— Пускай наши не курят, — говорит девушка. — И так все кругом курят, а наши пускай не курят. Во-первых, вредно, а во-вторых, сушь и жара такая, что искра одна упадет, и готово — пожар.
— Так вот, Синцова... — после паузы продолжает Алеша Мазаев, — придется, понимаешь, на комсомольском собрании ставить о тебе вопрос...
За окном раздается автомобильный гудок, слышны голоса...
Секретарша торопливо вскакивает, скалывает скрепками какие-то бумаги.
Отворяется дверь, и на пороге появляется начальник строительства Виталий Григорьевич Нехода — пожилой квадратный человек, совершенно лысый, с резкими складками в углах рта и неопределенного цвета чахлыми, точно выщипанными усами.
Человек в резиновых сапогах бросается к нему:
— Товарищ Нехода, я жду вас... И вчера к вам заходил, и позавчера... И нынче с шести утра сижу. Очень вы мне нужны!
— А я всем нужен, — усмехается Нехода, — всем! Но я же не могу... Что? Разорваться? С шести утра, говорите, ждете меня? А я с пяти объекты объезжаю. Если я не интересуюсь, как рабочий класс живет, — никто этим не поинтересуется! Все на мне... Ездил в общежитие, в баньку...
Он снисходительно-начальственно смеется, но, заметив группу комсомольцев, внезапно мрачнеет, что-то негромко говорит секретарше и проходит к себе в кабинет.
— Товарищи, — железным голосом произносит секретарша, — сегодня у товарища Неходы приема не будет — у товарища Неходы важное совещание.
И, не слушая возмущенных, огорченных и протестующих возгласов, она приотворяет дверь кабинета Неходы и кивает Алеше Мазаеву:
— Идите...
Кабинет Неходы.
Маленькая комната с непомерно большим столом, добрую половину которого занимает чугунный чернильный прибор, изображающий каюра и бегущую собачью упряжку.
Нехода сидит за столом, помешивая ложечкой сахар в стакане чая, и перелистывает бумаги, положенные перед ним секретаршей.
Когда в кабинет входят комсомольцы, он, не поднимая головы и словно не замечая их появления, открывает ящик письменного стола и достает ручку с пером. Затем внимательно разглядывает перо на свет, придвигая бумаги, обмакивает перо в чернильницу и пишет на докладной записке: «Утверждаю». Потом, секунду подумав, приписывает перед «утверждаю» «не», закрывает крышку чернильного прибора, прячет перо в стол, вытирает платком голову и, взглянув наконец на комсомольцев, начинает.
— Так что же это получается, товарищи комсомола? — говорит он, постукивая ребром ладони по краю стола. — Некрасиво, дорогие товарищи, получается! Выходит, через голову партийной организации и мою как начальника строительства...
— Мы с партийной организацией советовались, — вставляет Мазаев, но Нехода не обращает внимания на его слова.
— ...через голову, говорю я, партийной организации и мою как начальника строительства, посылали кого?.. Кого? Комсомолку, техника-строителя Катерину Синцову... К кому? К академику Нестратову! Шуточка! — Он усмехается. — А зачем? Мы ваше предложение насчет местного материала взяли, как говорится, на заметку, пошлем в свое время письмо в Архитектурный надзор. Архитектурный надзор свяжется с Москвой...
— Дедка за репку, бабка за дедку, — фыркает Катя.
— Смешки отставить! — говорит Нехода и вдруг багровеет, встает и начинает кричать. — Не дедка за репку, а должно быть... Что? Порядок! Проект утвержден? Утвержден! Наше дело строить — и точка, а вы... Меня и так со всех сторон тянут, ночи, как говорится, недосыпаю! Сердце себе к чертям собачьим срываю, а тут еще вы... Ну, сунулись вы к товарищу Нестратову?! Он вас... Что? Принял? Нет-с, шалишь! И правильно! Потому что товарищ Нестратов — государственный человек, он на всякого не станет время терять. А моего времени вам не жалко! Для вас тут я — Нестратов!
Резко хлопает дверь из приемной, и в кабинет Неходы
входит Наталья Сергеевна. Она ничем не напоминает маленькую женщину на пароходе, которая куталась в уютный пуховый платок. Сейчас на ней пиджак, брюки, заправленные в короткие сапоги, в руках монгольская плеть — камча. Она быстро и решительно подходит к столу Виталия Григорьевича, резко ударяет кулаком по запыленным бумагам:
— Долго будет продолжаться это безобразие?
— О чем речь, товарищ Калинина? — спрашивает Не-хода. — Я занят в надлежащий момент. А горячиться — это всякий может. Нам государство поручило не горячиться, а... Что? Строить! И если мы с вами, товарищ Калинина, начнем вместо этого горячиться и важные бумаги раскидывать, то дело так... Что? Не пойдет!
Нехода снова аккуратно раскладывает бумаги, наводит на столе порядок, нарушенный Натальей Сергеевной.
— Да вы в своем уме, Виталий Григорьевич? — удивленно спрашивает Наталья Сергеевна. — Мы с вами будто только сегодня увиделись...
— А как бы полегче? — огрызается Нехода. — Ведь не такой уж маленький человек товарищ Нехода, чтобы с ним этак разговаривать. Роняете, понимаете... Что? Авторитет! Со мной сам секретарь, ежели угодно знать, райкома такие разговоры не ведет. Только работать мешаете, товарищи дорогие! — Нехода расправляет плечи, чуть склоняет голову набок и становится в эту минуту чем-то очень похож на Нестратова. — Забыли, куда попали! Государство поручило руководство строительством... Кому? Мне!
— Ладно, не будем ссориться. — Наталья Сергеевна ищет убедительные слова, но голос ее звучит безнадежно, как у человека, который в тысячный раз повторяет одно и то же. — Вы строите... Государство поручило вам, как вы любите говорить, построить...
Здесь Нехода одобрительно кивает головой.
— ...построить город животноводов, — продолжает Наталья Сергеевна. — Так?
Нехода безмолвствует.
Комсомольцы, которые затаив дыхание прислушивались к разговору, хмуро и виновато опускают головы.
— К августу вы должны были все закончить? Так?
Нехода безмолвствует.
— Мы, — стукнув кулаком о ладонь, почти кричит Наталья Сергеевна, — мы начали к августу стягивать сюда стада! Вы вдумайтесь в это! Знаете, что это значит? С зимы работали над маршрутами, над стоянками, кормовыми местами, водопоями. Мои табуны стоят полукольцом у города... Мы-то успели все. А вы, товарищ Нехода?
— Потребительски рассуждаете, товарищ Калинина, — важно роняет Нехода. — В общем масштабе нужно, а вы... Но только я на вас не... Что? Не обижаюсь. Мне не обиды строить, а ответственный объект! Как вышестоящей инстанцией подписано — так и строим, как не подписано — так и не строим.
Нехода разглагольствовал бы еще очень долго, но за стеной раздаются какие-то возгласы, слышится перестук копыт, и в кабинет влетает пропыленный до самой макушки, загорелый паренек лет семнадцати.
— Наталья Сергеевна! — выкрикивает он, задыхаясь. — Степь горит, пожар в степи... Табуны на город пошли... Сюда... Табунщики их сбивают, не могут сбить — они, понимаете, к реке прорываются... Попадут на стройплощадку, побьются, перекаленатся, жеребят помнут...
— Дождались! — с глухой яростью бросает Наталья Сергеевна и бежит к дверям.
Комсомольцы устремляются за нею.
— Помочь надо! — на ходу кричит Катя. — Помочь надо, Леша! Созывай ребят!
Нехода остается один.
— Как это так — табуны на город идут? Это ж получается... Что? Непорядок! Они мне тут побьют все, поломают... А отвечать... Кому? Неходе? Нет, дорогой товарищ Калинина, вам отвечать, вам!
Наталья Сергеевна, подхватив повод, отводит от коновязи длинноногую кобылу, вскакивает в седло.
— Людей предупреди! — приказывает она пареньку. — Люди пусть прячутся! Никого чтоб не было на дороге! Ах, беда, беда!
Кобыла, рванувшись вперед, перемахивает через груду балок.
В степи над горизонтом поднимается синевато-багровая, похожая на горную цепь пелена дыма.
А впереди, быстро приближаясь, катится огромное облако пыли, вздымаемой тысячами лошадиных копыт. Солнечные лучи, с трудом пробиваясь сквозь дым и пыль, придают всему сказочный и зловещий характер.
Наталья Сергеевна низко пригибается к бьющейся по ветру гриве.
Кобыла идет бешеным карьером — сухим и растянутым. Временами кажется, что она висит над степной травой.
— Вперед, Ленточка, вперед!
Все ближе и ближе пыльное облако.
Нарастает глухой гул, распадаясь на сотни и тысячи дробных стуков. Табуны несутся прямо на Наталью Сергеевну. Она сворачивает в сторону и сдерживает бег лошади. Напряженно оглядывается.
И вот, вырвавшись из облака пыли, появляется лавина коней. Впереди идут жеребцы. Они мчатся, всхрапывают, кося ошалелыми, налитыми кровью глазами, задрав морды, не замечая препятствия. Это бег безумия, и кажется, что нет такой силы, которая способна была бы его остановить.
— Что ж будем делать, Ленточка? — Наталья Сергеевна низко пригибается к шее лошади. — Попробуем закружить табун!.. Другого выхода нет! Стой, стой, не бойся!
Кобыла, чуя смертельную опасность, рвет повод. Наталья Сергеевна изо всех сил сдерживает ее.
Все ближе и ближе головные кони.
— Теперь пора!
Наталья Сергеевна круто натягивает повод, пригибается, ударяет кобылу плетью. Ленточка приседает, прыгает вперед. Наталья Сергеевна ведет ее, прижимая к головным коням.
— За мной, за мной! Ап-па! Ап-па! Ап-па!.. Ап-па!..
На строительной площадке комсомольцы с лихорадочной
поспешностью стараются расчистить завалы балок, досок, бочек. Алеша Мазаев пытается организовать работу, но что можно поделать в такой спешке? Все кричат одновременно:
— Бочку опрокидывай! Давай, давай!..
— Тут в два дня не разберешься...
— Не зевай, друзья, поворачивайся!
— Двух человек сюда!
Катюша Синцова в сбитой набок косынке старается поспеть всюду.
— Ребята, ребята, как Наталья Сергеевна убиваться будет, если кони покалечатся!.. — Она задирает голову и кричит дозорному, залезшему на леса: — Ну, как? Близко кони?
Дозорный не отвечает. Как зачарованный, он смотрит вдаль, в степь. И вдруг подпрыгивает и кричит так, что работы останавливаются:
— Наталья Сергеевна табун пошла кружить! Ой, сомнут ее... Нет, вон она... Сбивает! Кружит! Пошел за ней табун! Ай молодец!..
Табун в степи пошел по кругу. Наталья Сергеевна осторожно сдерживает бег Ленточки.
— Ап-па!.. Ап-па!..
Отчаянный крик дозорного на лесах:
— Косяк голов в тридцать оторвался! Сюда идут...
Все ближе и ближе кони. Стук копыт, храп, повизгивание.
Стучат копыта по брусчатке, трещат мостки. Лавина гнедых, рыжих, пегих коней со вздыбленными гривами, развевающимися на ветру хвостами, обезумевшими глазами летит по притихшей улочке.
Торопливо карабкаются на деревья и заборы комсомольцы, прибежавшие на помощь.
Дымная туча наползает на город.
В темном багровом небе, усиливая смятение и тревогу, гудят самолеты противопожарной авиации.
— Самолеты тушить пожар вышли, — кричит Алеша Мазаев, взобравшийся на телеграфный столб.
Летит косяк.
— А где же Катька? — кричит худенькая девушка. — Товарищи, Катьку Синцову никто не видел?
Гудят самолеты. Храпят и ржут кони.
Катя выбежала далеко вперед.
— Ох, — шепотом произносит Катя и, сорвав с головы косынку, бросается вперед. Машет.
Огромный вздыбленный светло-гнедой жеребец надвигается на нее. Катя закрывает лицо руками. Падает.
Над неподвижно лежащим телом проносятся кони.
Качается плот на широкой камской волне.
Проплывают мимо пустынные берега. Одинокие деревья склоняются к воде, расстилается ковыльная степь.
Лапин, вытянувшись во весь рост, лежит посредине плота, негромко напевая какую-то мелодию.
Нестратов грустно разглядывает большую дырку на прекрасных серых штанах.
Чижов сидит на краю плота с удочками в руках, болтает босыми ногами в воде и время от времени голосом, лишенным всяких интонаций, произносит все одну и ту же фразу:
—■ Отдайте мои новые тапочки...
Лапин мычит песню.
Нестратов рассматривает штаны.
— Куда вы дели мои тапочки?
— Отстань, — отвечает наконец Лапин. — Не брали мы твоих тапочек. Наверное, сам их продал или подарил кому-нибудь.
Нестратов тихо, счастливо смеется.
— Дал бы себе отрубить палец, чтобы посмотреть, как босой профессор входит в операционную.
— Оба вы хороши, — примирительно заключает Лапин и сочувственно смотрит на Чижова. — Ну как, Чижик, не клюет? Может быть, рыбе неприятно, что ты все время болтаешь в воде ногами?
— Скорее всего, — свирепо отвечает Чижов, — она не клюет оттого, что ей противно попасть на обед человеку с такой неряшливой бородой.
— Оскорбить всякий может, — смиренно вздыхает Лапин, — а вот поймать рыбу может не всякий!
И снова все умолкают.
Солнечная рябь бежит по воде, маленькие волны неторопливо катятся рядом с плотом.
Нестратов, потянувшись, оглядывается.
Необыкновенная тишина вокруг.
— Хорошо, братцы! — неожиданно говорит Нестратов. — До чего же хорошо! Ей-богу, кажется, вы правы. Никогда я еще так не отдыхал. Сегодня ночью у меня даже было желание встать и поработать. Понимаете, пришли в голову какие-то идеи...
— Ура, — холодно замечает Чижов. — Начинается психологический перелом. Поразительное зрелище: действительный член Академии архитектуры, всеобщий консультант Василий Васильевич Нестратов обратил внимание на простые, так сказать, мирские дела.
— Да ну тебя! — отмахивается Нестратов и вдруг вскакивает так стремительно, что Чижов едва не падает в воду.
— Земля! — с видом Христофора Колумба торжественно кричит Нестратов. — Слева по борту населенный пункт.
Все трое вглядываются.
На высоком берегу виднеется город Тугурбай.
Собственно, только очень привычный глаз может определить в этом нагромождении строительных лесов, железобетонных перекрытий, темных гор земли и щебня очертания города.
— Приставать или не приставать? — торопливо спрашивает Лапин. — Хлеб еще есть, соль есть, рыба будет... — Он подмигивает Чижову. — Какой это город, капитан? Что говорят ваши навигационные карты?
Нестратов, приосанившись, достает свою географическую карту, надевает очки.
— Ну?
— Это... Тугурбай, — помолчав, произносит Нестратов.
Лапин и Чижов переглядываются.
— В Тугурбае приставать обязательно! — негромко и значительно говорит Лапин. — Здесь поблизости расположены животноводческие базы, мне интересно взглянуть. Но не это главное. В Тугурбае работает девушка, которую ты, Василий, отказался принять в последний день перед отпуском. Можешь не называть себя в строительном управлении — дело твое, но повидать эту девушку ты должен.
Строительное управление.
Из продолговатых окон, прорезанных под самой крышей, валит густой дым, слышится гул голосов.
— Пожар, что ли? — щурится Лапин.
Нестратов качает головой:
— Строители совещаются. Обычная картина.
Они открывают скрипучую дверь, входят.
Большая комната управления полна людьми.
На чисто выструганных опорных столбах висят объявления. В глубине стоит стол, покрытый традиционным сукном. За столом сидит хмурый Виталий Григорьевич Нехода и, пощипывая кустики редких усов, угрюмо слушает высокого худощавого человека в темном костюме.
— Прямо надо тебе сказать, товарищ Нехода, спокойно прожить хочешь, ссориться не любишь, — говорит он, ладонью рассекая воздух, — все как бы бочком, бочком, чтобы и начальство не обидеть и своих не обойти...
Нехода вскакивает.
— Опять, значит, Нехода? Неправильно, товарищи дорогие! Критикуй Неходу, пожалуйста, он это... что? Любит! Но сейчас не про Неходу надо говорить, а во всем объеме... Широко надо ставить вопрос, государственно!
Худощавый человек качает головой.
— Вот и получается, что вопросы мы ставим широко, а деньги-то государственные плывут, сроки преступно увеличиваются.
Нехода звякает колокольчиком:
— Демагогию, демагогию разводишь!
Худощавый человек, не слушая Неходу, продолжает:
— Животноводов подвели... чуть до беды не допрыгались! Кто виноват в этом?
Нехода вскакивает:
— Кто виноват — тот и ответит! Будьте покойны — мы про товарищей животноводов куда следует сообщим...
— А мы, значит, не виноваты? — сурово спрашивает
худощавый. — Лежит под боком свой строительный материал — туф, гипс, а мы за триста километров силикатный кирпич везем — время проводим!
Нехода отваливается на спинку стула, разводит руками:
— Ну, уж тут и слушать тебя смешно! Я не против критики, критику лично я люблю, но тут... Да ты знаешь, кем подписан проект? Он самим академиком Нестратовым подписан!
— Подумаешь, подписан Нестратовым, так уж закон божий! А если он ошибся? А если бюрократ твой Нестратов?
Лапин весело, так что блеснули зубы в разбойничьей бороде, улыбается и, подталкивая Нестратова, шепчет:
— Интересное собрание!
— Как это: Нестратов — и бюрократ? — зловеще спрашивает Нехода. — Ты, знаешь, поаккуратней, Иван!
Девичий голос выкрикивает:
— А пускай ваш Нестратов не подмахивает проекты не глядя! Пускай сперва подумает и познакомится с местными условиями!
— Пойдем, — цедит сквозь зубы Нестратов и тянет Лапина за рукав.
— Погоди, — хладнокровно отвечает Лапин. — Ты-то, конечно, все знаешь, а мне очень полезно послушать.
Собрание гудит. Одновременно говорят человек двадцать. Нехода тщетно стучит карандашом по графину и звякает колокольчиком. Всех перекрикивает высоченный парень с лихим чубом:
— Комсомольская организация правильно поставила этот вопрос! А если в Архитектурном управлении не выслушали Катю Синцову, то это только говорит о стиле руководства.
Лапин наклоняется к соседу — пожилому мастеру в синей спецовке:
— Катя Синцова здесь?
— Нету ее, — нетерпеливо отвечает сосед.
— А где ее можно увидеть?
Сосед обернулся к Лапину:
— Да вы что, не знаете? В больнице она. — Он хмурится и тут же принимается кричать: — Правильно! Правильно!
Лапин понимает, что больше от него уже ничего не добьешься.
— Пошли, — говорит он Нестратову. — Имя и фамилия известны — Катя Синцова. Она в больнице. Можем идти. Здесь тебе ничего не нужно?
Он испытующе смотрит на Нестратова.
— А что мне здесь может понадобиться? — обиженно и зло отвечает Нестратов.
Они выходят, спускаются с крылечка, шагают рядом по деревянным мосткам.
Оба молчат.
— Чепуха! Невежественный лепет и чепуха! — не слишком уверенно заявляет Нестратов и искоса поглядывает на Лапина.
Лапин не отвечает.
Он по-прежнему молчит, тяжело вздыхает, ерошит бороду.
Больница.
Нестратов и Лапин стоят с молодой девушкой-врачом в приемном покое.
— Очень тяжелый случай, товарищи, — девушка сурово сдвигает брови. — Мы вызвали из Уфы нейрохирурга.
— Из Уфы? — задумчиво спрашивает Лапин. — Далеко!
— Я... я не решаюсь, — после паузы честно признается девушка и сжимает руки. — Я еще не делала трепанаций, я...
— А если не прилетит хирург из Уфы? — смотрит на нее Лапин. — Всякое ведь случается — нелетная погода, то, другое...
— Тогда мне придется взять на себя ответственность за операцию. И я возьму ее. Другого выхода нет!
Девушка вдруг совсем по-ребячьи вздыхает:
— Ну почему такая беда должна была случиться, когда главный врач уехал? Ужасно, когда так мало опыта, просто ужасно!
Лапин медленно поднимает на нее глаза:
— Стало быть, нужно вмешательство нейрохирурга? Вот что — погодите и ничего не предпринимайте. Погодите минут двадцать.
Лапин кивает Нестратову, и они быстро выходят, оставив врача в полном недоумении.
Пристань. Плот.
Чижов лежит вытянувшись, неподвижно глядя в небо. Он не пошевелился даже тогда, когда с высокого берега с шумом сбежали Нестратов и Лапин.
— Скорей! — еще издалека возбужденно кричит Нестратов. — Вставай, Чижик!
— Я больше не встану никогда, — мрачно отвечает
Чижов. — Вы опять отправились в город, а меня оставили одного!
— Борис, — голос Лапина звучит непривычно серьезно. — Вставай, друг. Вот тебе мои туфли. Девушка, которую мы ищем, тяжело ранена. Молодой врач одна в больнице и совершенно растерялась. Вставай, Нестратов тебя проводит.
Лапин быстро снимает башмаки и бросает их Чижову.
Чижов, обуваясь, ворчит:
— Вот уж не думал, что мне придется во время отпуска оперировать.
— Врач говорит, что надежды мало, — испуганно смотрит на него Нестратов.
— Надежда есть всегда, — резко отвечает Чижов. — Пошли!
Больница.
По длинному коридору в развевающемся белом халате стремительно бежит дежурная сестра, сталкивается с врачом.
— Мария Николаевна! — захлебываясь, говорит она. — Вас спрашивают. Один такой длинный, а другой, поменьше, говорит, что он профессор Чижов.
Девушка-врач смотрит на нее во все глаза.
— У вас случайно не температура, Даша? — спрашивает она. — Откуда здесь может взяться профессор Чижов?..
Но внезапно на ее лице появляется необычайное удивление, и она бросается мимо сестры в приемный покой.
— Господи, — говорит она почти шепотом, — Борис Петрович, вы? Вы?
— Я, — Чижов всматривается в нее. — Я, конечно, я. Что-то я вас не припомню, голубушка.
— Была у вас, Борис Петрович, в прошлом году. На трехмесячных... На переквалификации... Какое счастье! — Врач путается, сама себя перебивает, говорит невпопад. — Ия даже подумать не могла, что здесь... Так далеко... Каким образом?
Чижов усмехается:
— Каким образом — лучше не спрашивайте. Приплыл на плоту. — Он покачал головой. — А вот волноваться хирургу перед операцией не полагается! Разве я не говорил вам этого? Плохо же учил я вас, молодежь! Пойдемте!..
Чижов и молодой врач в белых халатах склоняются над Катей.
Она без сознания. Глаза закрыты.
Чижов осматривает ее быстро и внимательно.
У дверей — длинный, нелепый, нескладный в белом халате, Нестратов.
Чижов, окончив осмотр, выпрямляется, и все присутствующие, даже Нестратов, не узнают его лица: оно стало тверже, резче обозначились складки у рта. Темные глаза смотрят необыкновенно уверенно, холодно и спокойно.
— В операционную, — коротко говорит он.
Чижов проходит в операционную.
У него даже походка изменилась — прямая, твердая, уверенная.
Дальше каждое слово, произнесенное Чижовым, отрывисто, спокойно, почти лишено интонации.
Профессор подходит к столу, на котором лежит Катя, и, наклонившись, одобрительно кивает.
— Свет!
Мягкий свет заливает операционное поле. Вспыхивает налобная лампа. За спиной Чижова открывается дверь, на носках входит Нестратов в белом халате и маске. Он слышит голос Чижова.
— Скальпель!
Нестратов прижимается к стене. Глаза его испуганны.
Блестит сталь инструмента в руке Чижова. Отрывистый голос произносит:
— Зажим... Зажим... Еще зажим!..
Быстрые руки сестры подают инструменты. Вторая сестра сидит на маленькой скамеечке у изголовья Катюши Синцовой, лицо которой восково-бледно. Ресницы плотно сжаты.
Спокойный голос Чижова:
— Пульс?
— 110...
— Трепан!
Мертвая тишина. Характерный сверлящий звук. Нестратов шарит рукой по стене и пятясь выходит из операционной.
Голос Чижова:
— Давление?
— 180...
Лицо Кати бледно, спокойно. И вдруг ресницы дрогнули.
Сдавленный голос сестры:
— Больная открывает глаза!
Глаза Чижова блестят над белой маской.
— Как чувствует себя больная?
— Хо-ро-шо... — голос Кати еще совсем слаб.
— Молодцом... Иглу... Скоро будет прыгать по-прежнему! Ну, вот и все!
Несколько быстрых движений, и Чижов отходит от стола.
Чижов улыбается, и его спокойное, строгое лицо вдруг снова преображается:
— А дружок-то мой убежал? Нервочки!..
Молодой врач бережно помогает снять Катю со стола.
За суетой в операционной никто не замечает, как Чижов выходит.
Чижов и Нестратов стоят на крылечке больницы.
Чижов уже снова похож на лихого путешественника, каким мы его привыкли видеть на плоту.
— Что, Василий Васильевич, — он широко улыбается, — консультировать проекты небось спокойнее, чем резать живых людей?
Нестратов почти нежно обнимает Чижова за плечи.
— Можешь мне говорить теперь все, что угодно. Можешь мне даже говорить «ты». Я проникся к тебе глубоким уважением!
— То-то, — наставительно говорит Чижов. — Ну а теперь — бежим!
— Как — бежим? — удивленно смотрит на него Нестратов.
— Бежим, бежим, Василий! А то сейчас спохватятся, начнут меня искать, благодарить, то-се, пятое-десятое, а по мне, — он воровато оглядывается, — нет ничего хуже жалких слов. Боюсь до смерти! Бежим! Только вот туфли Александра сниму — жмут невозможно.
Он снимает туфли и, таща все еще растерянного Нестратова за руку, сбегает с крыльца, и оба скрываются за углом.
И в то же мгновение распахиваются двери, и на пороге больницы появляются девушка-врач в расстегнутом халате, две сестры, какая-то старушка с градусником в руке.
— Где же он? — растерянно бормочет девушка-врач. — Просто чудеса! Борис Петрович! — кричит она во весь голос. — Борис Петрович, где вы, отзовитесь!
И все принимаются кричать:
— Борис Петрович! Борис Петрович!
Взметнулось облако пыли.
Вынырнув из-за угла, у больницы останавливается запыленная таратайка. Из нее выпрыгивает Наталья Сергеевна.
— Ну что? — хрипло спрашивает она. — Как Катюша? Почему вы все стоите? Что случилось?
— Все хорошо, Наталья Сергеевна, не волнуйтесь, — врач все еще растерянно озирается, — Катюше сделана операция. На наше великое счастье, здесь каким-то чудом оказался Чижов!
— Чижов? — машинально повторяет Наталья Сергеевна. — Какой Чижов?
— Батюшки! — всплескивает руками врач. — Борис Петрович Чижов! Хирург, который заслуживает, чтобы с его рук сняли золотой слепок. Неужели вы никогда о нем не слышали? Профессор Чижов!
— Профессор Чижов! — снова повторяет Наталья Сергеевна. — Нет, о нем я слышала. — Голос ее звучит все тише, она проводит рукой по лбу, с трудом улыбается.
— Когда же он приехал? Где он?
— Не знаю, — в отчаянии говорит врач. — Ничего не знаю! Когда он приехал, зачем и куда он сейчас вместе со своим другом девался, ничего не знаю...
— Вместе со своим другом, — еле слышно произносит Наталья Сергеевна.
— Ой, Мария Николаевна! — вскрикивает неожиданно медицинская сестра. — А я знаю, где он. Честное слово!.. Он же сам сказал... Ну только мы тогда не в себе были и запамятовали... А профессор сказал, что они по реке приехали — на плоту!
— На плоту?..
Поднимается луна.
Кама плавно катит свои воды, величественная и широкая. От берега до берега вытянулась серебряная лунная дорожка. Далеко видна пустынная гладь реки.
Ни плота, ни людей.
Наталья Сергеевна стоит на берегу, вглядывается в даль и вдруг медленным, бесшумным жестом заламывает руки. Сгущаются сумерки.
Одинокая женская фигура стоит на берегу широкой реки.
Рассвет.
По искрящейся, радужной воде плывет плот. Вокруг — степь, пустынные берега.
Нестратов, поджав под себя ноги, угрюмо сидит на краю плота — идет разговор, видимо, не слишком для него прият-
ный. Чижов с размаху ударяет кулаком по рулевому веслу.
— Как ты мог оттуда уехать? — почти кричит он. — Как тебя ноги унесли после того, что ты там выслушал?
— «Выслушал», «выслушал»... Сказать все можно, — хмуро ворчит Нестратов. — А вообще-то я решил так: с первой же оказией вернусь в Тугурбай и займусь проектом.
Лапин обрадованно сжимает руку Нестратова у локтя.
— Я верил, Василий, хотел верить, что, по существу, с тобой все в порядке. Но, не скрою, в Москве испугался. Ты забыл что-то очень важное, важнее чего и быть не может: ты забыл, что работаешь для людей...
— Ну, это уж неправда! — сердито качает головой Нестратов. — Вы не хотите, друзья мои, понять, что когда человек завален работой сверх головы, то ему бывает некогда оглянуться...
— Чепуха! — перебивает Чижов. — Вранье! Каждый из нас, в чем-нибудь провинившись, подбирает себе этакие утешеньица.
— Это я знаю, — бормочет Нестратов.
— Все ты знаешь, — маленький Лапин, присев, обнимает длинного Нестратова за талию, — все ты знаешь, все помнишь, а вот про людей ты все-таки забыл. Аплодисменты. Почет. Фимиам. «Пожалуйте в президиум, дорогой Василий Васильевич!», «Возьмите еще одну мастерскую, уважаемый Василий Васильевич!», «Не примете ли участие в работе журнала, Василий Васильевич?!»... И пошло, и пошло! И день уже начинается с приглашения на совещание: одно в три часа, другое — в пять, третье — в девять... И на жизнь, с горестями ее и радостями, приходится смотреть только уже из окна кабинета, машины, международного вагона. И постепенно забываются те самые простые люди, ради которых работаешь...
— А ведь мы не имеем права забывать! — с силой произносит Чижов. — Мы-то ведь слесарята с Лефортовской окраины. Деды наши кто? Молотобойцы, железных дел мастера. Рядом трубили на одних и тех же завалящих станках. Отцы с дробовичками ходили на Красную Пресню...
И, увлеченные этим разговором, друзья не замечают, как плот медленно подходит к острову, втягивается в узкую протоку между островком и берегом и со страшным треском садится на мель.
Нестратов и Чижов удерживаются на ногах, но Лапин падает в воду.
Отплевываясь и отфыркиваясь, он весело рявкает:
— Кораблекрушение! Наконец-то дождались! Наконец-то
сбылись мечты сумасшедшие! Стойте, не шевелитесь, тут какие-то коряги, сейчас я вас спихну.
Нестратов, с плота глядя на бесплодные усилия Лапина, задумчиво говорит:
— Нет, Саша, бурлак из тебя не выйдет!
И он, не сгибаясь, бултыхается в воду. Следом за ним спрыгивает Чижов. Они толкают плот объединенными усилиями, но безуспешно.
Плот засел прочно.
Не помогают даже старинные выкрики:
— Эй, ухнем!
— Еще разик, еще раз!
От холодной воды у друзей начинают стучать зубы. Они выбираются на островок и, стараясь согреться, отплясывают какой-то невероятный танец.
— Есть хочется до ужаса, — ворчит Чижов.
Внезапно раздается низкий протяжный гудок парохода.
Друзья, не сговариваясь, бегут через невысокий кустарник на противоположный конец острова и начинают кричать, стараясь привлечь внимание на пароходе.
Но поздно.
Пароход величественно и равнодушно проплывает мимо.
Волны, бегущие из-под винта парохода, бьются о берег. Одна из таких волн, подобравшись под застрявший плот, упруго приподнимает его снизу, и плот — сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее — втягивается в течение.
— Опоздали! — сокрушенно говорит Чижов.
Они стоят и молча смотрят вслед уходящему пароходу.
— Караул! — вдруг, обернувшись, шепотом произносит Нестратов. — Смотрите!..
Чижов и Лапин смотрят сначала на его протянутый палец, потом на реку и разом хватаются за головы — плот, их уютный маленький плот, с шалашом, с дробовиками, удочками, гитарой и одеждой, медленно уплывает вниз по течению.
— Вот теперь только все и началось! — хрипло и торжественно говорит Чижов. — Мы на необитаемом острове. Костлявая рука голода протянута к нам. Мы — Робинзоны.
— Это я Робинзон! — быстро говорит Лапин. — У профессора, поскольку он хирург, безусловно черная душа, и, стало быть, он — Пятница. На долю академика остается роль попугая. Господи, как хочется есть!
— Шутки шутками, — вздохнув, говорит Нестратов, — а как все-таки слезть с этого острова?
Больница в Тугурбае.
Ночь.
Забинтованная голова девушки на подушке.
У кровати молча и неподвижно сидит Наталья Сергеевна.
В палату заглядывает девушка-врач.
— Пойдите отдохните, Наталья Сергеевна. Право же, за Катюшей хорошо смотрят.
Наталья Сергеевна не оборачивается.
— Не сердитесь, Мария Николаевна. Мне просто приятно около нее подежурить. Я здесь отдыхаю. Тишина. И она так спокойно дышит...
Врач машет рукой и уходит.
Тишина.
— Понимаешь, Катюша, — едва слышно, одними губами произносит Наталья Сергеевна, — теперь уж я не сомневаюсь — мне не почудилось... Он был здесь... Опять прошел рядом со мной и ушел. Я думала, что теперь уж мне не будет так тяжело, а мне... Такой у меня глупый характер — однолюбка... Завтра на «Ермаке» попробую его нагнать, но...
Забинтованная голова на подушке слабо шевелится.
— Что? Кто?
— Это я, Катюша, Наталья Сергеевна. Больше никого нет. Все тихо. Все хорошо. Спи.
Утро. Пароход у пристани Актау. У борта стоят Наталья Сергеевна, помощник капитана — Сережа Петровых и толстый, благодушный, очень спокойный начальник пристани.
Наталья Сергеевна сжимает руки.
— Где же они? Значит, мы проплыли мимо...
Сережа решительно машет рукой.
— Отпадает!
Начальник пристани пожимает плечами.
— У меня они не проплывали! Удивляюсь!..
— Но не могли ведь пропасть бесследно на спокойной реке плот и три взрослых человека?
— Найдем! — успокоительно говорит Сережа. — Не беспокойтесь, Наталья Сергеевна!
— Эй, — раздается окрик.
Все трое перегибаются через борт.
Вдоль берега ползет катер, волоча на буксире злополучный плот. Моторист машет рукой.
— Начальник пристани здесь? Такое дело: плот перехва-
тили! Вещички есть, документы есть, даже гитара есть... А людей нету...
Наталья Сергеевна глухо вскрикивает, перегибается через борт еще ниже, с отчаянием смотрит на плот.
Сережа вполголоса говорит начальнику пристани, хмуря брови:
— Надо прочесать реку... И сообщи Тугурбаю, чтобы выслали со своей стороны катера!
Попугай и Пятница — Чижов и Нестратов — печально сидят на берегу острова.
Вид у обоих нахохленный, голодный и несчастный.
— Да-а, — задумчиво говорит Нестратов, — не так-то это просто — заменить силикатный кирпич местным строительным материалом. Другой материал — другая форма, другие задачи, другой ансамбль... В самом проекте придется много менять.
— Я тоже, признаться, не очень спокоен, — негромко замечает Чижов. — Как там моя пациентка?..
Лапин — Робинзон в стороне, не обращая внимания на друзей, ожесточенно выдирает из куска трухлявого дерева сучок, вставляет в образовавшиеся отверстие сухую палочку, садится и, зажав палочку между ладонями, начинает ее вращать.
— Александр Федорович, — торжественно говорит Нестратов, — снимаю перед тобой шляпу. Ты единственный практик среди нас. Добывать огонь трением, конечно, не новая выдумка для человечества и в наши дни выглядит несколько старомодной, но применительно к обстоятельствам ты — гений!
— Да-а-а, — глубокомысленно заключает Чижов. — Как пещерный человек Саша ушел далеко вперед! Давай и я покручу немного...
Несколько минут проходит в напряженной работе.
— Она нагрелась! — шепотом сообщает Нестратов.
— Кто — она? — сухо спрашивает Чижов.
— Палочка.
— А где же огонь?
— Огня нет, — сумрачно говорит Лапин, — и, очевидно, не будет. Отрекаюсь. Как наши предки выкручивали из этой палочки огонь — ума не приложу.
— Хилые потомки! — вздыхает Чижов. — А который сейчас может быть час?
Лапин смотрит на солнце из-под ладони:
— Часов около двенадцати...
— А не дурно бы сейчас, — мечтательно произносит Нестратов, — стаканчик кофе горячего...
— Салфеточку, — подхватывает Лапин, — подстаканни-чек, бутерброд со шпротиком...
— Сырочку, — продолжает Чижов, — яичек, буханочку хлебушка...
— Перестаньте! — стонет Нестратов. — В противном случае на этом острове будет отмечен первый случай людоедства!
Несмотря на голод, Нестратов чувствует себя великолепно, но друзья делают вид, что не замечают этого.
— Слушай, Чижик, — бородатое лицо Лапина абсолютно серьезно, — давай съедим академика, а?
— Так жарить же не на чем, — озабоченно говорит Чижов, — а в сыром виде его не прожуешь.
Нестратов собирается ответить, но слова замирают у него на губах. Он настораживается, как охотничья собака на стойке, поднимает палец:
— Слушайте, слушайте!
С реки доносится отрывистое чихание мотора.
Друзья, словно по команде, мгновенно бросаются в воду и плывут. Плывут молча, ожесточенно взмахивая руками, и только когда показывается наконец грузовой катер, ведущий на буксире огромную плоскодонную баржу, Лапин сдавленно кричит:
— Эй, люди! Товарищи! Ура!
— Караул! — поддерживает его Нестратов.
Баржа.
Лапин, Чижов и Нестратов сидят на каких-то ящиках, окруженные шумными, веселыми пассажирами баржи — строителями, бетонщиками, сварщиками, монтажниками.
На чистых платках разложены колбасы, аппетитные ломтики сала, крутые яйца, холодная баранина.
— Замечательная у вас река! — разглагольствует Лапин с набитым ртом. — И народ тут у вас хороший, приветливый народ. Ох, до чего ж мы обрадовались, когда вас увидели!
— Еще бы не обрадовались, — с ядовитым сочувствием говорит какой-то старичок, — небось денька три не ели?
— Два, — сообщает Нестратов, откусывая огромный кусок колбасы, — точнее, сорок часов.
— Ученый человек, — шепчет соседу Чижов, — любит точность.
— О-о, ученый? — сосед с сомнением покосился на длинные голые ноги Нестратова. — Хотя, конечно, все может быть.
— Куда путь держите? — спрашивает кто-то.
— Да в разные места, — отвечает Лапин. — А вы куда, друзья?
— В Тугурбай!
Лапин, Чижов и Нестратов переглядываются.
— Беды кончились! —* говорит Лапин. — Начались удачи!
Человек в аккуратной спецовке, по виду механик или монтер, с нависающим на лоб седым чубом, присаживаясь возле них на корточки, говорит:
— Мы на строительство. Большое строительство в Тугур-бае. Работать туда едем и вот кирпич везем. Силикатный кирпич.
Лапин и Чижов, усмехаясь, смотрят на Нестратова.
— И правильно делаете, — нахально заявляет Нестратов, — каким бы материалом строительство ни пользовалось, немного кирпича всегда понадобится.
Мимо плывут зеленые берега. Жарко светит солнце.
— Хороша у нас река — красавица! — вздыхает монтер. — Вы к нам лет через пяток приезжайте, она еще краше будет.
— Приедем! — кивает Чижов. — Нам только втроем собраться...
— Приезжайте, приезжайте, милости просим! — говорит ядовитый старичок. — Только уж на тот раз — в штанах.
Взрывы смеха то и дело раздаются в ясном воздухе, эхом возвращаются от берегов.
Баржа плывет по тихой воде.
Впереди трудолюбиво пыхтит маленький катер, и моторист, высунувшись из люка, с завистью смотрит на веселую баржу.
Вечер.
За крутым поворотом реки показались огни Тугурбая.
— Ну, вот и приехали!
Нестратов, поглядев на друзей, растерянно и смущенно говорит:
— Это все, конечно, хорошо. Но вот только... — И он с таким комическим недоумением разводит руками, что всем сразу становится понятно, что он имеет в виду.
— Нда, — бормочет Лапин, — вещички-то наши уплыли. Любопытно, как мы в этаком виде сойдем на берег?
Снова все смеются.
Пожилой монтер, порывшись в вещевом мешке, вытаскивает холщовые штаны, растягивает их в руках, произносит со вздохом:
— Ну, одному кому-нибудь могу временно поспособствовать.
Послышались голоса:
— У меня рубашка имеется.
— Могу тапочки предложить.
— Тапочки — это для профессора, — говорит Лапин, — это его любимая обувь!
Друзей общими усилиями кое-как приводят в человеческий вид.
Сложнее всего обстоит дело с Нестратовым.
На него натягивают промасленный комбинезон, брюки которого кончаются чуть ниже колен, а рукава едва прикрывают локти.
— Ничего, сойдет, — критически оглядев Нестратова, говорит Лапин. — Подсучи рукава, будто тебе жарко. Прекраснейший вид. Такой, знаешь, деловой, озабоченный...
Гудок.
Баржа медленно разворачивается и останавливается у пристани Тугурбая.
Тугурбай.
По шатким сходням, провожаемые поощрительными возгласами вроде: «ничего», «пойдет» и «конечно, костюмчики не выходные, но бывают и хуже», — друзья спускаются на берег.
Нестратов растерянно оглядывается, норовя стянуть пониже короткие рукава. Лапин пытается пригладить волосы. И только Чижов независимо посматривает вокруг.
Прямо за их спинами, неподалеку от сходен баржи, снаряжается катер. Второй катер уже отошел. Оттуда кричат:
— А Наталью Сергеевну где встретим?..
С первого катера отвечают:
— Она уже близко, наверно!
Лапин поворачивается, застывает. Потом бросается к катеру.
Чижов и Нестратов переглядываются.
— Ну, я пошел в стройуправление! — говорит Нестратов. — Пора делами заняться!
— Да и мне в больницу нужно.
Оба не смотрят в ту сторону, куда убежал Лапин.
Лапин стоит у готового к отправке катера.
В катере суетятся два паренька в тельняшках.
— Братцы, — спрашивает Лапин хрипло, — какая это Наталья Сергеевна?
— Как — какая? Калинина!
— Братцы, — вскрикивает Лапин. — Возьмите меня, братцы!
— Мы спасать едем!
— Ия буду спасать! — захлебывается Лапин. — Кого угодно буду спасать! Я плавать могу, нырять могу, что хотите! Возьмите меня!
Пареньки переглядываются:
— Возьмем, чего там!.. Садитесь, гражданин, сейчас трогаем!
Катер уходит.
Спасательные катера, прочесывая реку, медленно движутся против течения, от пристани Актау к Тугурбаю.
На длинных тросах волочатся багры, ощупывая дно у берегов.
Наталья Сергеевна, с искусанными почти до крови губами, сидит на носу райкомовского катера и неотрывно смотрит в воду.
Моторист, высунувшись из люка, утирает тыльной стороной ладони вспотевшее лицо, сочувственно говорит:
— А может, и нет ничего, Наталья Сергеевна, на этом участке? Вон от Тугурбая заготзерновский катер идет — может, они что обнаружили?
Катера сближаются.
Расходятся и бьются о берега невысокие волны.
На катере Заготзерна — только моторист и рулевой.
Вся команда, в том числе и Лапин, ныряет, разыскивая утопленников.
— Что?! — кричит Наталья Сергеевна. — Нашли?
— Ищем! — отвечает рулевой. — Нам бы знать, Наталья Сергеевна, кого ищем, мы бы, может, скорее нашли!
— Вам не сказали? — удивляется Наталья Сергеевна. — Мы ищем...
Наталья Сергеевна не успевает договорить.
Из воды, у самого райкомовского катера, с выпученными глазами и открытым ртом, выныривает Лапин, хватается, чтобы передохнуть, рукою за борт катера.
— Вот он! — вскрикивает не своим голосом Натадья Сергеевна.
Лапин, растерянно и изумленно помаргивая, смотрит на Наталью Сергеевну.
— Вот же он! — снова кричит Наталья Сергеевна. Моторист и рулевой подпрыгивают, хватаются за багры.
— Наташа! — тихо говорит Лапин. — Не может быть! — Он протягивает к ней руки и, захлебнувшись, уходит под воду.
Несутся над рекой возбужденные голоса:
— Сюда, сюда!
— Здесь он!
— Багры давайте, багры!
Управление строительства.
Кабинет Неходы.
Посредине комнаты в промасленном комбинезоне стоит Нестратов, с обычным для него в Москве снисходительнобарственным видом.
— Я понимаю, — усмехаясь, говорит он, — что все это звучит не слишком убедительно — плот, уплывший с чемоданами и вещами... Но я действительно — Нестратов.
— Академик Нестратов? — с глубокой иронией спрашивает Нехода.
— Академик Нестратов, — кивает головой Нестратов и безуспешно пытается застегнуть ворот комбинезона.
Нехода смеется.
— Академик Нестратов! Да вы, гражданин, знаете, какой это человек? Это... Кто? Государственный деятель! Я вот тоже, можно сказать, лицо не маленькое, три раза по делам строительства был в Москве — так меня Нестратов ни разу не принял. И правильно — не лезь! А теперь вы хотите меня... Что? Убедить, что будто вы... То есть не вы, а он — сам к нам приехал...
— Ни разу, говорите, не принял? — задумчиво смотрит Нестратов на Неходу, и что-то в его вопросе заставляет Неходу насторожиться. Помолчав, он снова поднимает глаза на Нестратова:
— А документы, извините, товарищ, у вас есть?
Нестратов привычным движением лезет в карман и, нащупав какое-то удостоверение, протягивает его, тут же спохватывается и хочет забрать обратно, но поздно — документ уже в руках у Неходы.
— Так, — ухмыляется Нехода и с нескрываемым презрением смотрит на Нестратова, — вот, значит, какая история, гражданин Сичкин...
— Я сейчас, объясню, — подавленно бормочет Нестратов.
— Здесь сказано, что вы — Сичкин Семен Окович, работали монтажником на Гидропроекте и в мае месяце уволились по собственному желанию.
— Это не мои документы! Я просто машинально... Не мой комбинезон и не мои документы!
— Ах, и комбинезон тоже не ваш?..
— Послушайте, товарищ, — говорит, оправившись от смущения, Нестратов, — я приехал не один. Со мной два друга. Лапин — животновод и профессор Чижов — хирург. Чижов сейчас в больнице. Вам врач может подтвердить, что он действительно профессор Чижов. А Чижов вам скажет, что я — это я. Тогда вы поверите?
— Нет! — категорически заявляет Нехода и хлопает кулаком по лежащему на столе удостоверению. — Я, гражданин, на слово никому не верю. Я документам верю... Печати я верю... А вас тут, может быть, целая... Что? Шайка! Вы и будете друг про дружку сказки рассказывать! Не пойдет!
— Значит, круглой резиновой печати вы верите, а человеческому слову нет? — улыбается Нестратов.
Нехода, не отвечая, проходит в приемную, оставив дверь в свой кабинет открытой.
В приемной среди посетителей находятся Алеіпа Мазаев и худенькая девушка с косичками.
— Постерегите-ка этого типа! — кивает им Нехода на дверь своего кабинета.
В комнате наступает зловещая тишина. Нехода снимает телефонную трубку, негромко произносит: «Милицию!»
— Товарищ начальник, — говорит в телефон Нехода, — это Нехода на проводе. Тут, знаешь, надо нам одного гражданина того... Самозванец, как полагаю... Здесь, в управлении... Жду!
Нехода вешает телефонную трубку.
Девушка с косичками шумно и взволнованно глотает воздух — и снова в приемной воцаряется тревожная тишина.
Нехода останавливается в дверях своего кабинета и, взглянув на часы, вытирает платком голову, разводит руками:
— Вот, пожалуйста, целый час... Что? Потеряли! Тут, понимаете, горишь на работе, везешь на плечах ответственнейшее государственное дело, ночи недосыпаешь, а тебя, понимаете, каждый, кому не лень, отрывает... У меня уж и так энфизему легких находят... Сердце колотит: бух, бух... А ведь я еще нужен... Я еще очень... Что? Нужен!
— Скажите, а когда вы ложитесь спать и поворачивае-
тесь с боку на бок — вы задыхаетесь? — неожиданно серьезно осведомляется Нестратов.
— Задыхаюсь, точно, — кивком головы подтверждает Не-хода.
Нестратов весело усмехается:
— И вы уверяете, что никогда не встречались с Нестра-товым? — И вдруг он, непонятно для всех окружающих, говорит: — Ну, ничего! Я тебя породил, я ж тебя, милый, и убью!
— Как это — убью? Как это — убью? — восклицает Не-хода, но в это мгновение отворяется дверь, и входит младший лейтенант милиции. Придерживая кобуру, он еще с порога спрашивает у Hex оды:
— Тут задержанный?
Нестратов встает.
— Будьте любезны, — говорит Нехода, указывая на Нестратова.
Лейтенант очень вежливо козыряет.
— Попрошу всех выйти! — Он оборачивается к Нестратову: — Садитесь, гражданин.
Нестратов садится.
Нехода выходит в приемную, самодовольно говорит секретарше:
— Неходу не проведешь! Нехода... что? Под землей видит!
Он закуривает, выпускает дым и вдруг, округлив глаза, тихонько сам себя спрашивает:
— А если это — Нестратов? Что тогда? А?
Кабинет Неходы.
— Случиться, конечно, все может, гражданин, — говорит лейтенант, — отчего же, туризм — это мы понимаем, но зачем чужим именем называться? Какой же тут, извините, туризм?
— Да я же вам в сотый раз объясняю, — начинает Нестратов страдальческим голосом, — документ этот попал ко мне случайно. В конце концов, все это легко проверить...
— А мы и проверим, — успокоительно говорит лейтенант. — Вы не волнуйтесь!
— Я абсолютно не волнуюсь! Я абсолютно спокоен!
— Да? — с тонкой улыбкой спрашивает лейтенант. — Не волнуетесь?
— Абсолютно! Уверяю вас! Только поражаюсь...
— Поражаться тут нечему, — строго говорит лейте-
нант. — Наше дело за порядком наблюдать, гражданин. Товарищ Нехода в наших местах человек известный, и если он нам сообщает, что появился самозванец, должны мы это взять на заметку или не должны?
— Прохвост ваш Нехода! — возмущается Нестратов. — Очковтиратель и бюрократ, подхалим и чинодрал...
— Вы полегче, гражданин, — сурово останавливает лейтенант. — Про вас еще неизвестно, что вы за личность, а Неходу обзываете... — Помолчав, он неожиданно заканчивает: — Хотя Нехода, конечно, бюрократ! Это весь район знает. — Тут лейтенант снова тонко смотрит на Нестратова: — Однако, если вы и есть лицо, за которое себя выдаете, то как же вы Неходе такое дело доверили? Бюрократу, чинодралу — и доверили? А? Неувязочка...
Необыкновенно довольный своей проницательностью, лейтенант улыбается, и сразу становится заметно, что он молод.
— Правда, голая правда! — глухо говорит Нестратов. — Каждое слово правда!
— Значит, сознаетесь? — лейтенант решает ковать железо, пока горячо.
— Да как же не сознаться? — отчаянно вскрикивает Нестратов. — Ведь каждый факт вопиет...
Лейтенант быстро придвигает бланк, обмакивает перо в чернильницу.
— Давайте. Все по порядку. Вам сразу легче станет.
— По какому порядку? — кричит Нестратов. — Где тут порядок? Вы поймите, что со мной сегодня случилось! Ведь я самого себя увидел. Увидел и ужаснулся!
— Кого увидел? — переспрашивает лейтенант.
— Самого себя. В отвратительном кривом зеркале!
— Какое еще зеркало? — строго спрашивает лейтенант. — Не путайте, гражданин. Кого вы и где увидели?
— Себя, друг мой, — грустно отвечает Нестратов, — себя в Неходе. Я и есть Нехода!
Лейтенант привстает.
— Кто вы?!
— Нехода, — грустно улыбается Нестратов, — как ни отвратительно это признание, но нужно иметь мужество: я — Нехода...
Лейтенант дрожащей рукой наливает из графина воду и жадно пьет.
Больница.
У постели Кати стоит Чижов. Рядом с ним девушка-врач.
— Молодец, Катюша, — шепчет Чижов, — теперь полный покой, и все будет хорошо. Никого к ней не пропускайте. Имейте в виду, будет к ней пробиваться друг мой Нестратов, длинный такой, — не допускать ни в коем случае. Кстати, куда он подевался? Не заходил сюда?
— Нет, Борис Петрович, никого не было.
— Странно. Ну-ка, давайте пойдем. Вам пора отдохнуть!
Он берет девушку за локоть и выводит из палаты.
Они в дежурной комнате.
— Странно, — говорит Чижов, — куда же они все девались? Собственно, Нестратов, конечно, в строительном управлении. Где телефон? Как звонить?
— Начальнику строительства Неходе? Первый номер.
— Ну конечно! Мог бы и сам догадаться. У начальника всегда первый номер. Девушка?.. Дайте первый. Стройуправление?.. У вас там должен быть академик Нестратов... Что?.. Как — не знаете?.. Что?.. Странно... Допрашивает?.. Почему?.. Жулик?
Чижов вешает трубку, некоторое время удивленно глядит не телефон и, вдруг фыркнув, принимается хохотать. Девушка-врач смотрит на него в изумлении.
— Академика допрашивают! — изнемогая от смеха, говорит Чижов. — Воображаю... Нет, даже вообразить не могу... Однако что-нибудь следует предпринять! Он там от огорчения может заболеть.
— Допрашивают? Вашего друга? — возмущается девушка-врач. — Это недоразумение! Надо объяснить...
— А как вы можете объяснить? Заверить личность? Ведь документов-то у него нет!
— Но вы-то его знаете!
— Я-то знаю. Но... и мои документы уплыли на плоту!.. Конечно, рано или поздно дело разъяснится само, но когда это будет? А выручать Нестратова надо немедленно!
— Как?
Чижов на мгновение задумывается.
— Придется стать на скользкий путь... Вас замешивать в это похоронное дело я бы не хотел, но... Есть у вас машина неотложной помощи?
— Есть.
— Вызывайте. Я поеду за пациентом.
— Борис Петрович!..
— Вызывайте, вызывайте. Я вас выручил, теперь выручайте меня.
Девушка-врач пожимает плечами, улыбается, берет телефонную трубку.
По улицам Тугурбая, гудя тревожной сиреной, проносится белая машина с красными крестами на окнах.
Управление строительства.
Кабинет Неходы.
Лейтенант и Нестратов сидят в полном изнеможении и пьют чай из больших пиал. Пьют вприкуску, и, видимо, не первую чашку. С обоих катится пот.
— Так мы с вами не договоримся, гражданин, — произносит дежурный безнадежным голосом, — получается: поп — свое, черт — свое.
Распахивается дверь, и в кабинет вбегает Нехода. Вбегает с твердо сложившимся решением признать свою ошибку. Но при виде неприглядной фигуры Нестратова его снова начинают одолевать сомнения.
— Значит, такое дело... Что? Получилось! — Он обращается к лейтенанту, но смотрит на Нестратова, который при появлении Неходы оставляет пиалу и хмурится. — Значит, сложилось у меня убеждение, что должны мы приветствовать в лице этого товарища знаменитейшего нашего академика товарища Нестратова, который прибыл к нам с секретной ревизией, на что — милости просим!
Сомнения оставляют его. Лицо Нестратова как раз настолько сурово и начальственно, насколько ему и надлежит быть по представлению Неходы. Нехода обольстительно улыбается. Лейтенант смотрит на него, приоткрыв рот от изумления.
— Должны мы принести... Что? Глубочайшие извинения товарищу Нестратову Василию Васильевичу.
— Значит, вы теперь уверяете, товарищ Нехода, — спрашивает, придя в себя, лейтенант, — что гражданин этот — Нестратов?
Нехода делает широкий утверждающий жест.
— А от этого гражданина, — продолжает лейтенант, — недавно было заявление, что он — Нехода.
У Неходы что-то булькает в горле.
— Как?
— Потом гражданин взял свое показание обратно и заявил, что уже не знает, как его фамилия — Сичкин, Нестратов или Нехода, или, может быть, он — Иванов, или еще кто-нибудь...
— Сил у меня больше нет, — подает голос из своего угла Нестратов, — третий час выясняем, как моя фамилия... Тысячу раз я говорил, что Неходой назвал себя в переносном смысле.
— А протокол мне в каком смысле писать? — голосом, в котором слышатся безнадежные нотки, спрашивает лейтенант. — В переносном запрещено протоколы писать. Милицию тоже пожалеть надо. Она тоже не каменная... Если вы Нехода, так и говорите...
— То есть как это — Нехода? — кричит Нехода не своим голосом. — Почему допускаете? Жулик он, а не Нехода! Я — Нехода...
— А я — Нестратов! — заявляет Нестратов.
За окном слышится сирена «скорой помощи». Хлопает дверь, и в управление строительства бодрым шагом входит Чижов в белом халате. Нестратов вскакивает, но Чижов предостерегающе сдвигает брови и едва заметно подмигивает ему.
— Извините, дорогие товарищи, — важно говорит он, — нам сообщили, что к вам попал наш больной из психиатрического отделения... Ах, вот он!
Лейтенант хлопает себя ладонью по лбу:
— С самого начала... С самого начала были у меня подозрения!
— Это я — сумасшедший? — шепотом спрашивает Нестратов.
— От таких волнений, — обиженно говорит Нехода, — у самых ценных работников удар может приключиться. Работать надо как следует, товарищи врачи! А если б он убил кого-нибудь? А?
— Разрешите забрать? — очень вежливо, даже вкрадчиво осведомляется Чижов.
— А вот сейчас мы оформим, — отвечает лейтенант, — и берите!
— А может, позже оформим? — еще вкрадчивее спрашивает Чижов.
— Зачем же? Мы сейчас... У вас, товарищ доктор, справочка какая-нибудь есть?
— Ах, справочка? — растерявшись, говорит Чижов. Он усердно шарит по карманам, бормочет:
— Сейчас... сейчас...
Тучи снова начинают сгущаться.
Но в это время появляются Лапин и Наталья Сергеевна. Они приходят, собственно говоря, немножко раньше, и Лапин успевает оценить ситуацию. Поняв, в чем дело, и едва сдерживая смех, он ждет окончания сцены. Но вот наступает момент, когда необходимо вмешаться. И Лапин вмешива» ется.
— Товарищи, товарищи, не горячитесь! — говорит он. — Произошло маленькое недоразумение. Документы этих товарищей отсутствовали, но теперь их привезли. Можно все проверить. Пожалуйста.
Он вручает паспорта Нестратову и Чижову. Царственным жестом Нестратов протягивает свой паспорт лейтенанту. Нехода переводит взгляд с одного на другого. Он понимает, что опростоволосился. Но, может быть, еще возможно спасти положение. Он бросается к Нестратову.
— Товарищ Нестратов! Василий Васильевич! Ну, ,что вы скажете, чепуха какая? Я-то ведь с самого начала...
Лейтенант глядит в развернутый паспорт, переданный ему Нестратовым, в полном остолбенении.
— Что ж это? Паспорт вы мне даете... Это же гражданина Чижова паспорт! Это кто же Чижов? Вы же?
Лапин бросается вперед.
— Ах, батюшки, я им второпях паспорта перепутал... Это вот его паспорт...
— Граждане, — говорит лейтенант без всякого выражения, — я сейчас стрелять буду!
Нехода стоит посредине комнаты и смотрит на всех безумными глазами.
Тихий закатный час над Камой.
Вода как зеркало, ветра нет, но бледно-зеленые листочки плакучих ив, склонившихся к самой реке, беспрестанно дрожат.
Наталья Сергеевна как зачарованная следит за игрой листвы.
Она идет над берегом рядом с Лапиным и крепко держит его за руку, точно боится, что он сейчас исчезнет. И слушает. Лапин поет вполголоса старую песню Дениса Давыдова:
Успокой меня, неспокойного,
Осчастливь меня, несчастливого,
Ты дай руку мне, недостойному,
Милый друг ты мой, моя душечка.
Я люблю тебя, без ума люблю,
Об одной тебе думу думаю,
Для тебя одной в жизни радуюсь,
Для тебя одной сердцем чувствую...
И Наталья Сергеевна шепотом повторяет:
— Для тебя одного сердцем чувствую!
Лапин поет:
Ты узнай, мой друг, про любовь мою И улыбкою, словом ласковым Успокой меня, неспокойного,
Осчастливь меня, несчастливого...
Наталья Сергеевна улыбается:
— Как я тосковала по этой песне... Как ждала! Наталья Сергеевна и Лапин останавливаются.
— Нет человека счастливее меня, — шепотом говорит Лапин и вдруг кричит так, что эхо отдается за рекой: — Эй, я самый счастливый!
Где-то далеко, точно в ответ, гудит сирена.
Идет по реке пароход.
Больница.
В приемном покое, перекинув плащ через руку, в тщательно отутюженных брюках, при галстуке, стоит Чижов. А на него с молчаливым обожанием смотрят столпившиеся вокруг девушка-врач, сестры и санитарки.
— Ну-с, родные, признавайтесь, — шутливо говорит Чижов, — чего вам не хватает для полного счастья?
Все по-прежнему молчат.
Только пожилая хирургическая сестра решается произнести:
— Нам бы нейрохирурга, Борис Петрович... Ну, если нельзя постоянного, то чтобы консультировал хотя бы!
— По четным дням! — вставляет девушка-врач.
— А по нечетным нельзя? — серьезно обращается к ней Чижов.
— Можно и по нечетным.
И тут, точно испугавшись, что не успеют высказаться, все принимаются говорить разом:
— Нам кардиограф обещали прислать, как в прошлом году...
— Машина санитарная нужна, с одной не справляемся.
— Дежурку, дежурку для нянечек.
Чижов машет рукой и смеется.
— Тише, тише, красавицы, не все сразу...
Отворяется дверь, и на пороге появляется Нестратов,
довольный, сияющий, в съехавшем набок галстуке и перемазанном кирпичом и известкой плаще.
— Здравствуйте. Я за вами, Борис Петрович. Пора. Лапин ждет.
— Я готов, — говорит Чижов и смотрит на девушку-врача. — Ну, вот что... Быстро составьте мне список самого для вас необходимого и принесите на пристань! Попробую вам помочь! — Он улыбается. — Только не зарывайтесь. Пишите действительно самое необходимое.
Он оборачивается к Нестратову:
— Идемте, Василий Васильевич.
Но Нестратов, не трогаясь с места, неуверенно произносит:
— Я бы хотел хоть на три минуты... Мне бы повидать Катюшу Синцову!
— Нельзя, товарищ Нестратов! — сухо отвечает девушка-врач.
Нестратов улыбается Чижову:
— Посодействуйте, Борис Петрович.
— Не могу, — пожимает плечами Чижов, — не я тут хозяин.
— Значит, не пустите? Наотрез? — прищурившись, смотрит Нестратов на девушку-врача.
— Наотрез не пущу! — качает головой врач. — Вот выздоровеет Катюша, тогда пожалуйста!
Нестратов усмехается:
— Да-a, времена меняются! Никак не могу добиться приема у товарища Синцовой... Ну, хорошо! Передайте ей тогда следующее...
Палата.
Белая постель. Катя с блаженной и недоумевающей улыбкой выздоравливающей лежит в подушках.
Руки неподвижно покоятся под одеялом. За Катиной спиной в полуоткрытом окне с букетом цветов в руках томится Сережа Петровых.
— Катя! Ну! Катя же...
Но Катя, не оборачиваясь к Сереже (она, собственно, и не может обернуться), прислушивается к могучему басу Нестратова, который доносится из коридора.
— Передайте ей, что предложение комсомольцев насчет использования местного строительного материала я принял и утвердил...
Катя счастливо улыбается.
— Катенька, — снова тихо зовет Сережа.
— Не мешай!
— Ах вот как! Я... мешаю? — Сережа мрачнеет, швыряет букет на подоконник, исчезает и тут же появляется снова.
— Катенька, слушай, давай не ссориться!
В палату заглядывает девушка-врач, и Сережа быстро приседает, так что над подоконником остается торчать только фуражка с речным крабом.
Девушка-врач улыбается, подходит к окну, произносит необыкновенно вежливо:
— Будьте добры, Сережа, пройдите в приемный покой, вам дадут белый халат, и вы сможете помочь дежурной сестре — посидеть часок на стуле в коридоре, у дверей Катиной палаты.
Сережа, растерянный, смущенный и очень довольный, появляется в окне.
Катя хитро щурится:
— А вы куда, Мария Николаевна?
— А я, Катенька, на пристань — провожать.
Пристань. У готового к отплытию плота, пришвартованного к грузовому причалу, стоят друзья, окруженные шумной, говорливой толпой провожающих. Здесь и строители, и девушка-врач с сестрами, и санитарки, и веселые пассажиры баржи, снабдившие в свое время друзей едой и одеждой. Они сейчас принесли им на дорогу арбузы, дыни, яблоки, цветы.
— До свиданья, счастливого пути!
— Приезжайте к нам! Обязательно приезжайте!
— Спасибо вам за все, Борис Петрович!
А в стороне, глядя друг на друга, смущенные и счастливые, стоят Лапин и Наталья Сергеевна.
— До скорого свиданья, Наташа, — шепчет Лапин.
— До скорого, до очень скорого свиданья! — тихо отвечает Наталья Сергеевна.
Алеша Мазаев, секретарь комсомольской организации строительства, протягивая Нестратову огромный букет цветов, увлеченно говорит:
— Бели бы вы знали... если бы вы только знали, Василий Васильевич, что значит для нас ваш приезд! Ведь за одну неделю все прямо как в сказке переменилось: присылают нового начальника строительства, проект утвержден, все основные вопросы решены...
И Нестратов голосом, в котором звучат подозрительно снисходительные нотки, произносит:
— Ничего, ничего, голубчик! Мне, слава богу, и не такие вопросы приходилось решать.
— Взгляните-ка, друзья, на Индюка, — негромко говорит Чижов, пробравшись сквозь толпу провожающих к Лапину и Наталье Сергеевне. — Вам не кажется, что его опять понесло?!
Действительно, Нестратов, окруженный строителями, улыбается, раскланивается и даже едва ли не порывается посылать воздушные поцелуи.
— Нда-а! Душка-тенор! — усмехается Лапин и, внезапно обозлившись, хватает лежащий на краю плота топорик, рубит причальный канат и, в последний раз шепнув Наталье Сергеевне: «До скорого свидания, Наташа», кричит во весь голос: «Полный вперед!».
Медленно отходит от пристани плот.
Следом по берегу двинулись провожающие. Взлетают на воздух шапки и платки. Наталья Сергеевна идет вместе со всеми, машет рукой, улыбается сквозь счастливые слезы.
— Работайте, други, работайте! — напутственно гремит Нестратов, потрясая над головой сжатыми ладонями. — Я свое сделал, теперь дело за вами!
Лапин и Чижов за спиной Нестратова сумрачно переглядываются.
Плывет по течению плот. Скрылись из глаз провожающие.
Нестратов, отдышавшись, оборачивается наконец к друзьям, гордо произносит:
— Да-a, доложу я вам, запомнят они тут академика Нестратова.
— Как ты думаешь, Саша? — невинным тоном осведомляется у Лапина Чижов.
— Макнем, пожалуй! — кивает Лапин.
— Что значит «макнем», что значит «макнем»? — отступая на всякий случай, сердито смотрит на друзей Нестратов. — Размакались, понравилось... Надо понимать, каких я тут дел натворил: добился снятия Неходы, утвердил предложение комсомольцев...
— А кто виноват в том, что предложение это не было утверждено? — взрывается Лапин. — Кто виноват в том, что начальником строительства сидел этот гусь Нехода? Чем хвастаешься? Тем, что исправил собственные ошибки?
— Ты, милый друг, только еще на пути к выздоровлению, говорю это как врач, — серьезно замечает Чижов. — И не хвастайся! А то, действительно, возьмем да и макнем, если понадобится!
Лапин смеется:
— И не здесь, не в речной водичке... А отправимся на плоту в Баренцево море, например, и макнем тебя, дружок, в ледяную крупу!
Нестратов обиженно молчит, потом усмехается.
— Ладно, черти! Макайте! Черт его знает, как это со мной происходит. Сам не замечаю!
Несколько мгновений длится молчание.
Лапин задумчиво говорит:
— Кончается наш отпуск. А жаль. Жалко снова расставаться, друзья... Однако пора ужин готовить...
Он вешает чайник над огнем и тихо запевает:
Шел ли дальней стороною, плыл ли морем я —
Всюду были вы со мною, старые друзья...
Нестратов чистит картошку и подтягивает басом:
И, бывало, в час тревоги, в сумрачный денек
Освещал нам все дороги дружбы огонек!
Чижов, разматывая катушку спиннинга, тихо затягивает припев:
Эх, наша дружба, всего дороже ты для нас...
Плывет плот. В прозрачном вечернем небе отчетливо рисуется впереди кружевной переплет огромного разводного моста...
...Ехидный старик, старый знакомый с баржи, взглянув из-под ладони на реку, командует подручному пареньку:
— Живо! Развести мост!
С громким и торжественным гулом расходятся фермы моста, пропуская, точно в знак уважения, маленький плот.
— Это кому же, дядя Петя, такое почтение? — с интересом спрашивает подручный паренек. — Кто такие?
— Друзья! — внушительно отвечает ехидный старик. — Наши с тобой друзья!..
Все дальше и дальше плывет плот, все тише и тише доносится песня:
Впереди большие реки, путь лежит большой.
Если дружим мы — навеки, любим — всей душой!
И цветет весенним садом Родина моя,
И идут по жизни рядом старые друзья!..