На семи ветрах

Глава первая

Диктор по радио говорит:

— Сегодня, шестнадцатого ноября, на энском направлении под натиском превосходящих сил противника и в целях выравнивания линии фронта наши войска оставили города...

И почти сразу же следом за этими словами, неожиданно и как-то на удивление не к месту, музыка начинает играть громкий и торжественный марш.

...Под звуки этого марша еще совсем недавно, в дни первомайских праздников и октябрьских годовщин, мы шагали по центральным улицам города, и поднимали над головами плакаты и лозунги, и несли на плечах малышей, и пели задорно и самоуверенно:

Нас побить, побить хотели,

Нас побить пыталися,

А мы тоже не сидели —

Того дожидалися...

...Тихо. Темно.

Хрипловатый голос в темноте задумчиво произносит:

— «А мы тоже не сидели — того дожидалися...». Да-а-а, дожидалися и дождалися!

Чиркает спичка, загорается зыбкий, дрожащий на ветру огонек, плывет снизу вверх, гаснет, и в настороженной тишине внезапно раздается звонкий, неправдоподобно веселый девичий смех.

И снова чиркает спичка.

Резкий окрик:

—    Стой! Кто здесь?

Слабый синеватый свет фонарика комендантского патруля освещает тоненькую фигурку девушки в ватнике и шапке-ушанке, с коробкой спичек в руке.

—    Комендантский патруль, предъявите документы!

Девушка как-то неопределенно пожимает плечами.

—    Документы? Пожалуйста!

Она лезет за пазуху ватника, достает замызганную, давно потерявшую всякий цвет бумажку, протягивает патрульному.

Первый патрульный сержант, прикрывая фонарик полой шинели, негромко читает вслух:

—    «Справка. Дана гражданке Ивашовой Светлане Андреевне, что она с третьего августа сего года находилась на излечении в Новосибирской областной больнице по поводу сыпного тифа и выписана четырнадцатого сентября по ее личной просьбе в удовлетворительном состоянии»!..

Сержант в недоумении смотрит на девушку, морщит курносый нос.

—    Ты что же это мне за липу даешь? Документы.

—    Других нет.

Патрульные значительно переглядываются.

—    Ты почему смеялась? — помолчав, грозно спрашивает сержант.

Светлана молчит.

—    Почему смеялась, спрашиваю? — повышает голос сержант и, не дождавшись ответа, горько усмехается: — Не желаешь говорить? Ну ничего, в комендатуре скажешь! Пошли!

Второй патрульный, поправив на груди автомат, легонько ладонью подталкивает Светлану в спину.

—    Давай, гражданочка, следуй!..

Шагают по центральным улицам города две пары кирзовых сапог и драные мальчишечьи ботинки с облупленными носками и отстающими подошвами, завязанные вместо шнурков грязными бинтами.

Сержант, косясь на Светлану, говорит презрительно и угрюмо:

—    Смеется! Тут народ страдает, эвакуация, женщины с дитями плачут, а она смеется, нахальство какое!..

—    И спички жгет! — робко напоминает второй патрульный.

—    Точно!

Сержант в порыве негодования даже останавливается.

—    Ты зачем спички жгла?

—    Название улицы хотела прочесть! — очень спокойно отвечает Светлана.

Патрульные снова переглядываются.

—    Сама, говоришь, откуда? — быстро спрашивает сержант.

—    Из Владивостока.

—    Прямо?! А может, из Берлина? — ехидно щурится сержант. — И давно приехала?

—    Час назад. А выехала давно! — вздыхает Светлана. — Еще войны не было. Двадцатого июня выехала, в пятницу... А потом, в пути уже, война началась. Под Читой. А потом чемодан у меня украли. А потом и заболела. Потом поправилась и дальше поехала... Где ехала, где шла... Всяко... Понимаете?

—    Нет, гражданка, не понимаю! — строго и недружелюбно говорит сержант. — Очень удивительно, как это вы сумели доехать — больная, без вещей, без денег, без документов?!

И опять вздохнув, спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, Светлана отвечает:

—    Надо было доехать — я и доехала!..

В разрыв облаков безмятежно выплывает. круглая луна, и почти в ту же секунду взвывает сирена воздушной тревоги, взлетают в небо шарящие лучи прожекторов, и женский голос по радио говорит:

—    Граждане, воздушная тревога!.. Граждане, воздушная тревога!.. Граждане, воздушная тревога!..

Бомбоубежище.

Оно помещается в тире. Висят на стенах выпиленные из фанеры и лихо размалеванные, такие знакомые и даже чем-то трогательные фигурки: оскаливший зубы капиталист в цилиндре, с золотой цепью на круглом брюхе, седовласый дьякон с кадилом, красноносый пьяница и неопределенного вида человек с крылышками и пояснительной надписью: «Я летун!»

Когда наверху, на воле, ухает особенно близкий разрыв, фигурки разом, точно от прямого попадания снайперской пули, переворачиваются вниз головой, и какая-то худая женщина в темном платке неизвестно для чего, просто, наверное, от любви к порядку, с домовитой неторопливостью водворяет их по очереди на место.

Светлана и второй патрульный сидят у самого выхода

из убежища, возле дверей, на обгоревшем снарядном ящике.

Очень тихо и доверительно, будто она разговаривает с добрым знакомым, Светлана спрашивает:

—    Скажите, пожалуйста, а как мне пройти отсюда на Слободскую улицу?

Патрульный молчит.

Светлана задумчиво оттопыривает губы.

—    Нет, вообще-то я примерно представляю себе: надо перейти через мост на ту сторону и затем по автобусной линии до самого конца... Правильно?

Патрульный молчит.

—    Игорь мне писал, что их дом самый последний... их домом как бы кончается город... Смешно, верно? Слободская улица, дом тринадцать... А вы как думаете, автобусы еще ходят сейчас?

Патрульный молчит.

—    Или уже не ходят?

—    Слушай, ты отвяжешься от меня? — не выдерживает наконец патрульный и в отчаянии звонко шлепает себя по голенищу сапога. — Как же я могу давать тебе сведения, когда я вообще, ежели ты желаешь знать, не имею права с тобой разговаривать?!..

С улицы с шумом, с грохотом вваливается в убежище сержант. Становятся отчетливо слышны трескотня зениток и по временам низкие, могучие раскаты бомбовых разрывов.

—    За мостом, гад, охотится! — возбужденно сообщает сержант. — Всю цельную неделю за мостом охотится!..

Он крутит головой, озирается, смотрит на Светлану, неодобрительно поджимает губы.

—    Ты что ж это, гражданочка, в шапке сидишь?! Неудобно! Тут, понимаешь, дети спят и вообще — население... А ты в шапке!

—    А вы сами?!

—    Ты себя с товарищем сержантом не равняй! — строго говорит второй патрульный и, наклонившись к Светлане, шепчет ей в самое ухо яростным шепотом:

—    Сними шапку, тех а, раз начальство приказывает!..

И тогда, усмехнувшись и сузив глаза, Светлана медленно, обеими руками стягивает теплую шапку-ушанку с круглой, детской, наголо обритой головы.

Молчание.

Второй патрульный фыркает, но, увидев ставшие вдруг бешеными глаза сержанта, принимается судорожно и неестественно кашлять.

—    Товарищи! Тут военные есть?..

В проеме двери, тяжело отдуваясь, в измазанной кирпичной пылью шинели стоит пожилой лейтенант.

Патрульные торопливо подходят к нему, козыряют.

—    Идемте!

Сержант, поглядывая на Светлану, что-то негромко говорит лейтенанту.

Лейтенант смотрит, улыбается, пренебрежительно машет рукой.

—    Да будет вам, Костромин, что за чушь?! Идемте, идемте!

Лейтенант в сопровождении патрульных уходит. Светлана растерянно смотрит им вслед, вскакивает, нагоняет сержанта.

—    А я как же?

—    А как хочешь! — говорит на ходу сержант и, понизив почему-то голос, добавляет: — Ты надень шапку-то — застудишься!..

Серый день.

Светлана, сгорбившись и нахмурившись, идет через мост. Поднимаются к низкому небу дымы пожарищ. На свинцовой реке закипают и мгновенно гаснут белые гребешки волн. Ветер гудит в стропилах моста, раскачивает маскировочную сеть, а где-то в отдалении, но и не так уж далеко — глухо и монотонно, и из-за монотонности этой не особенно страшно бахают дальнобойные орудия.

Мост кончается.

Светлана проходит несколько шагов по набережной, уставленной бетонными надолбами, сворачивает в какой-то проулок, испуганно отшатывается от плеснувшего ей внезапно в лицо гама, свиста, плача, хохота и уже через мгновение, помимо собственной воли, оказывается втянутой в неимовернейшую, густую, как каша, людскую толчею.

...Здесь под открытым небом на небольшом сравнительно пространстве, огороженном двумя рядами дощатых бараков и в просторечии именуемом «Симеоновой лужей», вьется, кипит, ходит ходуном военной поры вещевой рынок или, говоря точнее, барахолка.

...Вот какой-то мальчуган раскрыл перед румяной бабищей толстый плюшевый альбом с пожелтевшими чужими семейными фотографиями.

—    Это кто ж такой будет, с усами?

—    Дедушка!

—    А чего он такой сердитый?

—    Он помер.

—    А, ну тогда, конечно, веселого мало! Сколько хочешь за всю компанию?

—    Полета.

—    А как отдашь? Ты настоящую говори цену, я бы взяла для мальчонки, пущай полюбуется, как люди жили!..

...Вот какой-то невысокий мужчина с заплаканными глазами вытащил из бумажного пакета теплое зимнее пальто, и вокруг него немедленно закружился бешеный водоворот, замелькали руки, азартно забожились и заспорили перекупщики, кого-то, воспользовавшись случаем, съездили по уху, заскорузлые пальцы полезли в потные глубины тайников за смятыми заветными сторублевками.

...Светлана, стиснув зубы, отчаянно пробирается сквозь толпу и вдруг останавливается.

Привалившись спиной к стене барака, в легоньком не по сезону пыльнике с оторванными пуговицами стоит молодая женщина — одних примерно со Светланой лет — и держит в руках белое вечернее платье.

Оно по-настоящему красиво, без оборочек и финтифлюшек, скромное, строгое и вместе с тем необыкновенно нарядное платье. Для какого торжественного случая сшито было оно? Для свадьбы? Для встречи Нового года? Для выпускного студенческого бала? И довелось ли его хозяйке хоть раз надеть это платье, кто знает?!

Молодая женщина молча смотрит на Светлану.

Светлана молча смотрит на платье.

Вокруг них кипит и кружится барахолка, кричит, клянется, ссорится, спорит, а они стоят друг против друга, две молодые женщины, очень разные и в чем-то неуловимо похожие, словно отделенные от всей этой копеечной суеты какими-то своими, им одним понятными воспоминаниями.

Светлана разводит руками и печально улыбается.

Молодая женщина вопросительно сдвигает брови.

И тогда с внезапной, отчаянной решимостью Светлана достает из-за пазухи буханку черного хлеба, разламывает ее на две половины, снимает с себя ватник и, по-прежнему ни слова не говоря, протягивает все это молодой женщине.

А молодая женщина протягивает Светлане белое вечернее платье.

И еще раз грустно улыбнувшись, так и не сказав друг другу ни единого слова, они навсегда расходятся в разные стороны и уже через секунду теряются в людской толчее — две маленькие одинокие фигурки в галдящем водовороте рынка.

Слободская улица, дом номер тринадцать.

Этим двухэтажным, сложенным из грубого красного кирпича приземистым домом действительно как бы кончается город.

Дом стоит на возвышении, точно сторожевой пост. Уже много лет встречает он мужественно, грудью, все бури и непогоды, и местные жители недаром прозвали его «На семи ветрах».

Сразу же за невысокой оградой, сделав вокруг дома крутую петлю с северо-востока на запад, бетонированное шоссе устремляется вперед — через поле, изрытое буграми и оврагами, через оловянные озерца к дальнему лесу, темнеющему на горизонте.

Светлана медленно, перекинув через руку белое платье и зябко поеживаясь, проходит двором, останавливается возле могучей старой березы, проводит рукой, точно здороваясь, по зарубкам — пронзенным сердцам и метам на коре, — потом поднимается по ступенькам кирпичного крыльца, толкает парадную дверь, над которой висит непонятно к кому обращенная надпись «Добро пожаловать!», переступает через порог, и разыгравшийся ветер швыряет ей вслед, в спину, в темноту парадного вороха бумаги, тряпок и облетевший осенней листвы...

Лестничная площадка на втором жилом этаже.

Светлана стоит перед дверью, обитой черной клеенкой, и внимательно изучает маленькую табличку, на которой тушью четко выведено: «И. Корнеев — один звонок».

Светлана, улыбнувшись, дергает за ручку звонка. Дребезжит колокольчик — три коротких звонка и один длинный, три коротких и один длинный.

Тишина.

«М. П. Епифанцев — два звонка».

Светлана звонит два раза.

Тишина. Никто не откликается.

Светлана звонит три раза, четыре раза, пять раз и наконец просто берется за ручку двери, чуть отжимает ее книзу. Незапертая дверь послушно распахивается, открывая длинный, кажущийся бесконечным полутемный коридор.

По обе стороны коридора — двери в комнаты, и двери эти сейчас тоже не заперты. Из них, как из распоротых перин, с наивным бесстыдством вываливаются в коридор драные простыни и грязное белье, сношенная обувь и поломанные детские игрушки, и какие-то баулы, и плетенки, и бумаги, бумаги, целые горы бумаги всяческого рода и назначения, и снова белье, стулья, стульчики — весь тот домашний хлам, что накапливается годами и даже бывает чем-то мил сердцу своих владельцев и вдруг сразу становится ненавистен в минуту бегства и смертельной опасности.

И только на одной-единственной двери, в самом конце коридора, висит аккуратный замок и пришпилена кнопкой записка:

«Сегодня, десятого августа, опять плохая сводка. Пошел исправлять. Если кому надо — мой ключ у Готлибов, это в шестой комнате, напротив. Подождите меня. Возьму Берлин и вернусь! Игорь...»

Светлана дважды перечитывает записку, смотрит на распахнутую дверь шестой комнаты, где царит все тот же хаос и нет никаких Готлибов, улыбается, вскидывает голову и с деланной бодростью громко говорит:

— Ну, ладно уж, Игорь, ладно, я тебя подожду!

Комната Готлибов. Ранний вечер.

Уже вымыт пол, застелена постель, заклеено бумагой окно.

Светлана с усталой и довольной улыбкой вешает в шкаф свое новое вечернее платье, тщательно расправляет его на самодельных плечиках, включает найденную среди мусора электрическую плитку и со смешным любопытством наблюдает за тем, как накаляются и становятся красными тонкие витки спиральки.

Светлана стоит во дворе у колодезной колонки и по-хозяйски запасливо набирает воду в ведра, в ковшик, в кастрюли, в чайник.

Красноватое солнце опускается за верхушки дальнего леса. Утих ветер, посинела река.

Автомобильный гудок.

У края дороги, выплеснув на обочину жидкую грязь, останавливается открытая машина. Какой-то кругленький штатский человек спрыгивает на землю и, размахивая толстенным портфелем, не глядя на Светлану, бежит к дому. Высокий военный, оставшийся в машине, улыбается Светлане, окликает мягким тенорком:

— Хозяюшка, водицей не угостите?

Светлана набирает в ковшик прозрачной воды, подходит к машине, подает ковшик военному.

—    А почему это у вас написано «Добро пожаловать»?

—    Это кому же «Добро пожаловать»? Немцам, что ли?! — раздается скрипучий, неприязненный голос, и Светлана только теперь замечает, что рядом с военным сидит, откинувшись на кожаное сиденье, еще один штатский — человек лет сорока, седой, с загорелым лицом, на котором странно выделяются прозрачные, точно выцветшие, светлоголубые шалые глаза.

—    Здесь клуб внизу. И почта. И сберкасса. Вот и написали! — объясняет Светлана.

Но седой человек, не слушая ее и глядя куда-то вверх, в небо, задумчиво усмехается:

—    У нас очень любят вешать две надписи: «Добро пожаловать» и «Посторонним вход воспрещен». Почему это, товарищ командарм?

—    Для порядка, Иван Николаевич! — миролюбиво отвечает военный, не отрывая губ от ковшика.

—    Для порядка?! — насмешливо и протяжно переспрашивает седой человек. — Не знаю, не знаю... В мире на сотнях тысяч дверей написаны эти слова: «Посторонним вход запрещен». А много ли порядка? — Он внезапно резко поворачивается к Светлане. — Ты чего на меня, красотка, уставилась?

Светлана, рассердившись, отводит глаза.

—    А я и не уставилась, очень нужно!

—    Вот и напрасно! — вдруг весело, вне всякой логики говорит седой. — Ты гляди на меня и запоминай! Таких, как я, может, и нет больше, единственный в своем роде! Верно, товарищ командарм?

—    Я не командарм, Иван Николаевич, — улыбаясь, как улыбаются, сдерживая ярость, капризному ребенку, говорит военный. — Я всего лишь комдив, неужто вы никак не можете это запомнить?

—    Запомню! — кивает седой. — Непременно запомню. Потом! После. Когда голова не будет занята ничем другим, — он стискивает зубы. — А все эти дни и ночи я должен был думать о том, как это сделать. Сегодня в двадцать ноль-ноль. И как это сделать быстрее и лучше. И как это сделать так, чтобы ничего нельзя было исправить. И как сделать так, чтобы все-таки можно было исправить, когда нам понадобится... Видите, как много было всего, о чем мне приходилось думать? Почему вы так много пьете?

—    Я ел селедку.

Седой человек всплескивает руками в порыве неудержимого веселья.

—    Дивно, дивно! За что я люблю военных, так это за умение мыслить прямыми связями. Хочу пить, потому что ел селедку. Отступаю, потому что слабее. Наступаю, потому что сильнее...

Толстенький человек в кожаной куртке, отдуваясь и пыхтя, выбегает из дома.

—    Ну, что там, Лаврентьев? — сердито окликает его военный. — Ехать пора!

—    Ни черта не выходит! Такой, понимаете, сатанинский несгораемый шкаф — его и вдесятером с места не сдвинешь.

—    А ключа у вас нет?

—    Ключи есть, а мешков нет. А ведь там сумма!

Он смотрит на Светлану, расставив ноги и наклонив голову, будто собирается боднуть, отрывисто, строго спрашивает:

—    Здешняя? Как фамилия?

—    Ивашова.

Военный постукивает пальцем по часам.

—    Время, товарищ Лаврентьев.

—    Держи ключи, Ивашова! — отчаянно говорит Лаврентьев. — Под твою ответственность. С тебя спрошу, учти. Я тебя хоть под землей разыщу! У меня глаз вострый! Приедет грузовик, предъявит тебе записку от меня лично, от товарища Лаврентьева, ну, тогда и сейф и ключ отдай. А без моей записки никому ни-ни... Усвоила? Лаврентьев моя фамилия, усвоила?

—    Усвоила.

Лаврентьев с ног до головы оглядывает Светлану, с сомнением качает головой и, тяжело вздохнув, лезет в машину.

—    Поехали!

Военный вежливо улыбается Светлане.

—    Спасибо за ковшик!

Седой человек приветственным жестом поднимает руку.

—    Прощайте, красавица! Боюсь, что вы еще вспомните обо мне! Вернее, услышите. И не далее как сегодня! И не позднее, чем в двадцать ноль-ноль!

Вечер.

Светлана лежит на постели в комнате Готлибов, закинув руки за голову, о чем-то думает, хмурится, улыбается.

Уютно поет на электрической плитке закипающий чайник. Горит лампочка. Тикают часы-будильник. Стрелки приближаются к восьми вечера. Неожиданно свет почти гаснет. Светлана поднимает глаза к потолку. Проходит несколько мгновений, и лампочка загорается с прежней силой,' даже еще ярче. И снова начинает медленно гаснуть. И снова разгорается.

Тикают часы.

Светлана смотрит — ровно восемь.

Лампочка, разгоревшись и мигнув в последний раз, гаснет.

И в ту же секунду по земле, по небу, по воде прокатывается могучий, оглушительный, ни с чем не сравнимый взрыв, как воющий вопль, усиленный эхом земли, неба, воды, повторенный стократ всеми голосами и подголосками, всем живым и мертвым.

И вот тогда уже действительно наступает полная, кромешная темнота.

И тишина. И в этой тишине вдруг становится отчетливо слышно, как бахают дальнобойные орудия и как вновь поднявшийся ветер громыхает железом на крыше и пытается сорвать с окна неплотно пригнанный ставень.

Глава вторая

Диктор по радио говорит:

— Сегодня, пятнадцатого декабря, на энском направлении под давлением превосходящих сил противника наши войска оставили населенные пункты Масловку, Воробьево, Кыж, Стрепетово и отступили с боями на заранее подготовленные позиции...

Мимо дома «На семи ветрах» по грязновато-серому скрипучему декабрьскому снегу медленно движется по направлению к городу бесконечный поток: искалеченные тягачи тащат разбитые орудия; переваливаются через сугробы покореженные и смятые, словно старые консервные банки, опаленные в боях бронетранспортеры; инвалиды-грузовики с откинутыми бортами провозят инвалидов-солдат, и солдаты в бинтах и лубках, в обожженных шинелях, свесив ноги и болезненно помаргивая, крикливыми голосами поют, и, как это ни странно, довольно весело:

На горе-то калина,

На горе-то малина, Калина-малина-калина, Чубарики-чубчики калина!..

А им навстречу новенькие тягачи тащат новенькие зачехленные орудия; сурово припечатывают снег бронетранспортеры и легкие танки; едут на грузовиках солдаты с переформировки, из госпиталей, новички, резерв, пополнение. Им уже успели выдать зимнее обмундирование: полушубки, валенки, теплые шапки.

И теперь они сидят в грузовиках, неуклюжие, суровые, степенные, молчаливые. Хмурятся. Держат на коленях автоматы. Поглядывают на небо. И не поют.

Только изредка кто-нибудь с наигранным безразличием окликает сидящих во встречной машине и задает все один и тот же неопределенный и вместе с тем хорошо понятный вопрос:

—    Ну как он там?

И в ответ — с коротким смешком:

—    Фриц-то? А ничего, дает прикурить!

Светлана стоит на крыльце. Она в своей неизменной шапке-ушанке, в какой-то немыслимой, прабабкиной бархатной кацавейке, в стареньких, но аккуратно подшитых валенках, в пестром шарфике, — бог весть где она сумела все это раздобыть!

Скрестив на груди иззябшие руки, она стоит и молча, неотрывно смотрит на дорогу, на серый снег, на проезжающие мимо грузовики, на хмурые лица солдат.

...Пусть стоит она всегда где-нибудь на краю дороги, на одном из тысяч перекрестков, над которым гремела и кружила война, пусть стоит одинокая женская фигура — памятник нашим женам, матерям и невестам! И не надо бы ей никаких постаментов, никаких мраморных или, того пуще, чугунных подножий, никаких символических венков, никакой героической позы... Ничего это не надо! Пусть она просто стоит, эта женщина, и смотрит на дорогу, скрестив на груди иззябшие рабочие руки. Пусть она стоит, как стояла в те ужасные дни. Провожает ли она? Ждет ли? Все равно! Пусть она стоит как памятник и напоминание. Она заслужила это скорбное право!..

...Две легковые машины — «эмка» и «виллис» — и четыре больших крытых грузовика выворачивают в сторону из общего потока машин, идущих к городу. Съезжают с дороги и останавливаются перед домом «На семи ветрах».

Из «виллиса» выходят двое: пожилой, сухонький, маленького роста, с белесыми бровями и очень желтым больным лицом полковник Петерсон и высокий, широкоплечий капитан Зубарев, полноватый, с румянцем во всю щеку. Полковник остается у машины, а Зубарев подходит ближе, не спеша, внимательно оглядывает дом, встречается глазами со Светланой.

—    Здравствуйте! — очень важливо говорит Светлана.

Зубарев кивает головой и, оттопырив губы, играя бровями и чуть пришепётывая, спрашивает:

—    Чье хозяйство?

Светлана, не понимая, растерянно улыбается.

—    Кем занят дом? — как-то сразу и неизвестно почему раздражаясь, продолжает допытываться Зубарев. — Ну? Кто здесь стоит?

—    Никто.

—    Ага! Ну-ка, пройдемте!

Первый этаж.

Не разговаривая и даже не глядя друг на друга, Светлана и Зубарев проходят наискосок полутемное клубное фойе, останавливаются в дверях зрительного зала.

На пустой сцене с оборванным бархатным занавесом почти у самой рампы стоит бутафорское кресло с позолоченными подлокотниками и гнутыми ножками; висит задник, изображающий украинскую хатку в окружении неправдоподобно больших подсолнухов и неправдоподобно красных маков.

—    Клуб? — не то утверждая, не то спрашивая, отрывисто произносит Зубарев.

—    Клуб! — кивает Светлана.

—    Понятно, пошли дальше!

И опять в молчании Светлана и Зубарев пересекают полутемное фойе и проходят через площадку в помещение сберкассы и почты.

Посредине небольшой комнаты, перегороженной на две половины деревянным барьерчиком, стоит старинный, огромный, как дом, несгораемый сейф. Видно, что его пытались вытащить на улицу, но не смогли или не успели, а теперь он стоит, загораживая проходы и выходы, сияя никелированными ручками, загадочным секретным замком и надраенной медной дощечкой с надписью: «Страховое общество «Россия».

—    Сберкасса? — спрашивает капитан.

—    Сберкасса! — подтверждает Светлана.

По скрипучим ступеням Зубарев и Светлана поднимаются наверх, во второй этаж.

—    А здесь что было?

—    Здесь люди жили.

Зубарев почему-то усмехается:

—    Ах люди?! Гражданское население! Где же они? Эва-куцровались?

—    Уехали!

—    А вы? — небрежно осведомляется Зубарев.

—    А я приехала.

—    Понятно.

Зубарев, покачивая головой, идет по коридору, заглядывает в комнаты, останавливается у той единственной запертой двери, дергает ее несколько раз, внимательно изучает табличку, на которой обозначено имя хозяина, читает вслух:

—    «И. Корнеев»!

Он оборачивается к Светлане.

—    А почему гражданин Корнеев заперся?

—    Он не заперся, он на фронте!

—    Ах на фронте?!

Зубарев снова усмехается, шагает к приоткрытым дверям комнаты номер шесть, удивленно поднимает брови, снова внимательно изучает табличку с именем хозяев, снова читает вслух:

—    «М. Готлиб».

И вдруг, глядя в упор на Светлану, Зубарев спрашивает быстро и резко:

—    А здесь кто живет?

—    Я.

—    Одна живете?

—    Одна.

—    Понятно.

Зубарев поворачивается к Светлане спиной и уже на ходу, все с той же странной усмешкой бросает через плечо:

—    Что же, спасибо, гражданка Готлиб, мне все понятно!

...Посасывая пустую трубку, щуря маленькие, под белесыми бровями, колючие серые глаза, молча стоит у машины полковник Вольдемар Янович Петерсон — ответственный редактор армейской газеты «Вперед».

Он стоит неподвижно, спиной к дороге и лицом к дому. Но он не смотрит на дом и не оглядывается на дорогу. Он только слушает, как скрипит снег под колесами машины, как ворчат и ухают грузовики, как у моста, на переправе, ругаются регулировщики и поют солдаты:

Там девица гуляла,

Цветы калины ломала,

Ломала, ломала, ломала, Чубарики-чубчики ломала!

—    Товарищ полковник, разрешите доложить?! Дом пустой и вполне пригодный! Прикажете разгружаться?

Полковник, точно вопрос этот обращен не к нему, кивает

головой в сторону дороги, поднимает руку с растопыренными сухими пальцами, медленно говорит:

—    Слышите?! Все отступаем, капитан, все отступаем! Туда едем — молчим, оттуда едем — поем! — Он усмехается. — Вот и извольте-ка для армии, которая от самой границы отступает на восток, назад, делать газету, которая называется «Вперед»! Нелегкая задача, капитан, а?!

Зубарев изображает на лице сочувственную улыбку и с нажимом повторяет вопрос:

—    Так как же будет, Вольдемар Янович? Прикажете разгружаться?

Полковник, помолчав, машет рукой.

—    Да-да, конечно! Распорядитесь, Зубарев!..

Вот так в хмурый декабрьский день, после очередного отступления и перегруппировки тылов, въезжает в дом номер тринадцать по Слободской улице, в дом «На семи ветрах», редакция армейской газеты «Вперед», или, как значится на стрелке, которую приколачивают связисты к дорожному столбу: «Хозяйство полковника Петерсона».

Поздний вечер.

Комната Готлибов, которую делят теперь вместе со Светланой хорошенькая редакционная машинистка ефрейтор Зиночка и старший лейтенант Долли Максимовна Петрова — корректор.

Тарахтит во дворе движок, стучит пишущая машинка, помаргивает лампочка, в коридоре слышны голоса и шаги, внизу, в клубном зале, кто-то наигрывает одним пальцем на рояле.

Долли Максимовна — худая, горбоносая, похожая на цыганку — сидит на своем топчане, длинными желтыми пальцами небрежно и ловко сворачивает самокрутку, лениво цедит:

—    Учтите, девочки, что я очень много курю. И не собираюсь бросать. И не намерена выходить курить в коридор! Так что привыкайте!

—    Привыкли уже, слава богу! — говорит Зиночка, сосредоточенно разглядывая свое изображение в осколке зеркала.

Долли Максимовна заклеивает языком самокрутку, закуривает, сбросив сапоги, ложится на топчан поверх одеяла.

—    Я имею в виду не вас, Зиночка, вы-то ко всему привыкли!

Зиночка обидчиво поджимает губы.

—    На что это вы намекаете, Долли Максимовна?!..

—    Ну, я за чаем! — быстро, с откровенным желанием разрядить обстановку говорит Светлана, берет чайник, накидывает на плечи бархатную кацавейку, но в это мгновение без стука распахивается дверь и в комнату входит Зубарев.

—    Добрый вечер! Не спите? Как устроились?

Светлана в нерешительности останавливается. Долли

Максимовна продолжает курить, и только Зиночка, невольно подражая Зубареву — играя бровями и пришепетывая, — отвечает громко, с военной лихостью:

—    Добрый вечер, товарищ капитан! Спасибо, хорошо!

Зубарев кивает головой, улыбается Зиночке, переводит

взгляд на застывшую посредине комнаты с чайником в руках Светлану, сдвигает брови.

—    А скажите, пожалуйста, гражданка Готлиб, что за фамилия: Готлиб? Еврейская или немецкая?

—    Не знаю.

—    Как это — не знаете?! Ну вы сами кто?

—    Я русская, — отвечает Светлана и, понизив голос, отчеканивая каждое слово, значительно произносит: — И фамилия моя совсем другая! И нахожусь я здесь потому, что... Можете спросить у товарища Лаврентьева, почему я здесь!

—    У кого?!

—    У товарища Лаврентьева! — повторяет Светлана и показывает Зубареву висящий у нее на шее на шнурке ключ. — Видите? — И, считая разговор на этом исчерпанным, Светлана быстро поворачивается спиной к ошеломленному Зубареву, с независимым видом выходит из комнаты, оглушительно грохает дверью.

Зубарев растерянно смотрит ей вслед, хмыкает:

—    Ну-ну!

Помолчав, стараясь не встречаться глазами с Долли Максимовной и Зиночкой, он спрашивает с наигранной веселостью:

—    Значит, все в порядке, товарищи? Ничего больше не надо? Никаких желаний не имеется?

—    Желания имеются! — отвечает неожиданно Долли Максимовна. — И даже целых три. Как в сказке.

—    А именно?

—    Хочу, чтоб кончилась поскорее война! Хочу вернуться домой! Хочу, чтоб вы, капитан, покинули нашу комнату! Извините, я уже сплю... Спокойной ночи!

Зубарев с окаменевшим лицом идет к двери, задерживается на пороге.

—    А победить, товарищ Петрова, такого желания у вас нет?

Долли Максимовна насмешливо щурится.

—    Я верю, что наше дело правое и что победа будет за нами! А вы разве не верите в это?

Зубарев, с трудом сдерживая ярость, сухо говорит:

—    Рекомендую вам, лейтенант Петрова, не забывать, что вы служите в армии!

Хлопает дверь.

Долли Максимовна, потянувшись, закидывает руки за голову.

—    Господи, какая тоска! Хоть бы уж Славочка Суздалев поскорее вернулся!..

День. Солнце.

Светлана, загребая валенками пушистый, выпавший за ночь снег, с охапкой дров в руках поднимается на крыльцо, входит в сени.

Мимо, едва не сбив ее с ног, пулей проносится долговязый и длинноносый секретарь редакции Лапин, влетает в комнату, где помещались прежде сберкасса и почта и где теперь в сизых клубах махорочного дыма сидят литсотрудники и корректоры, и кричит, потрясая над головой огромными, похожими на портновские ножницами:

—    Эй, Гомеры! Срочно нужны факты героизма — на всю полосу, по десять-пятнадцать строчек! Давайте, орлы, быстренько!..

Он стукается плечом со всего размаха об угол несгораемого сейфа, вопит:

—    Черт вас возьми! Вы когда-нибудь уберете эту проклятую бандуру?!

И, провожаемый насмешливыми изъявлениями сочувствия, охая и потирая ушибленное плечо, Лапин мчится назад, в клубный зал, догоняет в полутемном фойе Светлану, замедляет шаги, улыбается:

—    Светлана Андреевна, голубчик! Говорят, вы не разрешаете трогать сейф! Может, можно его хоть куда-нибудь в угол задвинуть?

—    Нельзя, товарищ Лапин! — мягко и вместе с тем чрезвычайно категорически отвечает Светлана. — Ну просто никак нельзя. За ним скоро должны приехать.

Помолчав, она говорит, словно извиняясь:

—    А гимнастерку я вашу заштопала и в комнату к вам повесила!

— Спасибо, спасибо, вы добрый гений! Сводку слышали? Замер фриц! Начинается великое стояние. А нашему старику приспичило — подавай факты героизма!..

Зрительный зал.

Выглядит он весьма странно: стулья убраны, сдвинуты к стенам, и посредине зала стоит невероятных размеров самодельный, на козлах стол, за которым воинственно соседствуют заведующие отделами редакции.

За маленьким отдельным столиком стучит на пишущей машинке ефрейтор Зиночка.

А на сцене на фоне украинской хатки и маков с подсолнухами сидит в старинном позолоченном кресле полковник Петерсон и, похлопывая ладонью по краю стола, говорит монотонно, не повышая голоса:

—    Мне нужны факты, факты и только факты...

Заведующий отделом информации, толстый, с голубыми

навыкате глазами майор Сотник, сокрушенно вздыхает:

—    Так ведь затишье у нас, Вольдемар Янович, бои местного значения.

—    Чепуха, майор Сотник! — сердито трясет головой Петерсон. — Ну а где материал о разведчиках?

Лапин, машинально пощелкивая ножницами, говорит:

—    У разведчиков Суздалев. Вот вернется и...

Петерсон вздергивает острые плечи и усмехается:

—    Опять Суздалев. Материала о разведчиках нет — не вернулся Суздалев! Отдел юмора помещает какие-то дурацкие старые анекдоты тоже потому, что не вернулся Суздалев! Так, может, мы все пойдем на передовую, а газету будет делать один Суздалев?!

Телефонный звонок.

Петерсон снимает трубку.

Зубарев грозно рявкает в зал:

—    Потише там!

Перестает стучать пишущая машинка, и Зиночка, воспользовавшись передышкой, немедленно достает из ящика стола зеркальце.

Замирает Светлана, сидящая на корточках возле печки-времянки.

—    Слушаю! — говорит в телефон полковник и кивает. — Привет!.. Ну, какое же новоселье, когда мы тут целую неделю уже... Так, слушаю!.. — Он придвигает к себе блокнот, что-то записывает. — Знаю его. Молодец Бородин!.. Понимаю, да!.. Послать человека? Конечно, непременно пошлем!..

Кого? — Он насмешливо смотрит на постные лица Сотника, Лапина и Зубарева, фыркает. — Суздалев на задании и еще не вернулся! Мы к Бородину майора Сотника пошлем, ему полезно будет проветриться!.. Есть!

Петерсон опускает трубку на рычаг, поджимает губы и снова насмешливо фыркает:

—    Бои местного значения! А вот батальон Бородина в бою местного значения поджег шесть немецких танков! Ну, что шесть, это, возможно, им показалось, но три наверное! Поедете к Бородину, Сотник, и дадите к вечеру информацию! Поняли?

—    Слушаю, товарищ полковник!

—    Ступайте.— Петерсон кивает Зубареву: — И закройте меня, Юрий Петрович!..

Зубарев задергивает с двух сторон бархатный занавес и вместе с Лапиным и Сотником спускается в зал.

Полковник Петерсон остается на сцене один, отгороженный от всех и вся тяжелым пыльным бархатным занавесом.

Он сидит молча — очень маленький в очень большом позолоченном кресле, — думает о чем-то, посасывает пустую трубку, покачивает головой.

Гудят внизу, в зрительном зале, громкие голоса, звякают ножницы, стучит пишущая машинка.

Лапин, священнодействуя, выклеивает на рояле макет очередного номера. Рядом стоит щеголеватый, весь в молниях, фотокорреспондент Аркадий Киселев и недовольно бубнит:

—    Если вам не нужны мои снимки, вы так и скажите! У меня их в «Красной звезде» с руками оторвут!..

—    Отстань, Аркаша!..

Трудолюбиво, как дятел, стучит на пишущей машинке ефрейтор Зиночка. Светлана сидит на корточках перед печкой-времянкой, греет озябшие руки. Постреливают в печке сырые поленья, пляшут невысокие языки пламени, освещают усталое лицо Светланы с обветренным лбом и полузакрытыми глазами.

Гулко хлопает входная дверь.

Мягкий тенорок произносит нараспев, громко и весело:

—    Здравия желаю, товарищи редакция! Насилу вас нашел на новом месте!

—    Гаркуша! — радостно кричит Зиночка. — Товарищи, Гаркуша! Здравствуйте, миленький!

Светлана прислушивается, не вставая, не поднимая глаз и не оборачиваясь.

—    Министру почт и телеграфа пламенный литератур-

ный привет! — произносит голос Лапина. — Давненько вас не было! С чем пожаловали?

—    Ну-ка, ну-ка, выкладывай! — это пыхтит Сотник.

—    Спокойно, товарищи, все в порядке! — это, разумеется, говорит Зубарев.

—    Вот — прошу.

—    Ну-ка, ну-ка, ну-ка!..

...Худенький невысокий солдатик, в нескладной шинели и сапогах бутылками, с удивительно добрым курносым лицом, вручив Зубареву пачку писем, подходит к времянке, опускается на корточки рядом со Светланой.

—    Разрешите погреться?

—    Пожалуйста.

Солдатик искоса смотрит на Светлану, улыбается.

—    А вас я вроде бы раньше не видел! Новенькая? Вольнонаемная?

—    Нет, я просто... живу здесь.

Беспрерывно хлопает дверь — это спешат за письмами корректоры, литературные сотрудники, наборщики, печатники.

—    Мне есть? — быстро и взволнованно спрашивает Долли Максимовна. — Мне что-нибудь есть?

И снова слышен рассудительный голос Зубарева:

—    Товарищи, товарищи, все по порядку! Киселев!

—    Да?

—    Прошу... Письмо в редакцию... в редакцию... в редакцию газеты «Вперед»... Возьмите, Лапин!.. Майор Сотник!

—    Я.

—    Держите! Ефрейтор Фомичева!

Звенящий голос Зиночки:

—    Ой, от мамы!

—    Суздалеву... Суздалеву... Суздалеву... Караул!.. Еще Суздалеву и еще Суздалеву!..

Солдатик с хитрой усмешкой подмигивает Светлане.

—    Ох уж и пишут капитану Суздалеву! Пишут и пишут! И все дамочки, между прочим!

—    Коновалов!

—    В госпитале.

Чей-то угрюмый бас:

—    Помер он.

—    А мне? — это снова голос Долли Максимовны. — Вы не пропустили меня?

Зубарев вертит в пальцах маленький смятый треугольничек фронтового письма. На конверте размашистым, почему-то знакомым почерком написано: «Слободская улица.

Дом номер тринадцать, комната номер шесть, Готлибам».

И чуть пониже — обратный адрес: «Полевая почта ПШ 0347, Корнеев Игорь...»

— Братцы, братцы, это колоссально! — врывается в общий гул захлебывающийся от смеха голос Лапина. — Очередное послание от неизвестного защитника родины. Просит напечатать новый стих... Сейчас получите огромное художественное наслаждение...

На лице солдатика — почтальона Гаркуши — появляется странное, жалкое, виновато-испуганное выражение. Он снова искоса бросает взгляд на Светлану, ежится и с какой-то растерянной суетливостью принимается запихивать в печку обгоревший березовый чурбачок.

Лапин с глубоким чувством, подвывая, как старый провинциальный трагик, читает:

Ужасная мина мне стукнет в колено,

И кровью горячей уж я изойду,

Но знайте же, фрицы, что, хоть и

калека,

Я все-таки в ваши Берлины приду!

С своим автоматом до рейхстага

дойду я.

И Гитлеру пулю всажу я в живот За нашу страну, за Сосновку родную, Где мама моя дорогая живет!..

Хохот.

И почтальон Гаркуша тоже смеется вместе со всеми дребезжащим тоненьким смехом и все поглядывает на Светлану, точно приглашая ее принять участие в общем веселье.

Но Светлана по-прежнему молчит, хмурится, смотрит не отрываясь на пляшущие языки пламени.

Внезапно над самой ее головой раздается голос Зубарева:

—    Так вы утверждаете, что ваша фамилия не Готлиб?

—    Нет! — резко, не оборачиваясь, отвечает Светлана.

—    А может быть, все-таки Готлиб?

—    Нет.

—    А где Готлиб?

—    Не знаю. Уехали.

—    Понятно!

Зубарев швыряет на стол смятый треугольник фронтового письма, берет красный карандаш и крупно надписывает на конверте:

«Адресат выбыл».

Потом, секунду помедлив, он снова принимается разбирать почту.

—    Журавлев!

—    Здесь!

—    Получайте... И пишите ответы, товарищи, не задерживайте!

—    Ивашова... Здесь есть Ивашова?

Это спрашивает не Зубарев и не Лапин. И Светлана впервые оборачивается, встает, вопросительно озирается. Зубарев наблюдает за ней с насмешливым любопытством.

—    Товарищ Ивашова?!

На авансцене, раздвинув обеими руками бархатный занавес, точно конферансье, объявляющий очередной номер, стоит полковник Петерсон и смотрит вниз, в зал, на Светлану.

—    Это вы?

—    Да.

Петерсон делает рукой приглашающий жест.

—    Прошу. Вас к телефону. Срочно. Из облисполкома.

Светлана стоит у стола полковника Петерсона, прижимает к уху телефонную трубку.

На другом конце провода, растрепанный, похудевший, с перевязанным горлом, кашляет и хрипит Лаврентьев.

—    Значит, говоришь, порядок? Ладно, допустим. Теперь слушай, Ивашова... Ты меня слышишь?

—    Слышу.

—    Ты меня слушай... Такое дело — завтра утречком, часов с восьми, подежурь, дорогуша, на шоссе, возле моста... Приедет машина... Но там такой, понимаешь, шофер — лопух... Сто раз я ему адрес втолковывал — ни черта он, по-моему, не понял. Так уж ты его встреть — полуторка номер сорок два шестьдесят два, у шофера к тебе от меня записка... Усвоила?

—    Усвоила!

—    Ну, привет, дорогуша! Бывай здорова!

Светлана опускает телефонную трубку.

Петерсон грустно улыбается.

—    Такая тут сейчас в городе неразбериха: и гражданские власти, и военные... и у всех дела, и все командуют... Вас зовут Светлана Андреевна?

—    Да.

Петерсон пододвигает Светлане табурет.

—    Садитесь, Светлана Андреевна.

Светлана, настороженно взглянув на полковника, садится, устало кладет руки на колени.

—    Видите ли,— помолчав, мягко говорит Петерсон,— я хотел бы задать вам один нескромный вопрос: что вы едите?

Светлана, растерявшись, смущенно пожимает плечами.

—    Как — что ем? Ну, что все...

—    Нет, это неправда! Все получают военное довольствие. Паек. А вы стираете, топите печи, убираете, носите воду, дрова — я вижу, вижу — и не получаете ничего... Карточки у вас есть?

—    Карточек нет, но...

Петерсон усмехается, кивает Светлане головой.

—    Ладно, ступайте! И попросите ко мне капитана Зубарева!

Светлана, не двигаясь, поднимает глаза на Петерсона, тихо говорит:

—    Не надо, товарищ полковник}

Молчание.

Внизу, в зале, все продолжается перекличка:

—    Жучков!

—    Здесь.

—    Держите.

—    А мне? Нет, вы, наверное, пропустили меня...

—    Ну, ладно, Светлана Андреевна, ступайте! — сухо и строго говорит Петерсон.

Ночь.

Гуляет за окнами ночная метель — сечет по дребезжащим стеклам колючим снегом, громыхает жестью на крыше.

На кухне тускло помаргивает коптилка.

Светлана, склонившись над деревянным корытом, прополаскивает белье. Часть белья, уже постиранная, сохнет на длинной веревке, протянутой через всю комнату.

На колченогом кухонном столе на газетной бумаге лежат полбуханки черного хлеба, банка консервов, несколько кусков сахара, и Светлана, выполаскивая и выкручивая белье, нет-нет да и поглядит с довольной улыбкой на все это неслыханное богатство.

В коридоре раздаются осторожные шаги, дверь приотворяется, и входит. Долли Максимовна с вечной самокруткой в зубах.

—    Доброй ночи! Можно? Не помешаю?

—    Не спится, Долли Максимовна?

—    Не спится, голубчик!

Долли Максимовна, сгорбившись, садится на лавку у кухонного стола, прислушивается к вою ветра за окном, тихо говорит:

—    Метель. Настоящая рождественская метель! — Она

смотрит исподлобья на Светлану, неожиданно спрашивает: — Вы верите в бога, Светлана?

Светлана, продолжая возиться с бельем, молча отрицательно качает головой.

—    А я хотела бы верить. Иногда. Сегодня ночью, например! Посудите сами, ну кому, кроме бога, могу я молиться о том, чтобы мой муж и сын там, в Ленинграде, в блокаде и голоде, остались живы?! Не молиться же Верховному командованию или ЦК! У них хватает забот!

—    А у бога? — спрашивает Светлана.

—    А у бога других забот нет! — твердо говорит Долли Максимовна.

Гудит ветер.

Светлана, отжав белье, принимается развешивать его на веревке.

Долли Максимовна, обжигая пальцы, докуривает самокрутку, гасит ее и тут же немедленно начинает сворачивать новую.

—    Скажите, Долли Максимовна, — раздается из-за белья негромкий голос Светланы. — Я все хотела вас спросить... Вот если человек в мирное время был геологом, то кем он должен быть в армии, как вы думаете?

Долли Максимовна пожимает плечами.

—    Трудно сказать, скорее всего, пожалуй, сапером.

Вьюга на улице взвывает как-то по-особенному протяжно и дико.

—    Ой-ой-ой! — ежится Долли Максимовна. — Вы рассказывали, Светик, помните, что этот дом местные жители называют «Дом на семи ветрах»! — Она снова закуривает. — Вот уж воистину — на семи ветрах!

Светлана, вынырнув из-под белья, снимает с табуреток пустое корыто, ставит его на пол, берет тряпку.

—    Хватит, Светик, хватит! — говорит Долли Максимовна. — На вас лица нет!

Светлана, опустившись на колени, тщательно вытирает пол, что-то бормочет, поднимается, ополаскивает руки, сливает воду из корыта в раковину, и огромная таинственная Светланина тень в зимней шапке с торчащим матерчатым ухом, то исчезая, то вновь появляясь, кружит по холодной стене.

—    Ну хватит наконец! — сердится Долли Максимовна.

Светлана швыряет тряпку куда-то в угол, садится на

скамейку у стола рядрм с Долли Максимовной, откидывает голову, зажмуривает глаза и произносит на выдохе с блаженной улыбкой:

—    Все, Долли Максимовна! На сегодня все!..

Помаргивает коптилка, тянется к потолку тонкая струйка дыма от самокрутки, мерно поскрипывает маятник часов.

—    Какое нынче было число? — спрашивает неожиданно Долли Максимовна.

—    Двадцать шестое.

Долли Максимовна кладет руку Светлане на плечо.

—    Вот и Новый год скоро! Новый! Новый! Новый год! — произносит она нараспев. — Прошлый год мы встречали с мужем в Парголове, у друзей. Подбросили сына соседке, а сами уехали в Парголово. Очень весело было, очень!

—    А я никогда не встречала Новый год! — тихо, не двигаясь, говорит Светлана.

—    Ну, не может быть!

Светлана, оттопырив губы, качает головой.

—    Правда-правда. В компании никогда. Только дома — с мамой, с бабушкой. Мама у меня больная, бабушка совсем старенькая, не бросать же их... А папа под Новый год всегда за кого-нибудь дежурил в больнице... Так вот и получалось!..

Светлана печально усмехается.

—    Ужасно я подружкам своим завидовала, просто ужасно! Забежишь к ним на минуточку, а у них только и разговоров: кто куда приглашен, да кто с кем, да какое платье новое сшили, да на какой день в парикмахерской очередь заняли... Смешная была жизнь до войны!

—    Всякая была жизнь! — медленно говорит Долли Максимовна и, негромко всхлипнув, сердито трет кулаком глаза.

Бьют часы — два часа ночи.

Воет и злится за окнами на улице неугомонная декабрьская метель.

С отвратительным ревом пикирует на мост желтобрюхий, с черными крестами на крыльях немецкий бомбардировщик. Трассирующая пулеметная очередь прошивает дорогу — взлетают к небу сизые фонтанчики снега.

Глухие бомбовые разрывы.

—    Мимо! — кричит тонкий срывающийся голос. — Мимо!

Бомбы действительно, не задев моста, падают в реку, и черная вода с грохотом и шипением стремительно заливает взорванный лед.

—    Улетел! — радостно восклицает Светлана, вскакивает и снова валится обратно в снег — это кто-то лежавший рядом с силой дернул ее за ногу.

—    Спятила! Ложись!

—    Так ведь улетел же! — говорит Светлана, прислушиваясь к затихающему гудению самолета.

—    Не улетел, бестолочь, а разворачивается.

Сивоусый пожилой солдат, чуть приподнявшись на локте,

заглядывает Светлане в лицо.

—    Э-эх, деревня! В первый раз бомбят, что ли?

Все отчетливее, все ближе гул самолета. По льду реки, по снежной равнине, залитой ярким солнцем, проплывает зловещая распластанная тень. Гул мотора нарастает, переходит в оглушительный рев.

—    Звук у него, у подлеца, отвратительный! — морщится сивоусый и грозит Светлане кулаком. — Прижмись! Прижмись, дуреха, маскируйся на местности.

—    Что вы ругаетесь? — обиженно ворчит Светлана.

И опять на мост, на дорогу, на скопление машин, застрявших у выезда на мост, обрушиваются глухие бомбовые удары, щелкают пулеметные очереди, грохочет взорванный лед, мерзко шипит вода.

И опять тонкий срывающийся голос кричит:

—    Мимо!

Затихает в отдалении гул самолета.

Светлана скашивает глаза на сивоусого.

—    А теперь улетел?

Сивоусый, отряхивая снег, садится.

—    Сейчас прилетит, не прыгай! Последний заход делает. Я уж ихнюю повадочку как «Отче наш» изучил.

—    А вы кто?!

Сивоусый яростно растирает рукавицей побелевшее лицо, хитро подмигивает Светлане.

—    Самый главный военный человек! Рядовой, чуешь?!

—    Пехота?

—    «Пе-ехота»! — передразнивает сивоусый и приосанивается. — Сапер!

—    Ой, правда?

Светлана по краю кювета переползает поближе к сивоусому.

—    Вы тоже сапер?

—    Что значит — тоже? А еще кто?

—    Один... один мой знакомый... Корнеев Игорь! Он... Я, правда, точно не знаю, но думаю, что он сапер.

—    Пишет?

—    Нет, не пишет.

—    Ну, ничего, напишет! — с глубокой убежденностью говорит сивоусый. — Ты не тревожься! Мы когда отступаем, так у нас, у саперов, жизнь — лучше не надо! Вполне хорошая жизнь! Ставь себе минку да чини переправы — только и делов! А вот когда мы наступать будем, тогда, конечно, держись! Как звать-то твоего, говоришь?

—    Корнеев Игорь.

—    Корнеев?! — с непередаваемой интонацией, так, словно он услышал имя родного брата, произносит сивоусый. — Рыжий?

—    Нет, он брюнет.

—    Ну, правильно — чернявый... Молодой?

—    Молодой.

—    Игорем звать, верно?

—    Да.

—    Ну, знаю я его, знаю! — смеется сивоусый и машет рукой. — Слыхал. Толковый парень.

Светлана, недоверчиво округлив глаза, смотрит в упор на сивоусого.

—    Знаете? Правда, знаете? А где он?

На дороге неподалеку тонкий голос протяжно кричит:

—    Воздух!

—    Где он, скажите! Пожалуйста!..

Сивоусый тычет Светлану в плечо.

—    Хоронись!..

Светлана сползает в кювет.

Рев пикирующего бомбардировщика. Пулеметные очереди. Глухие бомбовые удары. Вспыхивает подожженный грузовик, и жаркое невысокое пламя в одно мгновение перекидывается на другие стоявшие рядом машины. С ноющим звоном оседают задетые разрывом фугаски стропила моста. Рев самолета становится тише.

—    Отбой.

И сразу же по всему снежному полю из дорожных кюветов и неглубоких овражков поднимаются сотни людей и бегут, чертыхаясь и отряхиваясь, к мосту, к горящим машинам.

Светлана садится, оглядывается на сивоусого.

—    Где он, скажите!.. Ну скажите же!

Но сивоусый солдат молчит.

Он неподвижно лежит на спине, раскинув руки, и в синих, уже остекленевших глазах отражается синее прозрачное небо.

Светлана возвращается домой. Она медленно поднимается на второй этаж, толкает входную дверь, и вдруг, едва не вскрикнув, замирает, потрясенная, на пороге.

В коридоре тихо, темно; все сотрудники редакции еще

на работе. Двери в жилые комнаты притворены, и только одна дверь, именно та, что всегда все эти дни была на запоре, именно эта дверь сейчас приоткрыта, и из нее на пол коридора падает неяркая косая полоска света.

Вскинув руки, почти в беспамятстве, Светлана бежит к этой двери.

—    Игорь?!..

В маленькой комнате тишина.

Тикают часы. Горит настольная лампа, освещая заставленную книгами книжную полку, большой портрет Чехова над столом, лыжи и альпинистское снаряжение в углу, кровать и на кровати, под шинелью, фигуру безмятежно спящего человека.

—    Игорь! — шепотом повторяет Светлана, прислоняется к притолоке двери, смотрит не отрываясь на спящего. — Господи, когда ж ты вернулся, Игорь?!..

Тишина. Спящий, почмокав губами, глубже зарывается головой в подушку.

Светлана — она ведь еще ни разу не была в этой комнате — с интересом и волнением осматривается. На письменном столе, прислоненная к куску йороды, стоит чья-то фотография. Светлана осторожно, на носках, чтобы не потревожить спящего, подходит к столу, берет фотографию, разглядывает ее, улыбается — это она сама, Светлана, но только не в шапке-ушанке, не в прабабкиной кацавейке и стареньких валенках, а в светлом летнем платье, с растрепанной головой, с прищуренными от ветра счастливыми глазами.

—    Ну-с, встретили вы машину товарища Лаврентьева?..

Светлана, выронив фотографию, испуганно оборачивается.

Незнакомый человек, заспанный и небритый, хитровато посмеиваясь, сидит на кровати и смотрит на Светлану.

—    Не удивляйтесь, я все про вас знаю! Это моя специальность — все про всех знать! Вас зовут Светлана, верно?

—    Да! — в полной растерянности, тихо отвечает Светлана.

Незнакомый человек натягивает сапоги, встает, щелкает каблуками.

—    А моя фамилия Суздалев, честь имею представиться! Не сердитесь, что я самовольно, так сказать, захватил этот населенный пункт. Подергал замок, а он возьми да и отскочи... А то ерунда получается — все комнаты заняты, мне, бедному, даже голову некуда приклонить! Не сердитесь?

—    Нет.

—    Вот и отлично!

Суздалев расправляет под ремнем гимнастерку.

—    А как дела с машиной товарища Лаврентьева? Капитан Зубарев очень тревожился, встретили вы ее или не встретили?

—    Не встретила! — все еще в состоянии крайней растерянности отвечает Светлана. — Я ее ждала, ждала на шоссе. А она не пришла, может, в бомбежку попала* может, еще что случилось!

—    Бывает!..

Суздалев поднимает с полу тяжелый, чем-то туго набитый вещевой мешок, взваливает его на плечи, дружески подмигивает Светлане.

—    Слушайте, давайте-ка устроим для наших старичков детскую елку? А?! В программе: песни, хороводы и раздача подарков!

Он шикарным жестом протягивает Светлане руку.

—    Вашу руку, Снегурочка!

Суздалев, довольный, сидит в зрительном зале на редакционном столе, болтает ногами, дымит черной сигарой.

Вокруг толпятся весело возбужденные сотрудники редакции — благодарят, ахают, восхищаются.

—    «Мартель»! — разглядывает Лапин этикетку на пузатой бутылке. — Черт побери, настоящий «Мартель»! Где ты его достал?

—    В военторге.

—    Ну, не ври, Славка, не ври! Откуда в военторге французский коньяк?

—    Секретный фонд! — невозмутимо, посмеиваясь глазами, говорит Суздалев. — Для поощрения особо выдающихся личностей. Можешь спросить у военторговской Клавочки!..

—    Ну, не ври, Славка! Я был у нее третьего дня, и она...

Суздалев презрительно перебивает:

—    Я сказал: для особо выдающихся личностей! А ты кто такой? Интеллигентик несчастный!

—    И шоколад бельгийский тоже из военторга? — спрашивает Долли Максимовна.

—    Разумеется...

—    И духи? — спрашивает Зиночка.

—    И духи...

—    Вы самый отъявленный лгун, капитан Суздалев! — величественно заявляет Долли Максимовна и, распечатав плитку шоколада, пускает ее по рукам.

Суздалев спрыгивает на пол, встряхивает опустошенным вещевым мешком.

—    Все, братцы! Остался только трубочный табак — для старика... Где Петерсон?

—    На сцене.

Суздалев поправляет гимнастерку, приглаживает волосы — собирается идти на сцену, но его останавливает Зубарев.

—    Минутку, капитан!

Зубарев торжественно выходит на середину зала, поднимает руку.

—    Товарищи, прошу внимания! Я, конечно, не равняю себя с капитаном С уз да левым...

—    Какая скромность! — фыркает Долли Максимовна.

Зубарев, бросив на Долли Максимовну уничтожающий

взгляд, продолжает:

—    Но и я, товарищи, тоже имею сообщить вам кое-что приятное! Есть такое решение — тридцать первого декабря для сотрудников редакции устроить товарищеский ужин и встречу Нового года...

Зиночка хлопает в ладоши.

—    Ой, как хорошо-то!

Зубарев снисходительно улыбается.

—    Сейчас я раздам пригласительные билеты...

Он вытаскивает из кармана пачку разноцветных, отпечатанных в типографии пригласительных билетов и большой разграфленный лист бумаги.

—    Получайте, товарищи, и расписывайтесь... Прошу!..

Веселое оживление и толкотня у стола.

Последней получает билет Долли Максимовна. Она ставит галочку против своей фамилии в списке, оглядывается, встречается глазами со Светланой, которая стоит поодаль возле рояля, машет рукой:

—    Идите, Светик, отмечайтесь!..

Светлана подходит.

Ей очень хочется получить пригласительный билет на встречу Нового года, так хочется, что она даже не в состоянии этого скрыть, и она подходит к столу, и робко улыбается Зубареву, и уже берет карандаш, чтобы расписаться, но Зубарев большой пухлой ладонью накрывает список, негромко и сердито говорит:

—    Я ведь, по-моему, Ивашова, русским языком объяснил — вечер и ужин только для сотрудников редакции!

Светлана растерянно отступает.

—    Я... извините... Я не поняла... То есть я хочу сказать... Да, конечно... вы совершенно правы... Извините!

С застывшей на лице нелепой улыбкой она медленно

идет к выходу, останавливается на секунду, словно собирается еще что-то сказать, ничего не говорит, поворачивается, шагает через порог и резко роняет за собой дверь.

Неловкое молчание.

—    Стыдно, Зубарев! — медленно произносит Долли Максимовна. — Ах, как стыдно!

Зубарев, не поднимая глаз, угрюмо и раздраженно усмехается.

—    А я повторяю еще раз: вечер только для сотрудников редакции. Каждый вносит часть своего довольствия, так что всякие там посторонние...

—    Посторонние?! — перебивает его, внезапно срываясь на крик, обычно кроткая Зиночка. — Посторонние, да? А когда она исподнее ваше стирала, она не была посторонней?! У нее варежек нет, а она ледяную воду таскает, дрова колет, полы моет... И если дело в довольствии, так я дам за нее, пожалуйста, не беспокойтесь!

—    Ах, как стыдно! — повторяет Долли Максимовна.

Зубарев дрожащими пальцами перебирает пригласительные билеты.

—    Скажите, Зубарев, — как-то чересчур спокойно спрашивает Суздалев, — а если я захочу прийти на этот бал не один? Могу я, например, привести на вечер свою даму?.. Разрешается это?

Зубарев кривит рот и, вкладывая в свои слова всю меру доступной ему язвительности, говорит:

—    Вы любимец общества, капитан Суздалев, вам разрешается все!

Суздалев расшаркивается, прижимает руку к сердцу.

—    Вы очень любезны, капитан Зубарев! И я воспользуюсь вашей любезностью: я приду с дамой!..

Поздний вечер.

В пустом зале на месте Зиночки за пишущей машинкой сидит хмурый и взъерошенный Суздалев, курит, стучит одним пальцем по клавишам машинки, что-то невнятно бубнит себе под нос.

Отворяется дверь. Входит Светлана.

—    Кто там еще?! — сердито, не оборачиваясь, спрашивает Суздалев.

—    Это я, Светлана... Я сейчас уйду... Я только хочу поблагодарить вас, Вячеслав Павлович, за то, что вы пригласили меня... Я очень вам благодарна!..

—    Ну и прекрасно! — небрежно и равнодушно говорит Суздалев. — Мы рады, что вы рады, привет!

И, отстукивая одним пальцем какую-то фразу, он довольно бестактно добавляет:

—    Просто мне хотелось вставить фитиль этому румяному гусю, этому баловню АХО и вторых эшелонов!..

Он с треском переводит каретку, водит пальцем над клавиатурой машинки, разыскивая пропавшую букву, чертыхается:

—    Куда это чертово «и» краткое подевалось?!

Светлана улыбается.

—    Хотите, я напечатаю, Вячеслав Павлович? А то ж это очень долго — одним пальцем... Я папе все его доклады и статьи печатала! Продиктуйте мне... Хотите?

—    Да?! — с сомнением хмурится Суздалев. — Ну что ж, ладно, попробуем!

Он встает и уступает Светлане место за машинкой.

Светлана устраивается поудобнее, закладывает в машинку новый лист бумаги, ждет.

Суздалев, жадно затягивается папироской, делает, размышляя, несколько шагов по залу, бормочет, бросает рассеянный взгляд на Светлану.

—    Готовы?

—    Готова.

Еще секунду подумав, Суздалев начинает диктовать:

—    «В сумерки над полоской ничьей земли вспыхнул зеленоватый свет ракеты»... Я не быстро?

—    Нет-нет, ничего.

Суздалев диктует:

—    «Ничья земля, восклицательный знак... Нет, запятая, неправда, запятая, это наша земля, запятая, товарищ, запятая, это наша с тобой родная земля, восклицательный знак!..»

Стучит пишущая машинка.

Далекие московские позывные.

Тиканье метронома.

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой,

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег, на крутой...

В зале за роялем, с зажатой в углу рта погасшей папиросой, сидит Суздалев, перебирает клавиши.

Сияет на сцене украшенная самодельными игрушками невысокая пушистая елочка. Весело трещат дрова в печке-времянке. Из радиорепродуктора доносится постукивание метронома. Во главе редакционного стола, уставленного сейчас бутылками, стаканами и тарелками, в одиночестве, очень чопорный и подтянутый, сидит полковник Петерсон, поглядывает изредка на старинные — луковицей — карманные часы, которые он по давней штабной привычке положил перед собой на стол.

А возле рояля оживленным кружком стоят сотрудники редакции: здесь и Лапин, и Сотник, и Киселев с приглашенной им дамой, радисткой Ксенией Шаровой — крупной, полнолицей, в щегольских сапожках на толстых ногах, в гимнастерке, которая едва не лопается на груди, с бумажной гвоздикой в пшеничных волосах.

Облокотившись на крышку рояля, Ксения смотрит в упор на Суздалева и напевает, слегка фальшивя:

Выходила, песню заводила Про степного сизого орла...

Она передергивает плечами.

—    Надоела «Катюша», все, хватит! Скажите, капитан, а вы «Брызги шампанского» можете?

Суздалев ухмыляется:

—    Я все могу!

—    Ой ли? — хохочет, запрокидывая голову, Ксения. — Ой ли, капитан? Надо будет про это у Клавочки военторговской спросить... Мы ведь, капитан, не зря на связи работаем!..

Входят Долли Максимовна и сияющая Зиночка.

—    А вот и мы, здравствуйте!

—    Дамы, дамы явились! — нараспев восклицает Ксения.

—    Вы что ж это, кавалеры, дам не встречаете?! Привет дамам! Как ваше ничего?! — Она, весело пританцовывая, бросается к вновь прибывшим, здоровается, пристрастно оглядывает Зиночку, всплескивает руками: — Ай да Фомичева! Фу-ты ну-ты, корочки модельные! А мы в сапожках! — Она снова хохочет. — Нам в сапожках способнее... солдатское дело — такая работа!..

Петерсон досадливо усмехается, произносит в пространство:

—    Жанна д’Арк.

Киселев таинственно наклоняется к С узд а леву.

—    Слушай, Вячеслав, это не по-товарищески!

—    Что именно? Не понимаю! — сухо говорит Суздалев, перебирая клавиши рояля.

—    Понимаешь отлично! — злится Киселев. — У тебя

своя дама, у меня своя. Ксению Шарову я пригласил, зачем же ты мне дорогу переходишь?

Стук метронома становится отчетливее и громче.

Петерсон поглядывает на часы. Зубарев машет рукой:

—    Товарищи, прошу к столу!

Суздалев поднимается, хлопает Киселева по плечу.

—    Не горячитесь, Аркаша! Изживай, братец, собственнические инстинкты! Тем более что моя дама, судя по всему...

Он умолкает на полуслове. На лице его появляется странное выражение — это и крайняя степень изумления, и насмешливая растерянность, и откровенное восхищение.

В дверях зала стоит Светлана.

—    Это кто, а? — выкатывает глаза майор Сотник.

—    Ого! — говорит Зубарев.

—    Черт возьми! — говорит Суздалев и свистит сквозь зубы.

Светлану действительно трудно узнать. Она надела белое вечернее платье, туфельки на высоких каблуках, сняла свою неизменную шапку-ушанку, и хотя легкие, светлые, еще короткие волосы делают ее похожей на мальчишку, есть во всем ее облике, в улыбке, в испуганных счастливых глазах что-то необычайно притягательно-женственное и прекрасное.

Она стоит в дверях зала и улыбается. И все молча смотрят на нее. И на всех лицах, как и на лице Суздалева, то же удивительное сочетание восхищения, изумления, растерянности.

—    Добрый вечер! — очень тихо говорит Светлана.

Но все молчат. Стучит метроном. Все молчат. И молчание это длится долго, оно как бы становится все гуще, все плотнее, все напряженнее, и уже не очень понятно, чего же больше в этом молчании — одобрительного дружелюбия или готового вот-вот прорваться возмущения.

И в ту секунду, когда сползает улыбка с лица Светланы и подбоченивается с явным желанием ринуться в бой Ксения Шарова, раздается негромкий, внятный голос полковника Петерсона:

—    Добрый вечер, Светлана Андреевна!

Привстав, он берется за спинку стоящего рядом стула.

—    Пожалуйста, сюда, окажите мне честь!

И кажется, что все только и ждали именно этих слов, чтобы сразу же с облегчением засмеяться, заговорить шумно и бестолково, задвигать, рассаживаясь, стульями, загреметь тарелками.

...Светлана сидит во главе стола рядом с полковником Петерсоном, оглядывается — ищет глазами Суздалева.

—    Разрешите?

Важный, величественно-любезный, садится по правую руку от Светланы капитан Зубарев, произносит медовым голосом:

—    Не возражаете, я надеюсь? — И немедленно, не ожидая ответа, принимается самым деятельным образом ухаживать за Светланой: подвигает поближе стул, наливает в граненый стакан вино, накладывает на тарелку закуску. — Красненького? А может, беленького?! Или беленькое потом? Ладно, ладно... Колбаски?..

Онемев от ярости, сжав кулаки, стоит у рояля покинутый всеми Суздалев, смотрит на Светлану и Зубарева, смотрит пристально, не мигая, точно гипнотизируя.

—    К нам, капитан, к нам! — усиленно кивает ему из-за стола Ксения Шарова.

Суздалев не двигается.

Умолкает шум метронома.

И в наступившей внезапно тишине издалека, из другого мира, доносится глуховатый автомобильный гудок.

—    Москва!

Бьют часы в Москве над заснеженной Красной площадью, на Спасской башне Кремля.

Полковник Петерсон встает. И следом за ним со стаканами в руках поднимаются все остальные.

—    С Новым годом, товарищи! —тихо говорит Петерсон.— Выпьем за Москву, и за победу, и за всех наших близких!..

Шевелит губами, без слов, неподвижно глядя в одну точку, Долли Максимовна.

Еле сдерживает слезы Зиночка.

—    Вот мы сидим с вами за этим красивым столом! — продолжает Петерсон. — Можно подумать, что нет никакой войны. Но мы-то знаем, что она здесь, она совсем близко, она рядом. И не только на земле, на воде и в небе, она еще и в сердце у каждого из нас! И, может быть, важнее всего, чтобы в день, когда мы победим, не осталось в наших сердцах ни единой капли яда войны, ни единой капли...

Он подносит стакан к губам, улыбается.

—    Вот как не останется ни капли в этом стакане!..

Гремит вальс.

Суздалев снова сидит за роялем и осатанело колотит по клавишам. Кружатся пары: Зиночка танцует с Лапиным, Ксения Шарова — с Киселевым, Светлана — с Зубаревым.

За спиной Суздалева стоит пьяненький майор Сотник, жарко дышит Суздалеву в затылок, просит:

—    Ну, спойте, капитан... ну, я вас прошу... лично прошу... Ту, про нас... Ну, спойте, пожалуйста!..

Запыхавшись, останавливаются у рояля Зиночка и Лапин, присоединяются к Сотнику.

—    Спой, Слава!

Суздалев с каменным лицом продолжает играть.

—    Ну-ка, дайте, капитан, хорошенькую! — говорит Ксения Шарова, кокетливо обмахивается платочком и вздыхает. — Фу, вспотела!..

Суздалев играет.

—    Спойте, Вячеслав Павлович, пожалуйста!

Это негромко говорит Светлана, и Суздалев мгновенно перестает играть, откидывается на спинку стула.

—    Что спеть? — спрашивает он, помолчав.

—    Ту, про нас! — просит Сотник.

Суздалев, сдвинув брови, берет несколько громких маршеобразных аккордов, говорит нараспев:

Жил да был репортер,

Фронтовой репортер...

Он улыбается, поет:

На танке, в самолете, в землянке,

в блиндаже,

Куда вы ни придете, до вас он был

уже.

Еще не взвились флаги над

деревушкой Эн,

А он уж на бумаге взял триста немцев

в плен!..

Хор подхватывает:

И вышли без задержки Наутро, как всегда,

«Известия», и «Правда», и «Красная

звезда».

Да, «Красная звезда»!

Суздалев подмигивает Ксении.

В блокноте есть три факта,

Что потрясут весь свет,

Но у «Бодо» контакта Всю ночь с Москвою нет...

— Это точно! — говорит Ксения.

С узд ал ев поет, загадочно понизив голос:

И он, чтоб в путь неблизкий Отправить этот факт,

Всю ночь с телеграфисткой Налаживал контакт!

— Ай, капитан! — хохочет Ксения. Хор подхватывает:

Чтоб вышли без задержки Наутро, как всегда,

«Известия», и «Правда», и «Красная

звезда».

Да, «Красная звезда»!

С узд ал ев поет:

Степные ветры дули,

И немец бил в упор,

И пал, сраженный пулей, Веселый репортер!

Но шесть последних строчек, Давясь от горьких слез,

Его товарищ-летчик Редактору привез!..

И опять вступает хор:

И вышли без задержки Наутро, как всегда,

«Известия», и «Правда», и «Красная

звезда».

Да, «Красная звезда»!

Хор умолкает, и только одинокий тонкий голос полковника Петерсона медленно повторяет последние строчки:

«Известия», и «Правда», и «Красная

звезда».

Да, «Красная звезда»!

—    Да-а-а! — протяжно говорит Ксения Шарова и шмыгает носом. — Грустная песня!.. Нет, как хотите, а я лучше обожаю про любовь!..

Суздалев решительно поднимается и почти насильно усаживает Лапина на свое место.

—    Играй!

Потом он подходит к Светлане, останавливается перед ней, щелкает каблуками.

—    Разрешите пригласить вас, Светлана Андреевна?

—    Виноват, виноват, Суздалев! — вмешивается недовольно Зубарев. — Следующий танец обещан мне.

Суздалев дерзко щурится.

—    А я приглашаю Светлану Андреевну не на танец! Вам ясно? Вот так!

Он берет Светлану под руку и с довольной ухмылкой направляется к дверям.

Темно.

И в темноте слышен испуганный и злой голос Светланы:

—    Зажгите свет!

—    Ну зачем?

—    Зажгите свет, Вячеслав Павлович!

Вспыхивает после паузы настольная лампа: зеленоватый неяркий луч освещает портрет Чехова над столом, книжную полку, заставленную книгами, лыжи и альпинистское снаряжение в углу.

Светлана, обхватив плечи руками и чуть выставив вперед локти, сидит на краешке стула, смотрит исподлобья на С узд а лева.

—    Вот зачем вы пригласили меня?!

Она хочет встать, но Суздалев рывком опускается перед ней на одно колено, говорит, задыхаясь:

—    Подожди... подожди... Ты ничего не понимаешь... Все не так просто! — Он встряхивает растрепанной головой. — Ах, черт, ты не сердись... Ты пойми... я вернулся из кромешного ада, из крови, из грязи, из смерти... И вдруг — ты!

Он осторожно берет Светланину руку, сжимает ее в ладонях.

—    Чудо! Старик сказал верно — нам война дала передышку, может быть, ненадолго, на несколько дней или даже часов. И вот в этом диком, спятившем с ума мире мы с тобой вдвоем — ты и я! И кто знает, будет ли еще такая минута! И встретимся ли мы снова?.. Ты не прячь от меня глаза, ты гляди на меня!..

С улицы, издалека, доносится глухое, словно разбуженное, ворчание дальнобойных орудий.

—    Слышишь? — с непонятной радостью говорит Суздалев. — Вот она, война! И мы ее не боимся. Потому что мы вдвоем — ты и я... И нам хорошо!..

—    Нет! Да нет же, боже мой, нет, я вам говорю!..

Стиснув зубы, каким-то последним усилием Светлана

вырывается из рук Суздалева, встает так быстро и резко, что Суздалев, не удержавшись, садится на пол.

—    Мне плохо с вами, Вячеслав Павлович, — шепотом произносит Светлана. — Очень плохо! Вот вы говорили всякие слова... и в словах этих было предательство! Да-да, именно предательство, они ведь предназначены другой женщине, вовсе не мне... И для другой, наверное, они были бы правдой... Но вам казалось, что если вы солжете, то и я солгу, и я предам...

Она в бессильной горести сжимает руки.

—    Ах, как я радовалась сегодня нашему вечеру, как я ждала его, как я была вам благодарна!..

С улицы снова доносится громыхание дальнобойных орудий, и чей-то голос надсадно кричит:

—    Эй, там, на втором этаже, свет!

Светлана, шагнув через порог в коридор, бросает с горькой усмешкой:

—    Ну вот, теперь вы можете погасить лампу! С Новым годом, Вячеслав Павлович!..

Визжит и захлебывается в неумелых руках пила, ерзает и подпрыгивает в козлах покрытое инеем, обледеневшее бревно.

Светлана и Зиночка во дворе возле дома под старой березой пилят дрова — пилят сосредоточенно, ожесточенно, приговаривают:

—    Раз, два, к тебе — ко мне, раз, два!..

Жмурясь от яркого солнца, выходит на крыльцо Сузда-лев, в полушубке, перепоясанном ремнями, в ватных штанах, в валенках, в теплой шапке.

—    Капитан, — окликает его Зиночка, — далеко ли собрались?! Уходите?

—    Далеко, — говорит С уз дал ев. — Ухожу.

Светлана стоит к Суздалеву спиной, сжимает в побелевших пальцах ручку пилы, не оборачивается.

Зиночка через голову Светланы продолжает допытываться:

—    Как же так? Только вернулись, и опять?! А говорили, две недели отдыхать будете!

С узд алев усмехается.

—    Человек предполагает, а начальство располагает.

—    «Начальство»! — передразнивает Зиночка.—Знаю я вас, вы сами вызвались!

—    Прощайте! — негромко говорит Суздалев.

—    Прощайте! — кивает Зиночка и, сделав Светлане «страшные глаза», сердито шипит: — Ты чего стоишь, как бесчувственная? Человек прощается, а ты...

Светлана медленно оборачивается, встречается с глазами Суздалева, говорит:

—    Счастливый путь, Вячеслав Павлович! Возвращайтесь поскорее!

Молчание.

Доносятся из дома громкие голоса, дребезжат телефонные звонки, стучат печатные машины в подвале.

Суздалев жалко улыбается, делает ртом какое-то странное движение, точно ему не хватает воздуха, шутовским жестом вскидывает руку:

—    Салют!

Он сбегает с крыльца и уже собирается перемахнуть через обочину на дорогу, но вдруг останавливается, круто поворачивается назад, быстро и решительно подходит к Светлане, тихо говорит:

—    Простите меня, ладно?! Постарайтесь не очень уж худо обо мне думать, простите!

—    Что вы, Вячеслав Павлович! — совершенно искренне говорит Светлана. — Спасибо вам за все. До свидания!

Помолчав и покусав потрескавшиеся на морозе губы, она спрашивает:

—    Вы на машине? Или пешком?

Суздалев смеется.

—    Выйду на шоссе, голосну, кто-нибудь меня и подбросит. А нет — прогуляюсь.

Светлана оглядывается на Зиночку, и Зиночка с понимающе-невинным лицом небрежно говорит:

—    Вы бы, товарищ Ивашова, проводили б капитана, что ж ему одному-то гулять?!

И, не выдержав, очень довольная, она хитро и весело подмигивает Светлане.

—    Иди, иди, Светик, иди!

И вот они шагают рядом, вдвоем, Светлана и Суздалев, по заснеженному пустынному шоссе.

Посвистывает ветер, завивает сизые дымки над сугробами. На небо набежали откуда-то тучи, закрыли солнце, тяжело и низко нависли над землей.

Светлана рассказывает:

—    А осенью он должен был защитить диплом и приехать за мной, так мы условились! А потом, вдруг, это в конце мая было, я получаю от него письмо, что он... ну, в общем, что он больше не может без меня, и что у него случилась какая-то ужасная беда, и что я должна приехать и помочь ему, и все такое... вот как было!..

—    Стой! — говорит неожиданно Суздалев и останавливается. Они стоят на развилке дорог. Шоссе все так же пустынно — не видно ни одной машины, ни одного встречного.

Суздалев, отвернув рукав полушубка, смотрит на часы, свистит.

—    Ого! Четырнадцать двадцать пять. А мы вышли в двенадцать! Вот так прогулочка! Как же вы домой доберетесь?

—    Ничего, дойду.

Суздалев смотрит на Светлану, отводит глаза, закидывает голову к небу, глухо, помедлив, говорит:

—    Снег будет.

—    Да.

—    Спасибо, что проводили.

—    Не за что.

—    А машина нам так и не встретилась!

—    Нет, не встретилась.

Суздалев лезет в карман, достает маленький, завернутый в замшу трофейный пистолет, протягивает Светлане.

—    Возьмите. Трофейный «вальтер». Игрушка, конечно, но в случае чего может и пригодиться.

Светлана с интересом и любопытством разглядывает пистолет.

—    Забавный какой! Я, наверное, и выстрелить-то из него не сумею — это так трудно...

—    Трудно? — со смешком переспрашивает Суздалев и снова, уже не таясь, смотрит на Светлану. — Поверьте мне, Светлана, не стрелять труднее, чем стрелять! Много труднее!

И внезапно, словно рассердившись на себя за что-то, он коротко, не подавая руки, кланяется:

—    До свидания.

—    До свидания! — тихо говорит Светлана и облизывает языком губы. — Простите меня, Вячеслав Павлович!

И теперь уже Суздалев с искренним удивлением отвечает:

—    Что вы, Светлана! Спасибо вам за все! До свидания!

Он резко отворачивается.

—    Идите! И не оглядывайтесь, ладно?

—    Ладно! — соглашается Светлана, печально улыбается и уходит.

Она идет размеренным шагом, чуть наклонившись всем телом навстречу ветру, и, как обещала Суздалеву, ни разу, ни единого разу не оборачивается назад.

Смеркается.

Светлана устало подходит к дому «На семи ветрах», притоптывая валенками, поднимается на крыльцо. Она так глубоко и тяжко о чем-то задумалась, что даже не заметила в первое мгновение, какой непонятной тишиной встречает ее дом.

И лишь в полутемном клубном фойе ей вдруг сразу бросаются в глаза такие уже знакомые и всегда внезапные приметы поспешного бегства: брошенные вещи, битое стекло, голый электрический шнур с пустым патроном и обрывки бумаги, которыми усеян цементный пол.

—    Товарищи! — испуганно зовет Светлана. — Долли Максимовна!.. Кто-нибудь!.. Зиночка!..

Никто не откликается. Тишина. Тонко дребезжит разбитое окно.

—    Товарищи!..

Тишина.

Одиноко стоит на разоренной сцене бутафорское кресло с гнутыми ножками и позолоченными подлокотниками.

Светлана растерянно озирается.

Со двора доносится негромкое урчание мотора.

Светлана стремительно выбегает в сени и чуть не падает в объятия Зубарева.

—    Юрий Петрович, ох!..

—    Куда вы, к черту, пропали? — грубо набрасывается на нее Зубарев. — Жди вас тут! Собирайтесь, живо!

Но Светлана и не думает сейчас обижаться.

—    Юрий Петрович, миленький, я так испугалась! А где все?

Зубарев, все еще хмурясь, строго говорит:

—    Пришел приказ — срочно перебазироваться. Все уехали. А я жду вас... Спасибо, если старик мне выговора не влепит! Собирайтесь, Светлана Андреевна!

Светлана смотрит на Зубарева, на его взволнованное лицо и прыгающие губы, улыбается, привстав на носки, и спокойно, крепко целует Зубарева в румяную щеку.

—    Нет, Юрий Петрович! Все хорошо, все просто замечательно, вы поезжайте! И передайте привет всем!.. Всем-всем!

—    А вы?

—    А я здесь останусь!

—    Что за чушь? — мгновенно, по своей обычной привычке, взрывается Зубарев. — Идиотство! Форменное идиотство! Да вы понимаете, что означает приказ перебазироваться?! Немец попер! А если он сюда явится?!

—    Сюда?!

Светлана оглядывается, точно желая в последний раз проверить надежность и крепость этих стен, принявших ее под свою защиту, медленно качает головой.

—    Нет, сюда немцы не явятся! Не-ет!

И такой покой, такая несокрушимая уверенность в ее голосе, что Зубареву только и остается что ворчливо повторить:

—    Идиотство!

Переступив с ноги на ногу, скривившись, он как-то неловко и виновато сует Светлане в руку кожаные, на белом меху перчатки.

—    Ну, тогда... возьмите... у вас же нет варежек — возьмите!..

Светлана одиноко стоит на крыльце, скрестив на груди иззябшие руки. Из кармана бархатной кацавейки торчат кожаные перчатки.

Сумерки. Морозный туман.

Наконец пошел снег. На пустынное шоссе неслышно и невесомо падают, белые медленные хлопья.