голубыми. А были серые!

Он снова морщится.

—    Я сделал только одну глупость... Я ведь был уверен, что вы ушли отсюда вместе с редакцией... И я сказал ему, чтобы он писал на адрес редакции! И не взял номера его полевой почты!..

Светлана задумчиво покачивает головой.

—    А скажите, Вячеслав Павлович...

И вдруг, не договорив, она поспешно поднимается.

—    Добрый вечер, Наталья Михайловна!

Наталья Михайловна, засунув руки в карманы халата, неторопливо сходит с крыльца, останавливается, коротким кивком отвечает на приветствие Светланы.

—    Добрый вечер! Там Воронин, сестра, просит прочесть ему письмо!

—    Иду, Наталья Михайловна.

Светлана, улыбнувшись Руздалеву, уходит.

Наталья Михайловна провожает ее взглядом, оборачивается к Суздалеву, язвительно щурится.

—    Это не тот случай, капитан! На роль «пэпэжэ» она не подходит! Отправляйтесь-ка лучше в палату, слышите?!.. Ну?!

Суздалев стоит вытянувшись, руки по швам, «ест глазами начальство», отвечает негромко, отчеканивая каждое слово:

—    А я, товарищ главный хирург, товарищ майор медицинской службы, чихал на ваши распоряжения с высокого дерева!

Наталья Михайловна отступает.

—    Вы сошли с ума!..

—    Я отвечаю любезностью на любезность! И не сверкайте на меня глазами. Что вы мне можете сделать? Выписать? Отправить на фронт? Так ведь только об этом я и прошу!..

Молчание.

Небо залито багровым закатом.

Наталья Михайловна, быстро оглядевшись, дергает Суз-далева за вихор, тихо говорит:

—    Нахал ты! И всегда был нахалом, еще в школе! Свалился тут на мою голову!

Она улыбается.

—    Ну, чего ты злишься?

Суздалев, дерзко прищурившись, медленно говорит:

—    А тебе не кажется, товарищ майор медицинской службы, что ты меня просто ревнуешь?

Наталья Михайловна, вспыхнув, меряет Суздалева презрительным взглядом.

—    Нахал!

Она резко поворачивается и уходит.

Темнеет.

В синем небе загораются звезды.

И как всегда перед вечерним отбоем, и в палатке во дворе и в доме возникает особый, ни с чем не сравнимый, тревожный больничный шум: кашель, стоны, раздраженные, капризные голоса раненых, беготня санитарок и сестер.

—    В палату, в палату! — зовет Суздалева с крыльца Вера Смирнова. — Спать пора, капитан! Вы что тут делаете?

—    Думаю! — отвечает, не двигаясь, Суздалев.

Вера смеется.

—    Утром будете думать. А сейчас спать надо! Утро вечера мудренее, капитан!..

Утро. Небо в тучах. Напоминая о близкой осени, ветер гонит по дороге первую облетевшую листву, треплет и сбивает косынки сестер, распахивает халаты раненых, хлопает белым флагом, висящим над входом в дом.

У выезда со двора на шоссе стоит трофейная, в немыслимых разводах камуфляжа, пустая автомашина с откинутым брезентовым верхом.

Озабоченный Дронов что-то негромко наставительно втолковывает шоферу.

Рыжий, с васильковыми глазами, вертлявый раненый, прыгая на одной ноге, запевает дурашливым голосом:

Толпились у загса трамваи,

Там пышная свадьба была...

Хохочут раненые.

Кокетливо посмеиваются сестры.

Суздалев, примостившись на ступеньках крыльца, говорит стоящей рядом Наталье Михайловне:

—    И так вот тоже было на войне.

—    Как — так? — не понимает Наталья Михайловна.

—    Я хочу сказать, что на войне не только стреляли. И не только плакали. На войне еще и смеялись. И даже довольно часто. И понять это очень важно, черт побери! Тот, кто не умеет смеяться, никогда не научится побеждать!..

Вера Смирнова перекладывает с руки на руку огромный букет полевых цветов, недовольно ворчит:

—    Что-то они больно долго — так, между прочим, и на поезд опоздать можно!

—    Бреют его, — говорит Тоня Бойкова.

—    Лихачева?

—    Ясно, Лихачева! Не Муську же!

В доме, в сенях, слышна какая-то возня, стук, кашель, потом широко распахивается дверь. Величественно, павой, выплывает Светлана и торжественно объявляет:

—    Идут!..

Мгновенно смолкают разговоры, перешептывание, пересмеивание, встает Суздалев, и даже Дронов вытягивается у машины по стойке «смирно».

—    Муська! — восторженно ахает Вера Смирнова.

На крыльцо выходит Муська. Она в белом вечернем Светланином платье, из-под которого нелепо торчат начищенные до металлического блеска сапоги. На груди у Муськи значок ГТО и медаль «За отвагу».

А рядом, криво улыбаясь, стоит гвардии сержант Андрей Антонович Лихачев. Пустые рукава гимнастерки аккуратно заправлены за ремень. Побрили Лихачева в спешке неудачно, и лицо его заклеено вместо пластыря квадратиками газетной бумаги и густо, до синевы запудрено.

—    Здравствуйте! — громко и вызывающе произносит Муська, произносит так, словно всех здесь собравшихся она видит впервые. — Здравствуйте, товарищи!..

Вера Смирнова, растерявшись, сует ей в руки букет полевых цветов.

—    Вот... Поздравляем, Тамара Григорьевна!

Медленно, гордо вскинув кудрявую голову и чуть напряженно улыбаясь, Муська сквозь примолкший строй провожающих проходит с Лихачевым по двору.

—    Да-а! — вздыхает Суздалев, глядя им вслед. — Трудно ей будет!..

—    И все равно, все равно счастливая! — тихо, с непонятной горечью отвечает Наталья Михайловна.

Суздалев удивленно смотрит на нее.

Муська сажает Лихачева в машину, садится сама.

Дронов — он явно собирался сказать речь, но в последнюю минуту почему-то раздумал — пожимает руку Муське, машинально протягивает руку Лихачеву и, тут же отдернув ее и смешавшись, растерянно бормочет:

—    Ну, час добрый!.. Смотрите, чтобы все у вас в порядочке было... Счастливо!..

Шофер заводит машину. Шумят провожающие.

И тогда Муська, пошептавшись о чем-то с Лихачевым, резко поднимается.

—    Подождите!

Огромным усилием воли сдерживая слезы, глядя поверх голов провожающих, звонким, не своим голосом Муська говорит:

—    Товарищи раненые и товарищи медперсонал! Особо — товарищ комиссар и товарищ главный врач! От имени гвардии сержанта товарища Лихачева Андрея Антоновича, сапера, героя войны, выражаю вам благодарность!.. — Подумав, она добавляет: — Желаем вам всем победы!.. А также вольнонаемной Ивашовой Светлане!..

Машина трогается с места.

Взлетают пилотки, косынки, платки.

Горько плачет Муська, уткнувшись лицом в плечо Лихачева.

Девушки — Вера, Тоня, Светлана — бегут рядом с машиной, что-то кричат.

—    Вот как бывает на войне! — говорит Наталья Михайловна Суздалеву. — Сначала смеются. А потом плачут.

—    И наоборот! — говорит Суздалев.

—    И наоборот! — соглашается Наталья Михайловна.

С дороги доносится прощальный гудок, и машина, увозящая Лихачева и Муську, скрывается за поворотом.

Ночь.

В первой палате, в зрительном зале, тишина.

Раненые спят.

Слабо светится на маленьком столике в углу синий огонек дежурной лампы. Разрушенная в недавние дни обороны наружная стена затянута брезентовым полотнищем и театральным задником с маками и подсолнухами.

С дороги доносится ровный, незатихающий гул — это сплошным потоком движутся к фронту орудия и машины, и время от времени по стенам и потолку проплывают радужные блики от включенных на мгновение фар.

Светлана медленно идет по рядам между койками, останавливается у самой сцены, у крайнего — во двор — окна, возле койки, на которой лежит Суздалев.

Суздалев не спит.

Он лежит с открытыми глазами и смотрит на Светлану.

—    Вы почему не спите, Вячеслав Павлович? — шепотом спрашивает Светлана.

—    Не спится.

—    Снотворное дать?

—    Не надо. Лучше посидите со мной!..

—    Не полагается! — говорит Светлана и садится.

По шоссе, громыхая, проходят тяжелые танки.

Светлана и Суздалев прислушиваются.

—    Ух, силища! — шепчет Суздалев и яростно сминает

подушку. — А я лежу! — Он смотрит на часы, встряхивает их, прикладывает к уху. — Черт, остановились, что ли? Сколько на ваших, Светлана?

—    Двадцать минут первого.

—    Нет, идут.

—    Скажите, Вячеслав Павлович, — спрашивает, помолчав, Светлана, — а какой он?

Суздалев, вскинув глаза на Светлану, насмешливо улыбается.

—    Замечательный!

Но Светлана, не принимая насмешки, серьезно кивает головой.

—    Да. Он замечательный.

—    Единственный! — продолжает поддразнивать Суздалев.

—    Да. Единственный.

—    И незаменимый.

Светлана пожимает плечами.

—    А разве есть заменимые? Нет, Вячеслав Павлович! И, знаете, я как-то особенно ясно поняла это здесь, на войне. Именно здесь, где один падает, а другой немедленно занимает его место... Занимает его место, но не заменяет его! Да разве может повториться... Разве могут быть еще у кого-нибудь такие же глаза, и такие же руки, и такой же голос?!

В зал фойе неслышно входит Наталья Михайловна, останавливается в дверях.

Суздалев и Светлана не замечают ее.

Суздалев пристально, не мигая смотрит на Светлану, тихо повторяет:

—    Разве могут быть еще у кого-нибудь такие же глаза, и такие же руки, и такой же голос?!

—    Сестра! — громким шепотом окликает Светлану Наталья Михайловна. — Зайдите ко мне. Я в дежурке!

Светлана вскакивает.

Наталья Михайловна поворачивается и уходит.

Светлана прижимает ладони к вспыхнувшему лицу.

—    Попадет? — цнтересуется Суздалев.

—    Ох, наверное!

—    Кстати, Светланочка, вы не знаете, — небрежно спрашивает Суздалев, — кто у нее муж?

—    Не знаю. Знаю только, что он чуть не каждый день пишет ей письма, а она их обратно отсылает!

Суздалев задумчиво улыбается.

—    Похоже на нее! Она и девчонкой, в школе еще, была такая — строптивая!... Мы в параллельных классах учились!

За окном громко трижды гудит машина, вспыхивает и гаснет свет фар.

Суздалев взволнованно приподнимается.

—    Ну вот... до свидания, Светлана!

—    Вы лежите, лежите, Вячеслав Павлович, сейчас я вернусь!..

—    Все равно — до свидания! — медленно говорит Суздалев и старым, знакомым жестом вскидывает к плечу руку, сжатую в кулак. — До свидания, Светлана, до новой встречи!.. И пожелайте от меня Наталье Михайловне спокойной ночи!

В дежурке неярко горит керосиновая лампа.

Наталья Михайловна сидит за столом и что-то сосредоточенно пишет, бормочет, с громким стуком макает ручку в чернильницу.

Монотонно и усыпляюще тикает пузатый, без ножек, будильник, привязанный бинтом к ручке несгораемого сейфа.

Наталья Михайловна ставит наконец жирную точку, еще раз проглядывает написанное, отодвигает бумаги в сторону, поднимает голову и неожиданно вполне мирно улыбается Светлане.

—    Что в палате?

—    Все спокойно, Наталья Михайловна!

Наталья Михайловна выходит из-за стола, внимательно прислушивается к монотонному тиканью будильника, делает несколько шагов по комнате, останавливается.

—    А что капитан? Жаловался вам, наверное, что я его на фронт не пускаю?

—    Нет, он не жаловался. Он даже просил вам передать спокойной ночи!

Наталья Михайловна долго молчит, снова делает по комнате несколько шагов, подходит к окну, отогнув светомаскировочную штору, вглядывается в ночную темень и, не оборачиваясь, резко и решительно говорит:

—    Ну хорошо! Можете идти, сестра! И передайте капитану... Нет, впрочем, ничего не нужно передавать!

Светлана возвращается в зал, на секунду задержавшись в дверях, быстро проходит к сцене, останавливается у койки Суздалева.

— Вот и я, Вячеслав Павлович!

Тишина.

Койка Суздалева пуста. Взбита подушка. Ровно застелено одеяло. Светлана, диковато оглядевшись, мчится через весь зал назад, пробегает полутемное фойе, влетает в дежурку, но и там тоже никого нет.

Со двора из открытого окна доносятся незнакомые негромкие голоса.

Светлана выбегает на крыльцо.

—    Наталья Михайловна!

—    Да?! — раздается из темноты.

Светлана, перемахнув через ступеньки, бежит к палатке, возле которой смутно белеют шапочка и халат Натальи Михайловны. И, только уже подбежав к старой березе, Светлана замечает, что Наталья Михайловна не одна.

Рядом с ней стоят незнакомая крупная простоволосая женщина и два маленьких худеньких мальчика, один из которых держит в руках курицу. Они, видимо, приехали издалека. У всех троих за плечами рюкзаки, а у ног женщины, на земле, лежит большущий, стянутый веревками узел.

—    В чем дело, сестра? — строго спрашивает Наталья Михайловна.

Светлана, глотая от волнения слова, принимается сбивчиво объяснять:

—    Вы понимаете, товарищ главврач, капитан Суздалев...

—    Сбежал?! — даже не дослушав, вскрикивает Наталья Михайловна.

—    Кажется... он...

—    Я так и знала! — снова перебивает Наталья Михайловна и усмехается. — Я так и знала! Вот что за машина гудела! Ах, чудак! Да ведь я бы завтра все равно выписала его... Разве его удержишь?! Ну что за чудак!

—    Когда бегут вперед, это прекрасно! — басит незнакомая женщина.

Наталья Михайловна, обернувшись к приезжим, говорит:

—    Да, вот это и есть та самая Ивашова, о которой вы спрашивали!

—    A-а, Ивашова, очень приятно! — улыбается женщина и протягивает Светлане руку. — Здравствуйте, товарищ Ивашова!

—    Здравствуйте!

—    Мы нынче в облисполкоме были. Встретили там некоего товарища Лаврентьева...

Светлана сердито морщит нос.

—    Лаврентьев?! Слушайте, когда он наконец за сейфом пришлет?

—    А он сказал, что теперь тут скоро опять откроют сберкассу и почту. И что если вы живы и сейф цел, то забирать его нет никакого смысла. И еще он велел, если вы опять-таки живы, передать вам привет.

—    Спасибо! — все так же сердито говорит Светлана и, поглядев на стоящих в стороне невозмутимо молчаливых мальчиков, спрашивает: — А вы, собственно, к кому приехали?

Женщина смеется.

—    А мы, собственно, к себе приехали. Домой. Епифанцева моя фамилия. Зоя Павловна Епифанцева. А это сыны мои, близнецы, Павлик и Мишка...

Распахивается дверь в доме.

На крыльцо выходит Дронов, щурится, вглядываясь в темноту.

—    Кто тут есть? Свои?

—    Свои! — отзывается Наталья Михайловна.

Дронов, узнав Наталью Михайловну по голосу, кивает головой, спускается вниз, говорит на ходу гулко и радостно.

—    Друзья мои, собирайтесь, опять нам в путь-дорогу приказ!

—    Куда?

—    Туда — вперед!..

Диктор по радио говорит:

— Вчера, девятого сентября, на энском направлении наши войска, продолжая успешно развивать наступление, прорвали по всему фронту глубоко эшелонированную оборону противника...

Нескончаемым потоком, огибая дом «На семи ветрах», с песнями и грохотом, на машинах и пешком днем и ночью движутся по шоссе войска.

Светлана стоит у крыльца, скрестив на груди руки, и с волнением и любопытством смотрит на дорогу. Рядом, наподобие верных оруженосцев, стоят молчаливые братья Епифанцевы — Павлик и Мишка.

Во дворе на веревке сохнет выстиранное белье, весело бродит курица с цыплятами и какой-то старик без шапки и в валенках колет, покряхтывая дрова.

Открытая черная машина, ехавшая навстречу общему потоку — от фронта к городу, скрипнув тормозами, останавливается неподалеку от Светланы и мальчиков.

Сидящий впереди, рядом с шофером, человек в штатском, с загорелым лицом и прозрачными, будто выцветшими

шалыми глазами, привстав, очень радостно кивает Светлане седой головой.

—    Здравствуйте, здравствуйте, красавица!

—    Здравствуйте, — не слишком любезно отвечает Светлана.

Седой человек смеется.

—    Не узнаете? Жаль! А ведь я даже загадал: если случится чудо и я, когда буду проезжать мимо вашего дома, встречу вас — значит, все будет хорошо! Вы тут оставались? Как вы уцелели?

Светлана пожимает плечами.

—    А почему я должна была пропасть?

Эти простые слова приводят почему-то седого человека в неописуемый восторг!

—    Грандиозно! — восклицает он и толкает плечом невозмутимого шофера. — А?! Вы слышите, Коля?! А почему она и в самом-то деле должна была тут пропасть?! Грандиозно!

Он встряхивает головой.

—    И даже надпись осталась: «Добро пожаловать»! Прекрасно! Я обещаю, вам, красавица, всюду, где только возможно, мы поснимаем надписи «Посторонним вход воспрещен» и заменим их на «Добро пожаловать»!

Светлана, просияв, протягивает обе руки:

—    Ой, здравствуйте! Вот теперь я вас узнала!

Седой человек щурит шальные глаза.

—    И вы вспоминали обо мне в тот вечер?

—    В двадцать ноль-ноль? — улыбается Светлана. — Да, конечно.

Оглянувшись на шофера, седой человек через борт машины наклоняется к Светлане.

—    Могу вам сказать по секрету: скоро, очень скоро вы снова вспомните обо мне!

Он откидывается на спинку сиденья.

—    Прощайте, красавица!.. Поехали, Коля!

—    Когда? — кричит вдогонку Светлана.

—    Скоро! — слышится уже издалека. — Скоро, красавица!..

Тенью по земле проплывают в небе строем бомбардировщики.

—    «Яки»? — спрашивает Павлик.

—    «Яки»! — подтверждает Мишка.

Движется от города к фронту бесконечный поток автомашин, бронетранспортеров, танков, самоходок, грузовиков.

Весело, с посвистом поют солдаты:

Там девица гуляла,

Цвет калины ломала,

Чубарики-чубчики ломала!..

По краю дороги, лязгая и грохоча, проходит колонна танков.

—    Светлана Андреевна!..

Светлана в недоумении озирается.

Голос, заглушенный ворчанием моторов и грохотом гусениц, доносится откуда-то с дороги.

—    Светлана Андреевна!

—    Как много у вас знакомых, — почтительно замечает Павлик.

—    Очень много! — подтверждает Мишка.

Колонна танков проходит, и теперь становится видно, как из разбитой и залатанной «эмки», остановившейся на самой середине дороги, машет Светлане чья-то рука.

—    Светлана Андреевна!..

Дверца машины открывается, и навстречу подбежавшей Светлане вылезает на дорогу редактор газеты «Вперед» Вольдемар Янович Петерсон.

—    Товарищ полковник!

—    Здравствуйте, Светлана Андреевна! — медленно говорит Петерсон и, сняв фуражку, чопорно и почтительно целует Светлане руку. — Здравствуйте, голубчик!

Они стоят возле «эмки» на дороге.

—    Вы совсем, ну просто совсем не изменились! — говорит Петерсон, разглядывая Светлану. Разве что волосы отросли, да глаза стали строже...

Светлана качает головой.

—    Ох, Вольдемар Янович! А мне порой кажется, что я на тысячу лет постарела!

—    Нет, вы не изменились! — упрямо говорит Петерсон. — Я вообще, знаете ли, не верю, что люди меняются. Да, конечно, человек может многому научиться. И в человеке может вдруг открыться такое, о чем он и сам никогда не подозревал, особенно на войне. Но ни героем, ни подлецом не становятся! Человек или герой, или подлец!..

С проезжающего мимо грузовика орут под баян озорные голоса:

—    Поедем, красотка, кататься!

—    Я тридцатьчетверку люблю!..

Шофер «эмки», приоткрыв дверцу машины, демонстративно и недвусмысленно очень громко и часто зевает.

—    Недели три назад, — говорит Петерсон, — заезжал к

нам в редакцию лейтенант... не помню фамилии... лейтенант-разведчик. Он спрашивал вас, Светлана Андреевна, и оставил у Долли Максимовны для вас письмо...

—    Ну? — с замиранием сердца спрашивает Светлана и даже приподнимается на носки. — А где же оно? Где Долли Максимовна? Где редакция?

Петерсон, как-то странно сморщившись, тихо и отрывисто говорит:

—    Я уезжал в штаб армии... вечером... А на город был налет... Тяжелая фугаска угодила в дом, где помещалась редакция... Прямое попадание... Погибли все... Все, кроме тех, кто был на задании, — Суздалева, Киселева... Все остальные погибли... А я сидел в штабарме и пил чай. На войне почему-то смерть щадит стариков!

—    Нет! — кривит губы и трясет головой Светлана. — Нет! Нет!

—    Долли Максимовна так и не узнала, что ее муж и сын живы... Вчера ей пришло наконец от них письмо... — говорит Петерсон. — Не плачьте, Светлана Андреевна... — просит он и плачет сам.

Останавливаются несколько женщин. Люди с изумлением смотрят на эту странную плачущую пару — сухонького пожилого полковника и невысокую, в штатском, девушку с боевым орденом на груди...

Встревоженно переговариваются, почесывая босые ноги, Светланины оруженосцы, близнецы Павлик и Мишка.

—    Наверное, он ее за что-нибудь ругает, — высказывает предположение Мишка.

—    Наверное, — соглашается Павлик.

На шоссе образуется «пробка». Гудят, гудят, кричат и ругаются шоферы, какой-то молоденький лейтенант, размахивая револьвером, мечется между машинами и бессмысленно выкрикивает одно-единственное слово:

—    Немедленно! Немедленно!..

—    Поедемте со мной, Светлана Андреевна! — просит Петерсон. — Мне очень нужны люди. Мы все-таки будем выпускать газету «Вперед» для армии, которая узнала, что это значит! Поедемте со мной!

—    Я не могу, Вольдемар Янович! — глотая слезы, говорит Светлана. — Я должна ждать... Я обещала... Я напишу вам, я вам обязательно напишу... И, может быть, потом... Я не знаю... Но сейчас я не могу с вами поехать!

Тишина. Поздний вечер.

Комната Игоря. Дыра в потолке уже заделана, в разбитое окно вставлена новая рама, но стекол еще нет, и теплый легкий ветер колеблет пламя стоящей на столе фронтовой коптилки.

Громко тикают часы-будильник.

Светлана лежит ничком на кровати, уткнувшись лицом в подушку, плачет.

Епифанцева большими шагами ходит по комнате.

—    Эх вы! — говорит она. — А я-то вас всем в пример ставила! И сынам моим, и Розанову-старику, и Владимирским — всем! Вот, говорила я им, учитесь, как надо любить и верить! А вы...

—    Я устала! — тонким, жалобным голосом говорит Светлана. — Как-то вдруг, сразу, в одну минуту. Он не пишет и не пишет. И от мамы с папой ничего нет. И от бабушки. А я устала. Ну почему он не пишет?! И я ничего про него не знаю: где он, что с ним, какая беда у него приключилась...

—    Какая беда? — удивляется Епифанцева.

—    Еще давно... еще до войны...

Епифанцева, подумав, машет рукой.

—    А-а-а, что-то я припоминаю... краем уха слышала... Ну только какая же это беда?! Диплом у него на год хотели отложить! Серьезно, не правда ли?!

Тикают часы. Десять часов. Двадцать два ноль-ноль.

Медленно, помаргивая, загорается лампочка в настольной лампе.

Это так неожиданно и невероятно, что Светлана вскакивает, а Епифанцева, прижимая руки к груди, садится.

—    Боже мой!

Лампочка гаснет.

Тишина. Тикают часы.

—    Может, нам показалось? — шепчет Светлана.

Лампочка загорается.

И в ту же секунду в коридоре раздаются звонки — три коротких и длинный, три коротких и длинный.

—    Кто это? — кричит Светлана.

—    Это мальчишки, должно быть... балуются!

Громкий топот, восторженные вопли, стук в дверь.

—    Ах, мальчишки!

—    Да?

Врываются Павлик и Мишка.

—    Свет! Свет! Видите — свет!

—    Это вы звонили, мальчики? — тревожно спрашивает Светлана.

Павлик и Мишка даже не успевают ответить.

Снова, громче и настойчивее, раздаются звонки — три коротких и длинный, три коротких и длинный.

Светлана выбегает в коридор.

Распахиваются двери в комнаты, полоски света падают на пол, и по этим полоскам, как по ступенькам лестницы, бежит Светлана, бежит, становясь на бегу красавицей, раскрывает входную дверь и, вскрикнув, как птица, вскинув тонкие руки, падает в объятия какого-то высокого человека в армейской шинели.

Ночь.

Непрерывным потоком движутся к фронту машины. Где-то очень далеко вспыхивают и гаснут лучи прожекторов.

Тишина в доме «На семи ветрах».

Только светится одно окно на втором этаже. Но вот и это окно гаснет.

Тишина.

Проходит несколько мгновений, скрипит в проржавленных петлях дверь, и на крыльцо в чужой, накинутой на плечи шинели медленно выходит Светлана.

Она стоит на крыльце, скрестив на груди руки, полузакрыв глаза, счастливо улыбается, и ветер треплет ее волосы, радужные блики фар проплывают по ее лицу, ночные звуки и шорохи окружают ее.

—    Светлана! — зовет ее незнакомый голос из темного окна. — Спасибо тебе, Светлана!

Светлана сидит, слушает, улыбается.

Может быть, это просто эхо, а может быть, и в самом деле уже не один, а десятки голосов, знакомых и незнакомых, говорят ей:

—    Спасибо, дочка!

—    Спасибо, мамаша!

—    Спасибо, сестрица!

—    Спасибо тебе, Светлана! Как хорошо, что ты дождалась меня!..

В соавторстве с Ростоцким С. Я.