ГАЛИЧ

..Я вернусь.

КИНОПОВЕСТИ

ПЬЕСЫ

АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ

ПОВЕСТЬ

ВСПОМИНАЯ И ПЕРЕЧИТЫВАЯ ГАЛИЧА

Работа Александра Галича в театре и кино — это особая, большая тема. В предисловии к этой книге нет необходимости останавливаться на актерской молодости Галича, его театральных дебютах, знакомстве со Станиславским и Качаловым, — обо всем этом он сам подробно рассказал в автобиографической прозе «Генеральная репетиция», которая публикуется в данном сборнике. Но кое-что о его пьесах и фильмах, хотя бы основных, все же нужно сказать. Без этого и образ Галича-поэта будет неполным.

Откроем первый том «Театральной энциклопедии». Прочтем короткую, в несколько строчек справку. После перечисления пьес — резюме: «Центральная тема творчества Галича — романтика борьбы и созидательного труда советской молодежи». Что ж, было и это. Пройдя через соцреализм, отдав дань водевилям и мелодрамам, наивности и сентиментальности, отобразив «созидательный труд советской молодежи», Галич постепенно избавлялся от иллюзий, пока не пришел к себе подлинному — тому, кого знают теперь читатели и зрители.

Многим пьесам Галича, к сожалению, не повезло на театральных подмостках. Чем они не угодили властям?.. Так и не увидели света рампы и «Август» и «Матросская тишина». Больше даже, пожалуй, не повезло в театре «Матросской тишине» — пьесе, которой должен был открыться молодежный «Современник» Олега Ефремова, наряду с «Вечно живыми» Виктора Розова. Но вместо двух премьер состоялась одна: прекрасную розовскую пьесу начальство скрепя сердце проглотило, хотя и там были подводные камни и рискованные места. Видимо, двух запретов показалось слитком много.

Галич вспоминает, как во время генеральной репетиции «Матросской тишины» одна из двух ответственных дамочек из «большого дома» сказала сокрушенно и громко, на весь зрительный зал: «Никакой драматургии... Ну совершенно, совершенно никакой драматургии!»

И это — о его лучшей пьесе, вошедшей ныне в Золотой фонд отечественной театральной литературы, о пьесе, в которой мастерство автора поднялось на такую высоту, где драматургия — не только в каждом действии, но в каждом маленьком эпизоде, едва ли не в каждой реплике! И не просто драматургия, а подлинный драматизм.

Достаточно вспомнить хотя бы ночной разговор в санитарном вагоне тяжелораненого Давида со своим отцом, убитым эсэсовцами. То ли сон, то ли бред, то ли воспоминания... Поразительной силы сцена! Увы — мы можем лишь воображать, гадать, догадываться, как играли ее прекрасные актеры «Современника» — Евгений Евстигнеев в роли старика Абрама Шварца и Игорь Кваша — Давид. И как играл тогда совсем молодой Олег Ефремов в ролях Чернышева и рассказчика от автора (он же был режиссером спектакля, за спасение которого бился отчаянно, как лев).

Кстати, этот прием — разговор на сцене с человеком, ушедшим из жизни, — был известен и раньте в драматургической практике. Галич, конечно, знал великолепную пьесу Карела Чапека «Мать», где убитый в бою Отец появляется дома и беседует с Матерью, а потом к ней приходят, один за другим, трое тоже погибших сыновей. Но Галич внес в свой эпизод такие глубокие мысли и ассоциации, такое пронзительное настроение, что сцена эта становится одной из кульминаций всей пьесы, ее стержнем и обнаженным нервом. А для номенклатурной дамочки — «Никакой драматургии!»

Любопытно, что подобный же прием использовал впоследствии кинорежиссер Марлен Хуциев в лучшем своем фильме «Мне двадцать лет». Там тоже отец, убитый на войне, навещает своего сына, но не знает, что посоветовать ему в жизни — ведь он, отец, моложе собственного сына! И как же досталось тогда режиссеру и сценаристу Г. Шпаликову за эту сцену от малограмотного, но всесильного партийного властителя Хрущева, в чем только не обвинял он авторов! «Даже звери, и те учат своих детенышей!» — распинался генсек, размазывая по стене талантливейших художников. И как это похоже на то, что вытворяли с Галичем наместники партии в искусстве — Солодовников и прочие охранители. Все тот же тяжелый, с нажимом почерк, та же безапелляционная уверенность в своей правоте, и — то же невежество профанов и выскочек.

Очень точно сказал об этом явлении театральный критик Александр Свободин в предисловии к журнальному варианту «Генеральной репетиции».

«Да, конечно, потрясает на редкость спокойно написанная бесчеловечная, затхлая атмосфера казни спектакля, называвшаяся в те времена „приемкой” или „сдачей” („как города сдают спектакли”... — помню строку из чьего-то стихотворения). А портреты двух сановных дам, одну из которых я знал, как и многие театральные люди Москвы, и которая, будучи изгнанной из „большого дома”, предстала в миру полным ничтожеством... Те, кто сохранился, „дети двадцатого съезда”, как называли себя актеры молодого „Современника”, сделали себя сами, пройдя через частокол ошибок, паллиативов и компромиссов. Они подошли к той черте, переступив которую перестаешь быть человеком. Альтернативой совести может быть только бессовестность, альтернативой правды — только ложь».

Точно и. исчерпывающе сказано критиком, хорошо знавшим Галича и «изнутри» знакомым со столичной театральной и околотеатральной жизнью, в том числе и с неприглядными ее сторонами...

«Матросская тишина» репетировалась не только в театре-студии МХАТа, будущем «Современнике»; в те же месяцы (и тоже с участием автора) работа над спектаклем шла и в Ленинграде, в Театре имени Ленинского комсомола. И даже была принята там к постановке худсоветом театра в конце мая 1957 года. Прогон пьесы в Ленинграде состоялся 29 мая, а уже в январе следующего года спектакль был снят и запрещен к показу зрителям. Были и другие попытки поставить «Матросскую тишину». По свидетельству Александра Жовтиса (в алма-атинском журнале «Простор»), Галич трижды приезжал в столицу Казахстана в надежде поставить там «Матросскую тишину» на сцене Театра имени Лермонтова. Но и в Алма-Ате пьесу, задевавшую самые болевые точки нашей истории, постигла все та же фатальная неудача — зрители ее так и не увидели.

«Театрам запретили ставить его пьесы, — пишет Юлий Ким. — Кинорежиссерам запретили снимать фильмы по его сценариям. Клубам, институтам, различным организациям запретили приглашать его на свои сцены. «Обложили меня,

обложили!» — это Галич мог спеть о себе с большим правом, чем Высоцкий.

Нет, далеко не случайно запрещались эти две пьесы, не зря снимались они со сцен московских, ленинградских, периферийных театров страны! При всем своем дремучем невежестве, при всей неандертальской тупости партийные ду-боломы — цензоры и церберы сумели разглядеть и в «Августе», и в «Матросской тишине» опасность для себя, для своей античеловечной идеологии, для своего бездушного, мертвяще-затхлого режима. Поистине, к этим пьесам можно бы применить слова композитора Листа, сказанные им о шопеновских мазурках: «Это —пушки, спрятанные в цветах»!

Люди, запрещавшие «Матросскую тишину», среди прочих обвинений предъявляли и такое, как «возвеличивание роли евреев в войне». Для этого абсурдного обвинения им достаточны были имена главных героев пьесы — мужчин: Давид и Абрам Ильич Шварцы, Мейер Вольф. Трудно найти что-либо более далекое, чем эта клевета. Прочтите потрясающие по силе страницы «Генеральной репетиции», посвященные так называемому национальному вопросу, — и вы убедитесь, что Галич был подлинным интернационалистом и при этом — горячим патриотом своей родины.

Прочтите его «Песню о Тбилиси», прочтите «Балладу о чистых руках» с ее чеканными строками: «А танки идут по вацлавской брусчатке, и наш бронепоезд стоит у Град-чан», прочтите «Русские плачи» с их щемящей, надрывной болью за Россию — и вы увидите, как отзывалась в сердце Галича любая несправедливость к любой нации, будь то раздавленная «пражская весна», или стонущая под сталинско-бериевскими сапогами охранников благословенная грузинская земля, или плачущая от лихолетья, от ложных мессий, от тысячелетних страданий Россия.

В этом сборнике драматургия Галича представлена только двумя пьесами: «Матросская тишина» и «Вас вызывает Таймыр». Это как бы две разные ипостаси творчества Гали-ча-драматурга. Нет нужды пересказывать содержание «Таймыра», этой веселой, искрометной комедии положений, в буквальном смысле слова сделанной по грибоедовской формуле из «Горя от ума»: «Шел в комнату, попал в другую». Не хочется лишать читателя удовольствия самому распутывать хитросплетения сюжета, всю эту чехарду с гостиничными номерами и постоянными ошибками и розыгрышами.

В «Таймыре» можно увидеть и излюбленные мотивы старинного русского водевиля, и безупречную конструкцию американских комедий, и жизнерадостную легкость (но не легковесность!) французского фарса. А все вместе — это Галич, неисчерпаемый и остроумный выдумщик, впитавший в своем комедийном творчестве лучшее из отечественной и западной драматургии.

Действие в «Таймыре» закручено с ошеломляющей скоростью, не «провисая» ни на секунду. На сцене нет места ни скуке, ни унылой дидактике, каждый эпизод, каждый сюжетный поворот выверен филигранно, с математической точностью. И так всегда у Галича-драматурга, будь то водевиль или мелодрама, рассказ для театра или драматическая хроника. Всюду чувствуется рука мастера. Ясность замысла, точное ощущение жанра, живые человеческие характеры, насыщенные диалоги без пустых, проходных реплик — все это характерно для его пьес (как, впрочем, и для киносценариев). Ну разве что за исключением самых первых, ученических, где автор только еще набирался опыта.

Но даже на безобидный «Таймыр» обрушивался державный гнев! В самый разгар всесоюзного успеха пьесы в официозе партии — газете «Правда» была помещена разгромная статья, «мощный залп из всех бортовых орудий», как назвал ее в своих воспоминаниях Юрий Нагибин. Предоставлю слово этому писателю, другу Галича и свидетелю тех событий:

«И что-то загадочное было в этой статье: стрельба из пушек по воробьям, мрачно-безжалостный, предельно грубый тон, будто речь шла не о легкой, непритязательной комедии, но о сотрясении государственных основ, и все это — при совершенной бездоказательности разносного текста. Наивные и довольно беззубые шутки персонажей преподносились как угроза общественному вкусу, традиционная комедийная путаница трактовалась как попытка дезориентировать советских людей перед лицом капиталистической опасности. Из статьи становилось ясно: если порочная пьеса останется в репертуаре, то нечего и думать о построении коммунизма.

Словом, это был сталинский маразм на высшем уровне, когда отбрасываются все моральные запреты, приличия, вежливость, дневной разум и чувство реальности. И на что потрачен весь этот неимоверно боевой арсенал? На уничтожение милой театральной шутки».

Да, можно сказать и так — «милая театральная шутка». Но не случайно же шла эта шутка по всей стране, в десятках театров, неоднократно показывалась по тогда еще чернобелому телевидению, был даже снят телефильм с Евгением Весником в главной роли. Зрителей Московского театра сатиры радовала увлеченная игра Николая Доронина, Георгия Тусузова и других прекрасных комедийных актеров.

И это естественно, это вполне понятно! Страна только еще встала из руин, война то и дело обжигала своим ледяным дыханием: то вдруг обнаруженной неразорвавшейся бомбой, то смертельными ранами фронтовиков, и людям, пережившим Великую Отечественную, хотелось веселого, радостного, яркого зрелища. Именно таким зрелищем и был «Таймыр», отсюда его всенародная популярность, с которой могла сравниться в те годы разве что только софроновская «Стряпуха» (оставляю в стороне сравнение литературных достоинств обеих комедий).

За пределами нашего однотомника остались многие га-личевские пьесы — «Москва слезам не верит» («Положение обязывает»), написанная совместно с Г. Мунблитом еще в 1949 году, «Под счастливой звездой» (1954), поставленная одновременно Московским театром сатиры и Ленинградским театром имени Ленсовета, «Походный марш» («За час до рассвета»), увидевшая свет рампы в ленинградском Новом театре, «Пароход зовется „Орленок”» в Ленинградском театре имени Ленинского комсомола, уже упоминавшаяся «Много ли человеку надо» (все — пятидесятых годов). А в шестидесятые годы во МХАТе выдержал около двух десятков представлений спектакль «Будни и праздники», написанный Галичем совместно с И. Грековой по ее первой повести «За проходной».

И все это было сделано профессионально, без малейших признаков небрежности и тем более халтуры, так характерных для многих сценических конъюнктурных, ремесленных подделок тех лет.

Не меньшее место, чем театр, занимает в творчестве Галича кино. Его сценарии, сделанные с крепким профессиональным мастерством, без «киношных» штампов и фанерных персонажей, не случайно привлекали первоклассных режиссеров, операторов, композиторов, собирали целые созвездия лучших актеров Москвы и Ленинграда.

Вот один из наиболее известных сценариев Галича, написанный им в 1954 году в соавторстве с К. Исаевым, — веселая лирическая комедия «Верные друзья» (первоначальное название — «На плоту»). Читатель прочтет ее в этом сборнике, вспомнит популярнейший когда-то фильм.

Почему взялся за этот сценарий маститый режиссер Михаил Калатозов, которого мы знаем главным образом по мощным кинофрескам «Летят журавли» и «Неотправленное письмо», по фильмам о Чкалове и других героях-летчиках? Да потому, что он увидел здесь живые, полнокровные характеры, подлинную жизнь. Режиссер, тяготеющий к монументальности и героике, показал себя в этом фильме комедийным мастером, умеющим сочетать лирику и поэтичность с острой сатирой, даже гротеском. А опытнейший кинооператор Марк Магидсон в полном соответствии со сценарием изобразил поэтичные среднерусские пейзажи, наполнил ленту лирическим колоритом (особенно хороши были кадры ночной реки и «взбунтовавшегося» лошадиного табуна).

В центре фильма — прекрасное актерское трио: народные артисты СССР Борис Чирков, Александр Борисов и Василий Меркурьев, «трое на одном плоту» (почти как трое в одной лодке у Джером К. Джерома). Спокойный, романтичный Лапин (А. Борисов), надежный крепыш Чижов (Б. Чирков), то и дело зарывающийся хвастливый архитектор Нестратов (В. Меркурьев) — все они словно были выхвачены из окружающей жизни. Так же, как и красавица Лилия Гриценко в роли Натальи Сергеевны, Людмила Шагалова (Катя), Юрий Саранцев (Сережа). А рядом с ними — люди другого склада: подхалим и бюрократ Нехода в остром шарже прославленного мхатовца Алексея Грибова, показавшего здесь сатирическую грань своего таланта, комедийные актеры Михаил Пуговкин (зав. клубом) и Георгий Георгиу (референт).

Что же до мелодичных песен Тихона Хренникова — «Плыла, качалась лодочка», «Что так сердце, что так сердце растревожено» и других, — то их помнят и поют до сих пор.

В этом же сборнике публикуется киносценарий «На семи ветрах». Те, кто застал эту черно-белую картину режиссера Станислава Ростоцкого, когда она еще шла на экранах, помнят ее романтическую приподнятость, помнят простых наших людей на страшной войне, их неброский героизм и самоотверженность в тяжелейших условиях. В открытом всем ветрам доме на окраинном пустыре располагаются по очереди фронтовая редакция, походный госпиталь, боевое подразделение. Сменяют друг друга временные обитатели дома: сначала военные журналисты, среди которых любимец женщин и душа общества Слава Суздалев (незабываемый Вячеслав Тихонов), главный редактор Петерсон (Михаил Трояновский), сотрудница редакции в интеллигентном исполнении Софьи Пилявской; затем — фронтовые медики (яркие образы создали здесь Людмила Чурсина и Светлана Дружинина) и, наконец, обороняющие боевую позицию солдаты (особенно запомнился тут зрителям прекрасный актер Леонид Быков). Не покидает дом на семи ветрах одна только Светлана Ивашова, чью роль исполнила дебютировавшая в кино Лариса Лужина: она ждет здесь своего любимого, обещавшего в записке скоро вернуться, помогает и журналистам, и врачам, и солдатам, а заодно сторожит доверенный ей секретный сейф. Лирико-романтический талант Галича развернулся в этом фильме в полной мере.

И с композитором картине повезло: это Кирилл Молчанов (тот самый, чью прекрасную патриотическую песню «Вот солдаты идут» на слова поэта Михаила Львовского когда-то на целые десятилетия запретили из-за схожести первых слов с песней белой армии, исполнявшейся Петром Лещенко, — еще один пример цензорского идиотизма!). А в «Семи ветрах» звучит проникновенная мелодия песни о разведчиках, которую поет, аккомпанируя себе на рояле, обаятельный

B.    Тихонов. И как великолепно снял этот фильм оператор многих лент Ростоцкого Вячеслав Шумский, тонко почувствовавший романтическую тональность галичевского сценария.

Здесь нет возможности рассказать о всех киносценариях Александра Галича — как о реализованных на экране, так и не поставленных. А ведь были еще, в пятидесятые годы — «Сердце бьется вновь» и «Трижды воскресший», в шестидесятые — комедия Эльдара Рязанова «Дайте жалобную книгу» с Олегом Борисовым, Анатолием Папановым и Ларисой Голубкиной в главных ролях и музыкой Анатолия Лапина, приключенческо-детективный фильм «Государственный преступник», роли в котором мастерски исполнили

C.    Лукьянов, П. Кадочников, К. Лучко, был совместный советско-французский фильм «Третья молодость» — о великом балетмейстере Мариусе Петипа, с Олегом Стриженовым в роли Петра Ильича Чайковского. А еще — самый первый фильм Галича, «В степи» (1951), сценарии к мультфильмам, песни для кино... И был сценарий биографического фильма о гениальном русском певце Федоре Шаляпине, над которым уже начал работать режиссер Марк Донской (в заглавной роли должен был выступить артист Игорь Охлу-пин). К сожалению, этот замысел не был осуществлен, а ведь предполагалась целая трилогия — о Чайковском, Петипа и Шаляпине, а состоялась только вторая часть этого грандиозного по объему триптиха.

Таков Александр Галич — киносценарист.

Характерно, что почти все пишущие о Галиче-поэте отмечают очень важную особенность его творчества, а именно то, что в большинстве своих песен он продолжает оставаться драматургом и сценаристом. «Что за парадокс: в его песнях — очень много театра, может быть, даже больше, чем в пьесах! Конечно, больше — потому что театра трагического!» — замечает Юлий Ким в статье «Две музы А. Галича» (журнал «Аврора»). «...У многих Галич-драматург до сих пор ассоциируется с Галичем-поэтом. А как раз самые интересные песни Александра Аркадьевича те, в которых его поэтический талант проецируется на талант драматурга. Получаются песни-пьесы. Острые, сметные, социальные... Недаром один московский театр предложил Галичу написать сатирическую комедию по его песне «Баллада о прибавочной стоимости». В самом деле, чем не сюжет?» — пишет в статье «Странные люди заполнили город» в сборнике «Избранные стихотворения» А. Галича присутствовавший на памятном новосибирском концерте в Академгородке тогда еще молодой журналист и сатирик Виктор Славкин, автор смешной переписки Галки Галкиной с читателями в журнале «Юность». Тот самый Славкин, который писал в те годы свои пьесы «в стол» и лишь спустя десятилетие однажды «проснулся знаменитым», когда увидели свет рампы сначала у нас, а потом и за рубежом его пьесы «Взрослая дочь молодого человека» и «Серсо»...

Эту же мысль о единстве поэтических и драматических жанров у Галича подчеркивает А. Зверев в предисловии к «совписовскому» однотомнику «Генеральная репетиция»: «А все-таки настоящий театр Галича — это написанное им не для сцены, а для гитары. Я не оговорился: именно театр, не в переносном, а в самом буквальном смысле понятия. Театр одного актера, бесконечно перевоплощающегося, словно ему это ничего не стоит сделать».

И еще о неразрывном единстве, сочетании в одном творце драматурга и поэта-певца пишет тот же Виктор Славкин: «Галич считает, что пение барда — не музицирование, не наговаривание стихов, а театр. В этом театре только один актер, а раз так, надо уметь быть на сцене долго».

Да, песни Галича — это тоже театр, и театр высокопрофессиональный. Посмотрите, как он строит, например, свои баллады по канонам драматургии: тут есть и завязка, и развитие действия, и кульминация, и финальная развязка, видна логика характеров, порой слышно даже нечто вроде «греческого хора».

И все театральные жанры представлены в его песнях: так, баллады о прибавочной стоимости и о директоре антикварного магазина (из цикла «О разных психах») — это законченные трагикомедии, трагифарсы; «Рассказ, услышанный в привокзальном шалмане» — о некоем незадачливом майоре, потерявшем на пьяной рыбалке свой «документ» и попросивший кадровичку Клавку записать ему в пятом пункте нового удостоверения еврейскую национальность, не подозревая, чем это для него обернется, — это, конечно, сатирическая комедия, гротеск; «Песня-баллада про генеральскую дочь»—драма, «Тонечка» («Городской романс»)— мелодрама, поэма «Кадиш», посвященная Янушу Корча-ку, — высокая трагедия. В песнях цикла о Климе Петровиче Коломийцеве явственно видны черты водевиля и бурлеска, ну а «Ночной разговор в вагоне-ресторане» — о том, как зеки по приказу начальства рушили на железнодорожной станции каменный сталинский «статуй», который к тому же еще и оживает, — это уже откровенный гиньоль, данс-ма-кабр — пляска мертвецов (и, кстати, другую песню — о папаше, повесившемся из-за того, Что не мог прокормить свою многодетную семью, — Галич так и назвал «Фарс-гиньоль»),

А такая песня, как «Композиция № 27, или Троллейбусная абстракция», — это уже похоже на театр абсурда... Впрочем, если быть точным, прием абсурдизма, доведения до полного нонсенса Галич использует и в других сатирических песнях-фельетонах. А как же иначе? Какова жизнь — таковы и песни! Или, как писал Андрей Вознесенский о другом великом барде 60—70-х годов Владимире Высоцком, — «Какое время на дворе — таков мессия».

Порой Галич выстраивает свои песни по принципу открытого в кино Эйзенштейном «монтажа аттракционов», в других — отчетливо виден как бы музыкальный контрапункт, как, например, в песне «Летят утки», «Аве Мария», где действие происходит одновременно в разных местах и разных временах, многопланово, разноголосно.

Так же написан «Отрывок из радиотелевизионного репортажа о футбольном матче между сборными командами Великобритании и Советского Союза», где стихи перемежаются с прозой, монолог футболиста Володи Лялина чередуется с текстом спортивного комментатора. Но вчитайтесь, вслушайтесь в этот комментаторский «наболт» — и вы безошибочно узнаете интонации, речевые акценты, даже паузы Николая Николаевича Озерова — бывшего театрального артиста МХАТа, ставшего потом спортивным журналистом (и очень хорошим!). Даже читая этот текст про себя, невольно подражаешь его манере. Не говорю сейчас об остросатирической направленности «Репортажа», о так хорошо узнаваемых реалиях нашей вконец заполитизированной спортивной жизни тех лет, но с какой ювелирной точностью, с каким абсолютным слухом надо было писать, чтобы так похоже спародировать не только содержание, но и саму форму подачи текста!

Таков «театр песни», театр одного актера — Александра Галича.    Владимир Волин

Верные друзья

...Тридцать лет назад на реке Яузе, за московской заставой Лефортово, жили три закадычных друга...

По Яузе, какой она была тридцать лет назад, — мутной, с захламленными берегами, с приросшими к ним маленькими косыми домишками, — плывет лодка, такая дырявая и заплатанная, что просто непонятно, как она держится на воде.

Ведут лодку по Яузе три дружка: Сашка Лапин, голубоглазый, взлохмаченный паренек, степенный и серьезный, прозванный за любовь к животным «Кошачий барин», Боря Чижов — «Чижик», с такими же, как у Лапина, голубыми глазами, но озорным и лукавым лицом, и худенький, длинноногий и длиннорукий Васька Нестратов, за важность и хвастовство именуемый «Индюком».

Вместе с лодкой выплывает песня, которую друзья орут истошными голосами:

Мы на горе всем буржуям Мировой пожар раздуем,

Мировой пожар горит,

Буржуазия дрожит!..

Во! И боле ничего...

На руле, исполненный чувства собственного достоинства, сидит Васька. Он держит в левой руке замусоленную ученическую тетрадь, на обложке которой корявыми буквами написано: «песильник», поглядывает на яркое июльское солнце и командует:

—    Прямо на борт! Пошевеливайся!..

Саша Лапин бросает весло.

—    Чего он командует все время?! — И, повернувшись к Ваське, сердито говорит: — Не ты один здесь капитан!

—    А кто ж будет командовать? — снисходительно спрашивает Васька. — Ты, что ли?

—    Задаешься, Васька! — угрожающе произносит Саша и поворачивается к Борису: — Опять он задается! Макнем?

В глазах у Бориса прыгают весело искорки:

—    Макнем!

—    Не надо! Не надо, дьяво...

Но уже поздно.

Саша и Борис, едва не перевернув утлый корабль, хватают отчаянно барахтающегося Ваську за руки и за ноги и окунают в Яузу.

—    Будешь задаваться?! Будешь задаваться?!

—    Не... не... буду...

Ваську водружают обратно в лодку. Потоками течет с него мутная вода.

—    Вот индюк! — с искренним возмущением говорит Чижик. — Сколько его ни макай, он все за свое!

—    Ладно! — бормочет Васька. — Этого я вам не забуду!

Но тут же, разумеется, забывает.

С берега, из-за невысоких покосившихся заборов городской окраины, из-за полуразвалившихся стен и темно-бурых нагромождений шлака и мусора летит песня:

Недаром утром будит вас Походный марш, товарищ!

Еще Царицын и Донбасс Лежат в дыму пожарищ!

И мы идем в последний бой,

Вперед — сквозь непогоду,

За отчий дом, за край родной,

За счастье и свободу.

Друзья, насторожившись, прислушиваются.

Протяжно гудит заводской гудок.

—    Комсомольцы на субботник идут! — кивает Борис.

—    А хорошо, ребята... — задумчиво улыбается Сашка. — Хорошо, что опять гудок гудит, верно?

Медленное течение тащит лодку. Песня на берегу затихает. Ребята переглядываются и подхватывают:

Ну что ж, друзья,

Споем, друзья.

Споем про дальние края,

Про битвы и тревогу,

Про то, как он, и ты, и я.

Про то, как вышли мы, друзья,

Как вышли мы в дорогу.

—    А здорово у нас получается, честное слово! — вдруг восхищается Васька. — На всю Яузу слыхать!

Стоят покосившиеся домишки на берегу, течет мутная вода.

—    Да, хороша у нас Яуза, — вздыхает Чижик, — только вот берега видать... простора нет...

—    А есть реки, говорят... — Саша мечтательно глядит вдаль, — ни конца, ни краю...

Васька самоуверенно встряхивает нечесаной головой.

—    Погоди, поплывем еще туда! Поплыве-ем...

И друзья, переглянувшись, снова затягивают:

Мы на горе всем буржуям Мировой пожар раздуем...

С ТОЙ ПОРЫ ПРОШЛО ТРИДЦАТЬ ЛЕТ

Весна. Дальние горы на горизонте. Степь в цветах и травах. По некошеным травам бешеным карьером мчится конь. У всадника — Лапина — кудрявая, разбойничья борода и веселые, голубые, слегка навыкате глаза.

За холмом сразу открывается одиноко стоящее среди степи красивое белое здание. Это Экспериментальный институт животноводства. Всадник проскакивает арку и оказывается на круглом дворе. Земля здесь плотно убита копытами. Денники окружают двор.

Навстречу Лапину выбегают две девушки в белых халатах и седой поджарый человек в ловко пригнанных сапогах и кожаной короткой куртке.

—    Он! — вскрикивает одна из девушек отчаянно. — Александр Федорович! Ну что же это?.. Ведь самолет через пятьдесят минут!..

—    Тише, тише, Олечка, — смущенно бормочет Лапин, — я на минуточку. Взгляну только — и обратно. Чего ты шумишь? Вон, гляди, Вера ведь не кричит!

—    Я не кричу, я доктору все расскажу! — мрачно говорит вторая девушка.

—    Не успеешь! — Лапин подмигивает и оборачивается к старику. — Федор Иванович, выведи-ка побыстрее. А то видишь!..

Старик понимающе кивает и бежит к денникам.

—    Вот какие дела, девушки, — говорит Лапин, — и нечего в кулаки хихикать!..

И, замолчав на полуслове, он замирает.

Весенние лучи солнца вспыхивают на ярко-гнедом, горящем, как вычищенная бронза, коне. Конь сторожко ставит тонкие уши, косится на Лапина, перебирает точеными ногами.

—    Повыше, повыше его ставь! — Лапин едва дышит от восторга. — Голову отпусти, пусть свободно держит... Ну что ты скажешь! Ну что за совершенство! Сила, мощь, грация, красота — все в нем есть! Разве не стоило ночи недосыпать, искать, мучиться, ставить тысячи опытов, чтобы такая красота появилась на земле?!

—    Александр Федорович, самолет!

—    Все в нем есть — и сухость краба, и нервность, и спокойствие формы... Вы поглядите на линию спины, на мягкость перехода, на бабки. Совершенство... Пусть не скульптура, пусть не вечное, зато живое совершенство.

—    Двадцать минут осталось, Александр Федорович! — в голосе девушки слезы.

—    Сейчас, сейчас! Никуда твой самолет не денется.

Конь пляшет, тянется к Лапину, высовывает розовый

язык.

—    Сахару просит, — восхищается Лапин, — ну не умница, сластена? Ты, Олечка, небось не догадаешься высунуть язык, когда сахару захочешь.

—    Куда уж мне! Господи боже мой, семнадцать минут осталось! Опоздаете... А вас ждут в Москве... Вы же сами рассказывали...

Лапин прощается с конем, нежно его гладит, что-то шепчет. Потом резко поворачивается и, бормоча под нос: «Нужен мне этот отпуск» и «Пристали как банные листья», — прыгает на своего коня и стремительно уносится со двора.

—    Расстроился, — говорит старик, прислушиваясь к стуку копыт.

—    Двенадцать минут осталось! — охает девушка. — Столько лет он не отдыхал. А его друзья детства ждут, он ведь рассказывал... Сколько раз уславливались вместе отпуск провести. А теперь он на самолет опоздает.

Москва.

Аудитория университета.

Просторный зал, залитый солнечным светом. Полукруг-

лым амфитеатром подымаются скамьи к потолку. Юноши и девушки внимательно слушают профессора Чижова.

—    И под конец мне хочется сказать вам вот что... — Чижов хмурится, его подвижное лицо становится сосредоточенным. — Тем из вас, кто собирается стать нейрохирургом, то есть человеком, проникающим в мозг, самый сложный орган живого существа, в центр нервной деятельности, должно помнить: осторожность и еще раз осторожность! Вам доведется проникать за твердую оболочку мозга, и путеводителем будут ваши пальцы, пальцы хирурга. Прикосновение их должно быть легче лепестка, падающего в безветренный день, чуткость большая, чем чуткость пальцев скрипача-виртуоза... — Взглянув на часы, профессор улыбнулся. — Однако мы заболтались, я и вас и себя задержал. Мы расстаемся на несколько месяцев. До свиданья, товарищи, желаю вам доброго отдыха!..

Чижов неторопливо спускается с кафедры и идет к дверям.

Любимого профессора окружают студенты, и вся группа выходит в коридор. В коридоре — торжественная тишина, паркетный блеск, лестница, двумя маршами устремляющаяся вниз. Чижов в сопровождении студентов приближается к лестнице, серьезно о чем-то с ними беседуя.

И вдруг снизу раздается веселый возглас:

—    Чижик! Эй!

Чижов широко открывает глаза, перегибается через перила.

—    Саша! Кошачий барин! Ах ты, черт побери!

И остолбеневшие студенты видят, как их уважаемый профессор кубарем скатывается с лестницы, обнимает, тискает и тычет кулаком в бок невысокого человека с разбойничьей кудрявой бородой и лауреатским значком на лацкане скромного пиджака.

Архитектурное управление.

В приемную руководителя одного из отделений гражданского строительства — академика Василия Васильевича Нестратова — входят Чижов и Лапин. В комнате находятся человек двадцать с альбомами и рулонами чертежей в руках. По их лицам видно, что долгое ожидание приема здесь обычное дело. Кто-то из «новичков» негодует и возмущается, но большинство с унылым и скучающим видом слоняются по приемной.

Возле референта стоит тоненькая темноглазая девушка с

планшетом через плечо и говорит взволнованно и торопливо:

—    Товарищ референт, вы поймите, седьмой день сюда хожу. Через день командировка кончается, а я не могу добиться товарища Нестратова...

У референта измученное и надменное лицо.

—    Дорогой товарищ, я каждый раз спрашиваю, что у вас за дело к Василию Васильевичу, и вы регулярно отказываетесь отвечать!

—    А если мне поручено с ним лично поговорить? Лично! Неужели нельзя?

—    Я не говорю «нельзя», каждый трудящийся может быть принят Василием Васильевичем, но... согласитесь, что ж это получится, если к Василию Васильевичу Нестратову пойдет всякий кому не лень. Ну, зайдите денька через четыре...

Лапин переглядывается с Чижовым.

—    Не могу я! — для убедительности девушка прижимает обе руки к груди. — Я ведь из Тугурбая, вы поймите... издалека, с Камы... Мы строим город животноводов... Ну хорошо, я вам скажу, если нельзя иначе... Но даже странно... Мне комсомольская организация поручила лично... У нас есть предложение: заменить силикатный кирпич, который нужно везти за четыреста километров на наше строительство, первоклассным розовым туфом. У нас его сколько угодно! Но начальство наше уперлось! Раз подписано, говорит, значит подписано. А проект вами подписан, Нестратовым! Так легче же проект изменить, чем баржами силикат таскать...

У референта перекашивается лицо.

—    Послушайте, товарищ... девушка, — он старается говорить спокойно, — вы, очевидно, не совсем понимаете, где находитесь. В нашем ведении десятки проектных мастерских. И если Василий Васильевич Нестратов начнет принимать и выслушивать всех представителей комсомольских организаций, у которых рождаются свои, так сказать, архитектурные идеи, то...

—    Будет совсем не дурно, — сумрачно вставляет Лапин.

Референт быстро оборачивается, чтобы осадить непрошеного советчика, но в хмуром взгляде Лапина и безмятежной улыбке Чижова есть что-то, заставляющее референта сдержаться.

—    Вы из горкома, товарищи? — спрашивает он, перестав обращать внимание на девушку, которая затаив дыхание смотрит на нежданных заступников.

—    Отнюдь! — Чижов смешливо морщит нос. — Мы не из горкома и мы не комиссия!

—    И не ревизия, — добавляет Лапин.

—    В таком случае по какому делу, товарищи? — высокомерно осведомляется референт.

—    Представьте себе, у нас тоже личное дело к товарищу Нестратову, — говорит Чижов, — и, предупреждаю, вы нам его заменить не сможете!

—    Лучше не скажешь, — усмехнулся Лапин.

—    В таком случае, товарищи, ничем помочь не могу, — произносит референт ледяным тоном. — Василия Васильевича нет, и не знаю, когда он будет.

Он делает паузу, давая понять, что пора оставить его в покое. Чем сдержаннее говорит референт, тем вежливее становится Чижов. Интонации у него такие благостные, что кто-то рядом радостно хихикает. Референт, видимо, не пользуется популярностью.

—    Поразительно! — говорит Чижов. — Неужели так-таки и не знаете?

—    Не знаю!!!

—    Может быть, приблизительно?

—    Приблизительно он на одном из объектов.

—    Приблизительно на каком именно?

—    Это и мы бы дорого дали, чтобы выяснить, — басит кто-то из-за спины Лапина.

Референт поднимает глаза к потолку.

—    Возможно, на одной из высотных строек. А быть может, на выставке... Или на площадке университета... Также он может быть на набережной у семьдесят второго объекта и в Лефортово.

—    Есть такая детская игра, — хмурится Лапин, — тепло, теплее, горячо, еще горячее...

—    Большое спасибо! — любезно кланяется Чижов. — На сегодняшний день нам этих адресов хватит. Мы еще увидимся!

Лапин спохватывается:

—    А где же девушка эта? Из Тугурбая? Захватить бы ее...

Лапин и Чижов оглядываются, но девушки из Тугурбая уже нет в приемной.

На углу улицы, на стоянке такси, стоят два машины — «Победа» и «Зис».

Когда к стоянке торопливо подходят Чижов и Лапин,

«Победа» разворачивается и отъезжает. Мелькает в открытом окне кабины взволнованное лицо девушки из Тугурбая.

—    Поедем, граждане? — равнодушно, без надежды в голосе обращается пожилой шофер «Зиса» к Лапину и Чижову.

—    Непременно поедем! — весело кивает Лапин, подталкивает Чижова и, отворив дверцу, садится в машину.

Несколько мгновений длится молчание.

Мчится по шумным московским улицам открытый «Зис».

—    Приезжие будете? — спрашивает наконец шофер.

—    Заметно? — улыбается Лапин.

—    Само собой, — пряча усмешку, говорит шофер. — Да разве ж москвича в «Зис» затащишь? Москвич «Победу» предпочитает!

—    Почему?

—    Экономическая политика... — туманно отвечает шофер.

Машина пересекает площадь Свердлова.

Мелькают мимо Большой театр, здание гостиницы «Москва», зеленые купы Александровского сада, университет.

—    Обратите, граждане, внимание, — говорит шофер, — проезжаем старое здание университета. Приезжие, конечно, больше новым зданием интересуются — на Ленинских горах. Но, между прочим, Герцен, Огарев, а также Лермонтов Михаил Юрьевич учились именно здесь.

«Зис» сворачивает на улицу Герцена, проскакивает шумные Никитские ворота, мчится дальше и наконец останавливается у высокого деревянного забора, за которым виднеются мощные краны строительства.

—    Вы нас подождите, — бросает Лапин шоферу.

Друзья выходят из машины и, осмотревшись, решительно

направляются к открытым воротам проходной.

И в это же мгновение мимо них проезжает «Победа».

В открытом окне кабины показывается на секунду печальное лицо девушки из Тугурбая, Лапин машет ей рукой, но она не замечает.

Сторож, дед, распаленный, видимо, недавней ссорой, глядя вслед ушедшей «Победе», продолжает ворчать:

—    Которые с комиссией, тем я и слова не скажу! А коли ты не с комиссией — хода нет! Нет хода — и все тут... Стойте, граждане, вам куда? — останавливает он друзей. — Вы с комиссией, что ли?

—    С комиссией, с комиссией, — не замедляя шага, деловито отвечает Чижов.

Строительство.

Длинные деревянные мостки проложены над котлованом фундамента. Могучие краны легко поднимают на воздух грузы. Пофыркивают грузовики, с трудом пробираясь среди нагромождений строительного мусора и штабелей деталей. Пляшет, осыпая искры, пламя электросварки.

—    Скажите, товарищ, — обращается Чижов к какой-то девушке в парусиновом комбинезоне, — вы не видели тут академика Нестратова?

—    Такого не видела, — отвечает девушка и задирает голову к небу. — Вон какая-то комиссия на кране, — так, мо-жен, он там.

На огромной высоте, на площадке, венчающей кружевной перелет крана, видна группа людей.

—    Ну и ну... — тяжело вздыхает Чижов. — Придется лезть.

Лапин и Чижов карабкаются наверх.

—    Черт возьми! — с трудом переводя дыхание, восклицает Лапин. — Я начинаю уважать нашего Индюка. Если ему хотя бы раз в неделю приходится проделывать такие путешествия...

Внезапно раздаются негромкие звоночки, кран начинает медленно поворачиваться, и друзья видят панораму лежащего внизу, залитого солнцем чудесного города.

Серебрится одетая в гранит Москва-река, зеленеют сады и парки, поблескивают шпили высотных зданий.

—    Здорово, — сдавленным голосом, вцепившись обеими руками в перекладину лестницы, произносит Лапин.

—    Эй, товарищи, товарищи! — окликает друзей высунувшийся откуда-то сверху загорелый человек в фетровой шляпе и вышитой украинской рубахе. — Вы, собственно, куда? — он удивленно смотрит на Чижова и Лапина.

—    Мы, собственно, к вам, если вы тут начальство, — коротко отвечает Лапин, — мы Нестратова ищем.

—    Нестратова?!

Человек в фетровой шляпе горько улыбается.

—    Ах, Нестратова... Только и всего? А секретом вечной молодости не интересуетесь?

—    В каком смысле? — настораживается Чижов.

Кто-то из членов комиссии говорит со смешком:

—    Нам хоть бы подпись его увидеть — и на том скажем спасибо.

Лапин и Чижов переглядываются.

—    Все ясно, — заключает Чижов, — можно спуститься на грешную землю.

Лапин и Чижов медленно идут к воротам проходной.

—    Да-a, Чижик, что-то с нашим многоуважаемым другом... — задумчиво говорит Лапин, но его перебивает истошный крик:

—    Поберегись!

Сверху с грохотом опрокидывается огромный ковш, осыпая Чижова и Лапина обильным известковым дождем.

Мчится по шумным московским улицам открытый «Зис».

Откинувшись на кожаные подушки, хмурые, перемазанные известкой, сидят Лапин и Чижов.

—    Проезжаем, граждане, площадь Пушкина, — сообщает шофер. — Бывший, извините, Страстной монастырь. Теперь памятник Александру Сергеевичу стоит. И лихачи там же стояли. Как говорится, извозчики.

Мчится по шумным московским улицам открытый «Зис».

И снова высокая ограда строительства, за которой виднеются подъемные краны, слышится звон, грохот, пофыркивание грузовиков.

И снова перед самым носом Чижова и Лапина отъезжает «Победа» с девушкой из Тугурбая.

Маленький, совершенно круглый человек, потрясая сжатыми кулаками и возбужденно блестя глазами, наступает на Лапина и Чижова:

—    Вам нужен Нестратов?! А мне не нужен Нестратов?!

—    Послушайте, — пытается вставить слово Чижов, но маленький человек продолжает наступать:

—    Я его ждал осенью, зимой и весной! А теперь я его больше не жду! Может быть, его вообще не существует, этого вашего Нестратова?! Может быть, он просто фикция, а?!

Медленно и мрачно идут друзья по строительству к воротам проходной.

—    Что ж, — хмуро говорит Лапин, — картинка понемногу начинает вырисовываться... Ты не находишь?

Мчится по шумным московским улицам открытый «Зис».

Молча сидят друзья, перемазанные известкой и краской, в продранных на коленях брюках и мятых пиджаках.

Мчится машина по широким набережным Москвы-реки, пролетает по гулкому мосту, сворачивает и останавливается.

И снова — строительство, строительная контора.

Пожилая женщина, постукивая по столу карандашом, печально говорит Чижову и Лапину:

—    Видите ли, юридически, конечно, Василий Васильевич руководит нашим строительством, но фактически, конечно, Василий Васильевич не руководит нашим строительством.

Сумерки.

Загораются рубиновые звезды на башнях Кремля.

Мчится по улицам открытый «Зис».

Чижов, поглядев с опаской на счетчик, который уже нащелкал внушительную сумму в двести сорок восемь рублей, решительно говорит шоферу:

—    Ну а теперь обратно! Назад! В Архитектурное управление!

И вот друзья снова в приемной Нестратова. Вечер. Тишина.

Обстановка резко изменилась. Посетителей нет. Окна зашторены. Сияют под потолком матовые шары. За маленьким столиком референт вполголоса что-то диктует стенографистке. Попутно, очевидно, говорит нечто приятное, так как стенографистка кокетливо ежится.

Чижов и Лапин вваливаются в комнату, своим появлением и видом сразу разрушая уют обстановки: с пиджаков при малейшем движении угрожающими облаками вздымаются следы известки. Волосы взлохмачены. Выражение лиц не предвещает ничего доброго.

Референт на миг каменеет, потом бросается вперед:

—    Куда?! Куда, товарищи?! Здесь не строительная площадка!

—    Где Нестратов? — хрипло спрашивает Лапин. — Дайте мне его.

Референт узнает их. В его голосе появляется утренняя надменность.

—    Сейчас не приемное время, товарищи.

—    Послушайте, молодой и гордый человек, — вкрадчиво говорит Чижов, — моя специальность — починять человеческие головы, но никогда в жизни я не был так близок к обратному процессу...

—    Где Нестратов? — упрямо спрашивает Лапин, и референту чудится, что он засучивает рукава.

—    Товарищи! Уверяю вас...

В это мгновение открывается тяжелая, обитая ватой и дерматином дверь, ведущая в кабинет, и на пороге появляется высоченная, облаченная в великолепный костюм фигура Нестратова.

Нестратов провожает пожилого человека начальственного вида, и бархатный его басок раскатывается по приемной:

—    ...Да не верьте вы строителям, друг мой дорогой. Они, друг мой дорогой, люди сезонные, а мы с вами строим на века!

—    Что ж, разберемся, разберемся, Василий Васильевич! — Человек начальственного вида пожимает руку Нестратову и уходит.

Только теперь друзья обретают дар речи.

■— Все ясно. Он и не уезжал отсюда, — тихо говорит Лапин. — Можешь не сомневаться... Он целый день просидел в кабинете, пока мы рыскали по всей Москве!

Нестратов, заметив, что в приемной кто-то есть, обращает скучающий и величественный взор на смятые, пыльные фигуры посетителей.

—    Откуда, товарищи? — спрашивает он, посмотрев куда-то между друзьями и референтом.

Референт, ринувшись вперед, захлебывается торопливой скороговоркой:

—    Я неоднократно пытался объяснить товарищам, Василий Васильевич...

Но Нестратов движением руки останавливает словоизвержение референта. Он глядит во все глаза на молча стоящих Лапина и Чижова.

—    Господи! — вскрикивает он. — Господи боже мой... Вы... Дорогие мои... Когда?.. Откуда?.. — И вдруг, опомнившись, Нестратов оглядывается, видит знакомую приемную, референта и стенографистку и вновь преображается. — Пройдемте ко мне в кабинет. Прошу. Пожалуйте. Давно жду вас! Поговорим...

—    Ну нет, — свирепо отвечает Чижов. — Здесь, в этом помещении, лично я могу только убивать, а не разговаривать! Не мы с тобой, а ты с нами уйдешь отсюда!

—    Ладно, ладно. Пойдемте, раз уж так вам приспичило.

Нестратов оглядывается на референта.

—    Я на совещании, — говорит он и, подхватив друзей под руки, выходит.

Шофер такси ждет их не в машине — он тревожно прогуливается перед подъездом.

—    Размяться захотелось? — приветливо спрашивает Лапин.

—    Да нет, — смущенно отвечает шофер, — садитесь, граждане. Счетчик, знаете, стучит, он — машина серьезная, а вас все нет и нет.

—    Готово, — говорит Лапин, усаживаясь поудобнее, — нас из-за твоих порядков приняли за жулье!

Нестратов снисходительно улыбается:

—    А зачем нам в такси ехать? Отпустите. Поедем на моей.

—    Нет уж, усаживайся.

—    На Яузу! — командует Лапин.

—    Подальше, — добавляет Чижов, — туда, где удобнее совершить преступление.

«Зис» пролетает по московским улицам, украшенным гирляндами фонарей. К вечеру, как всегда, Москва похорошела. Нестратов, раскинув длинные руки, обнимает друзей за плечи.

—    Ну, рассказывайте. Тысячу лет мы не виделись!

—    Погоди, — Лапин усмехается, — время исповедей еще впереди.

Машина выходит на набережную, и перед ней иллюминированным утесом вырастает высотное здание на Котельнической.

—    А вот и Яуза, — тихо говорит Лапин. — Стой! Стой! Здравствуй, милая моя...

Он выскакивает из машины и бежит к низенькой ограде. За оградой катится темная тихая вода.

Чижов и Нестратов вылезают из машины.

—    Спасибо вам, товарищ, — Чижов снимает шляпу и кланяется шоферу. — Теперь мы с вами расстаемся, чтобы обойтись без свидетелей... — Он поворачивается к Нестратову: — Василий Васильевич, взглянув на счетчик, вы легко обнаружите, во что обходятся обыкновенному советскому человеку поиски академика Нестратова.

Он отходит и запевает приятным баритоном:

—    ...Итак, мы начинаем!..

Нестратов, поглядев на счетчик, с тоскливым выражением в глазах лезет в карман.

Чижов и Лапин стоят на берегу и восхищенно глядят на узенькую полоску воды. Нестратов подходит и становится рядом. Вид у него оскорбленный.

—    Свиньи! — произносит он прочувствованно. — На триста тридцать восемь рублей наездили!

—    В первый раз за долгое время услышал человеческую интонацию от этого Индюка! — с удовлетворением отмечает Чижов. — Это наводит на некоторые мысли.

—    Вникните! — радостно говорит Лапин. — Вот она, Яуза, а вот мы. Все трое. Стоим на берегу. Не кажется ли вам, что сейчас, вот из-за этого поворота, выплывет наше счастье, — дырявая лодочка.

Чижов смотрит на него, любуясь. Нестратов снисходительно улыбается. Но постепенно радостное настроение Лапина передается и ему. Прожитые годы уходят куда-то, время отодвигается.

—    Кошачий барин, Кошачий барин! — нежно говорит он. — Только борода тебя и изменила... Да ты погляди вокруг. Разве наша это Яуза?

Лапин оглядывается. Каменные громады домов окружают маленькую речку. Розовое небо — отражение электрического зарева — висит над городом.

—    Наша, наша! — подмигивает он. — Ну, оделась в каменную набережную, приукрасилась, но все равно течет из тех же подземных ключей...

—    Все равно? — оскорбляется Нестратов. — Кому все равно? Строили-то мы, архитекторы, строители! Сколько это мне крови стоило, ты знаешь? Здоровья, сил!

—    Бедняга, — вздыхает Чижов, — он один, бедняга, и строил. Все — он!

—    Простите — да! — Нестратов начинает говорить приподнято. — Это тебе не животы пороть. Извини, я говорю серьезно.

—    Серьезно?

—    Вполне.

—    Ну и Индюк. Расхвастался. Понесло его, — глаза Чижова озорно блестят. — Расхвастался он, Саша? Как ты считаешь?

—    Расхвастался, — кивает Лапин.

—    Тогда, может быть, старым способом? Макнем? Не возражаешь?

—    Давай!

И не успевает Нестратов опомниться, как два старых друга, проявив незаурядную силу, подхватывают его дородное тело за локти и приподнимают над парапетом.

—    Братцы! — вопит Нестратов, отчаянно отбиваясь. — Вы с ума...

Но Лапин и Чижов, не обращая на его вопли ни малейшего внимания, дружно затягивают:

Мы пойдем к буржуям в гости, Поломаем им все кости,

Во!.. И боле ничего!..

На противоположном берегу собираются любопытные. Какой-то старик грозит друзьям зонтиком:

—    Хулиганство!

—    Братцы! — молит Нестратов. — Не пьяные же вы! Ведь мы не мальчишки!

—    Скажи, что больше не будешь, — неумолимо требует Чижов.

Нестратов, воспользовавшись тем, что его на мгновенье

перестали раскачивать, произносит, вися вниз головой, внушительно и строго:

—    Сию же минуту отпустите меня. Есть граница всему!

—    Понятно. Давай, Саша.

И друзья снова принимаются петь:

Мы пойдем к буржуям в гости...

—    Больше не буду! — кричит наконец Нестратов.

Его отпускают. Он задыхается от негодования.

—    Выскажись, выскажись, — советует Чижов, — тебе легче станет.

Но Нестратов, повернувшись, собирается уходить. Лапин хватает его за рукав.

—    Стой! — говорит он добродушно. — А то потом будет стыдно.

Нестратов что-то недовольно бормочет. Чижов наблюдает за ним почти с профессиональным интересом.

—    Глупейшее мальчишество, — сердито сопит Нестратов, — можно и пошутить и подурачиться, я не против, но есть же мера...

—    Тяжелый случай, — как бы про себя произносит Чижов, — запутанный. Я и не думал...

—    Чушь какая! — Нестратов вынимает платок и отряхивается. — Так я ждал вас, думал: вот наконец встретимся, поедем вместе отдыхать, сколько лет собирались... Поговорим по душам, старину вспомним.

—    Эх, хороша наша Яуза, — вздыхает Чижов, — только берега видать!

—    И поедем, и вспомним, — кивает Лапин. — И очень я, други мои, доволен, что не поедем мы ни в Гагры, ни в Сочи, ни в Кисловодск, а поедем мы по тихим нашим широким русским рекам, как мечталось когда-то, поглядим на неведомые берега, да и вообще есть на что посмотреть и на Чусовой, и на Каме, и на Белой...

—    Подлечиться бы надо, — морщится Нестратов, — совсем я измотался, ежели хотите знать. Энфизема легких от выступлений всяких, от речей. Поверите ли, вот ездил за границу с делегацией, так за месяц — семьдесят выступлений. Не щадят. А ведь я еще нужен! Задыхаюсь при малейшем... По ночам повернусь на другой бок и задыхаюсь, устал... Тромбофлебит, и сердце стало пошаливать. Беречь, беречь себя надо! Для дела, для государства. Поверьте, не о себе беспокоюсь. Хотя на пароходе тоже хорошо. Воздух, вода... Если, конечно, достаточно комфортабельно.

—    Нашел! — восклицает вдруг Чижов с торжеством.

—    Что такое? — Нестратов подозрительно смотрит на него.

—    Ты погоди, постой! — отмахивается Чижов. — Мы сейчас с Сашей пошепчемся немного. Вроде консультации. Тебе как больному нельзя слушать.

Он наклоняется к Лапину и что-то негромко и оживленно шепчет.

Нестратов следит за ними с плохо скрытым беспокойством.

—    Опять ерунду какую-нибудь затеваете? — спрашивает он. — И откуда у вас силы берутся? Забот, видно, мало.

—    Не беспокойтесь, — улыбается Лапин, — Чижик надумал прекрасную штуку.

—    Какую?

—    Узнаешь! — сурово отвечает Чижов. — Только для этого потребуется время. Сил надо не пожалеть и отдыхом своим пожертвовать... Так что для тебя это дело не годится...

—    Как это понять? Мы не едем, значит?

—    Обязательно едем! — говорит Лапин.

—    Встреча на вокзале! — командует Чижов. — Форма одежды парадная летняя. И поскольку ты потратился на такси, билеты берем мы!

Вокзал.

На круглых вокзальных часах стрелки показывают шестнадцать часов двадцать минут. На перроне, у готового к отправке поезда, обычная предотъездная толчея.

Проходит с котомками и рюкзаками веселая компания студентов. Какая-то пожилая женщина, окруженная детьми, громко считает:

—    Оля, Петя, Женя, Наташа... А где Вова?

И все ребята принимаются хором кричать:

—    Вова! Вова! Вова!..

Пробегает с чемоданчиком уже знакомая нам девушка из Тугурбая. Останавливается, покупает у продавщицы палочку эскимо и, подхватив чемоданчик, устремляется дальше — разыскивать свой вагон.

У выхода на перрон стоят Чижов и Лапин.

Их трудно узнать. На Лапине брезентовая куртка, высокие охотничьи сапоги, за плечами вещевой мешок армейского образца и чехол с удочками. А Чижов и вовсе в самом затрапезном виде — в примятой, блином, кепке, в парусиновых брюках, в повидавшем лучшие времена пиджаке с короткими рукавами. И только гитара, висящая у него за спиной, украшена кокетливым розовым бантом.

—    А ты не боишься, — спрашивает Лапин, — что первый, так сказать, эффект может оказаться слишком уж сильным?

—    Ерунда! — весело говорит Чижов. — В таких случаях нужны не пилюли, а хирургическое вмешательство.

Лапин хмыкает:

—    Это все так. Но я почему-то слегка волнуюсь. Ты не думаешь, что...

—    Смотри! — перебивает Чижов.

На перроне появляется Нестратов.

В светло-серой мохнатой шляпе, в белом пыльнике, он шагает медленно и важно, на голову возвышаясь над толпой. Рядом с ним семенит его жена — маленькая, вертлявая, на тоненьких высоких каблучках, в широчайшем модном пальто и зеленой шляпе с торчащим красным перышком. Ее бережно, под локоток поддерживает референт.

За ними следуют человек шесть провожающих, которые выражают свое отношение к происходящему только жестами и мимикой. А сзади, тяжело отдуваясь, носильщик тащит огромный, апельсинового цвета фибровый чемодан.

—    Василий Васильевич! Индюк!

—    Что?! — Супруга Нестратова оглядывается с испугом и негодованием.

Нестратов медленно поворачивает голову, удивленно смотрит на друзей:

-- Вы?

—    Мы!

—    Нда! — усмехается Нестратов. — Воистину форма одежды парадная летняя. Уж не на маскарад ли мы едем?

—    Все может быть, Вася! — загадочно отвечает Лапин и любезно раскланивается с женой Нестратова. — Здравствуйте, Елена Вячеславовна! И вы нас не узнали?

—    Здравствуйте, Елена свет Вячеславовна! — подхватывает Чижов. — Охотники за приключениями приветствуют вас!

—    Здравствуйте, здравствуйте! — щебечет супруга. — Как мило — вы совсем охотники, я даже видела где-то такую картину... — И тут же, отвернувшись, шепчет референту: — Странные фантазии у Василия! Я всегда, всегда была против... Какие-то воспоминания, какое-то детство... Они приличные люди, я не спорю, но это же все-таки не наш круг... А Василий забывает, что в его положении...

—    Я поражаюсь, Елена Вячеславовна! — сочувственно отвечает референт. — Другого слова нет: я по-ражаюсь!

—    Гражданин! — тоненьким от натуги голосом говорит носильщик. — Куда чемодан-то нести? Вагон какой?

—    У кого билеты, товарищи?

Лапин спокойно достает из кармана куртки конверт с железнодорожными билетами. Нестратов берет конверт не глядя, кивает головой:

—    Ага, отлично. Пошли!

Все тем же размеренным шагом, негромко и шутливо, разговаривая с провожающими, Нестратов направляется к международному вагону. Следом носильщик тащит апельсиновый чемодан, а сзади, с загадочными улыбками на лицах, идут Лапин и Чижов.

—    Прошу! — говорит Нестратов и величественным жестом протягивает усатому проводнику международного вагона конверт с билетами.

Женский голос по радио объявляет:

—    Граждане пассажиры, через три минуты от первой платформы отправляется скорый поезд номер двадцать четыре «Москва — Уфа». Просьба к отъезжающим занять места. Повторяю...

—    Виноват, гражданин начальник! — неожиданно говорит усатый проводник, с удивлением смотрит на Нестратова и возвращает ему билеты. — У вас жесткий будет вагончик.

Лапин и Чижов замирают.

На лицах людей, провожающих Нестратова, ужас и изумление.

—    Как — жесткий?! Что за вздор?! Кто брал билеты? — растерянно оборачивается Нестратов к друзьям.

—    Я брал, — умильно говорит Лапин. — А что тебе не нравится, Василий? Отличные, по-моему, билеты, хочешь — нижнее место возьмешь, хочешь — верхнее. А в международном — духота, скука, купе двухместное, а нас трое.

Супруга Нестратова, потерявшая на время дар речи, взвизгивает:

—    Только через мой труп! Сию же минуту домой. Я все время предчувствовала это! Больного человека... — Но ее никто не слушает.

—    Я не поеду в жестком! — дрожащим голосом произносит Нестратов.

—    Поедешь!

—    Нет, не поеду! — в отчаянии восклицает Нестратов и в знак протеста садится на свой апельсиновый чемодан.

—    Поедешь, милый, поедешь. Теперь уже глупо возвращаться домой.

Громко и протяжно гудит паровоз.

Высунувшись из окон, пассажиры жесткого вагона — пожилой колхозник с седыми усами, степенная женщина с малышом, две девчушки в цветастых платках, — с интересом наблюдая за разыгравшейся на перроне сценой, подают советы:

—    Эй, с бородой, ты давай вещички его запихивай — он тогда влезет!

—    Дяденьки, дяденьки! Опоздаете, дяденьки!

Соединенными усилиями Лапину с Чижовым удается

втолкнуть Нестратова на площадку вагона.

Свисток — и поезд трогается.

Проплывают мимо вагоны с надписью: «Москва — Уфа».

На опустевшем перроне молодая женщина в железнодорожной форме спрашивает у дежурного по станции:

—    Что тут за шум был?

—    В девятый вагон ненормального сажали, — спокойно отвечает дежурный. — Видать, привезли лечить и не долечили!

Ужас, почти отчаяние на лице супруги Нестратова.

Гудит паровоз.

Ровно, неторопливо постукивают колеса.

Остались позади пригородные строения, заводские заборы, подмосковные дачные места, и вот уже пошли мелькать перед окнами леса и перелески, быстрые безымянные речки, зеленеющие поля.

Начинается веселая и хлопотливая жизнь жесткого вагона поезда дальнего следования. В тамбуре проводник уже гремит стаканами в больших металлических подстаканниках. Распаковываются чемоданы и сумки с нехитрым дорожным довольствием — крутыми яйцами, холодными котлетами и жареной курицей. Проходит по вагону добродушный военный в расстегнутом кителе, предлагая желающим «заложить добрую пулечку». Уже любитель громкого пения, выкрутив до отказа усилитель репродуктора, слушает с блаженной улыбкой радостные излияния тенора:

Хороши весной в саду цветочки,

Еще лучше девушки весной...

Лапин, закурив, добродушно обращается к Нестратову:

— Ну, вот и поехали. Нешто водочки выпить за исполнение желаний? А, Вася?

Нестратов, угрюмо забившись в угол, гудит в ответ что-то неопределенное.

—    Сердится! — говорит Лапин доверительным шепотом, слышным на другом конце вагона. — А чего, спрашивается, сердиться? Исполняется мечта юности. Впереди — степи, реки, мели-перекаты...

Усмехнувшись, он затягивает приятным баритоном:

Ну что ж, друзья!.. Споем, друзья,

Споем про дальние края...

—    Веселый человек! — одобрительно говорит, свешиваясь с верхней полки, пожилой колхозник и слезает вниз. — Веселый человек! — повторяет он. — Поработал, теперь можно и погулять, так?

—    Так, именно так! — смеется Лапин. — Подсаживайся, отец. Прямо ты как в воду глядишь. Поработали на совесть, а теперь гулять едем.

Пока идет эта беседа, Чижов действует. Он вытаскивает из маленького чемодана какие-то свертки и подозрительно булькающую бутылку, расставляет все это на откидном столике и, полюбовавшись, принимается колдовать над консервной банкой.

Колхозник, оживившись, подсаживается поближе к друзьям.

—    Будто и рано для обеда. — Он рассматривает содержимое свертков и скептически улыбается. — Эх, товарищи дорогие, разве ж это колбаса? Вот я вам, дозвольте, домашнего изготовления предложу!

Он лезет под полку и добывает из деревянного чемодана увесистый, в руку толщиной, круг колбасы. Чижов, весело облизываясь, разливает водку по пластмассовым стаканчикам:

—    Прошу, папаша!

—    Ну, со свиданьицем, за знакомство!

Колхозник бережно поднимает стаканчик:

—    Пить да гулять — дела не забывать!

—    Поехали!

Пьют, крякают, осторожно выбирают закуску и тотчас же, почувствовав себя старыми знакомыми, рассаживаются поудобнее.

Дорога, стук колес, паровозный дым, цепляющийся за ветви деревьев.

—    Вы, товарищи, извините, конечно, — любопытствует колхозник, приглядываясь к Лапину, Чижову и Нестратову, — кто же такие будете, ежели не секрет?

Лапин, указывая на Чижова, охотно отвечает:

—    Вот он — доктор. Этот, — кивает на Нестратова, —

знаменитейший архитектор, а я животноводством занимаюсь.

—    Животновод? — радостно переспрашивает колхозник. — Так ведь и наш председатель, Семен Петрович Кузьмин, тоже по этому делу! — Он высовывает голову в проход вагона: — Семен Петрович, товарищ Кузьмин! Давай-ка сюда!

Приходит Семен Петрович и с ним двое парней, степенных, немногословных, с темными, загорелыми лицами. Следом за ними заглядывает в купе огромный усатый дядя, которого колхозник представляет:

—    Наш колхозный водяной! Мелиоратор то есть.

Воздух синеет от густого табачного дыма. Разговор становится общим.

—    Еще два года назад, — рассказывает пожилой колхозник, — до объединения, мы о таких итогах и мечтать не мечтали! А нынче у нас один неделимый фонд до двух с лишним миллионов дотянул...

Лапин, постукивая кулаком по колену, втолковывает Кузьмину:

—    Мы потому и добились некоторых успехов, что использовали ценнейший опыт казахстанских животноводов — Бальмонта, Исенжулова, Большаковой...

—    Стойте! — Кузьмин неожиданно вскакивает. — Стойте, товарищ, как ваша фамилия?

—    Лапин.

—    Александр Федорович? — расплывается в счастливой улыбке Кузьмин. — Ну как же это я сразу не догадался? Слышал про вас, Александр Федорович. И статьи ваши читал. И вообще, как говорится, следил за ростом. Очень приятно лично познакомиться!

Чижов разливает водку в пластмассовые стаканчики и предлагает:

—    Ну, по последней?

—    А что это товарищ архитектор такой невеселый? И водки даже с нами не пьет? — осведомляется пожилой колхозник, и все, словно по команде, оборачиваются к Нестратову, который с обиженным видом одиноко сидит в углу купе.

—    Ты, может, заболел, Василий? — участливо спрашивает Лапин.

—    Да, да, заболел! — отрывисто отвечает Нестратов, еще глубже забиваясь в свой угол.

—    Простыли, не иначе, — сочувственно качает головой пожилой колхозник.

—    Лечь надо и укрыться потеплее! — веско говорит усатый мелиоратор. — Сейчас я кожух принесу. Тут первое дело — пропотеть!

И, грохоча сапогами, он убегает за кожухом.

—    Вы ложитесь, товарищ дорогой, ложитесь! — настойчиво уговаривает пожилой колхозник Нестратова.

—    Да я не хочу! Мне не надо! — пытается протестовать Нестратов, но Чижов обрывает его сердитым шепотом:

—    Ложись, ложись! Назвался больным — так ложись. Люди о тебе заботятся, а ты...

И Нестратов покорно забирается на верхнюю полку и ложится.

Чьи-то заботливые руки накрывают его теплым кожухом.

Кто-то решительно говорит:

—    А ну, граждане, берите свои пожитки и пошли к нам. А то накурили — дышать нечем. Тут и здоровый человек заболеет. Пошли.

Все поднимаются и осторожно, стараясь не потревожить «больного», уходят.

Только усатый мелиоратор, задержавшись, поправляет сползающий с Нестратова кожух и наставительно произносит:

—    Первое дело — пропотеть!

Нестратов лежит неподвижно, с закрытыми глазами.

Гудит паровоз, стучат колеса.

Смеркается.

Внезапно слышится певучий голос:

—    Граждане, имеются бутерброды с сыром, колбасой, икрой зернистой, печенье, пирожные... Кто желает, граждане, выпить и закусить?

Вдоль вагона с подносом, уставленным бутербродами, пачками с печеньем, бутылками с пивом и фруктовой водой, идет миловидная девушка в белой наколке и белом фартуке.

Нестратов, привскочив на койке, окликает ее громким шепотом:

—    Девушка, побыстрее — сто... Нет, лучше полтораста. Два бутерброда с колбасой, два с сыром. Пожалуйста, скорей!

Он торопливо рассчитывается, поспешно опрокидывает стаканчик и с жадностью набрасывается на бутерброды.

—    Больной сам себе назначил диету?! Так!

Нестратов, поперхнувшись, испуганно смотрит вниз —

в проходе стоят Чижов, Лапин и Кузьмин.

—    Как тебе, Василий, полегче? — серьезно спрашивает Чижов.

—    Полегче, полегче, — с набитым ртом сердито бормочет Нестратов.

Гудит паровоз.

Мелькает за окном ярко освещенное здание железнодорожной станции, врывается на секунду нестройный гул голосов, переборы баяна.

Лапин неожиданно вскакивает:

—    Грачевка! Честное слово, Грачевка!

—    Она самая, — подтверждает Кузьмин. — Знакомые места?

Лапин взволнованно и смущенно улыбается:

—    Хорошо знакомые. В тридцатом году по путевке райкома комсомола я ездил сюда проводить коллективизацию.

—    Вот что, — негромко произносит Кузьмин и оборачивается к Чижову. — Вот вы сейчас, Борис Петрович, рассказывали нашим ребятам, как вы ездили Комсомольск строить. А я в Комсомольске не был, не довелось. Ну, конечно, коллективизацию — это и я хорошо помню... На Днепрострое два года работал, потом воевал, учился, а теперь вот в колхозе председательствую. Но, удивительное дело, как скажут при мне: Комсомольск, Магнитка, так меня прямо волнение охватывает. И не был я там, а как будто был. И вот я иногда думаю: а может ли быть где-нибудь еще, чтобы жизнь и судьба страны, такой огромной, такой разной, была жизнью и судьбой каждого живущего в ней человека?

Нестратов, свесившись вниз, внимательно слушает.

Ровно и неторопливо постукивают колеса.

Гудит паровоз.

И снова гудок.

Гудит стоящий у пристани большой красивый речной пароход с надписью на борту: «Ермак».

Идет погрузка.

Цепкие лапы могучих кранов легко несут по воздуху огромные тюки, ящики с сельскохозяйственным оборудованием и деталями машин. Отъезжают и подъезжают грузовики, бегают по скрипучим мосткам шумливые загорелые грузчики.

Десяток барж у причала возле «Ермака» дожидаются своей очереди.

Лапин, Чижов и Нестратов стоят на высоком обрывистом берегу городского сада.

Внизу широко и вольно течет река.

Чижов вдыхает полной грудью:

—    Хорошо! Честное слово, хорошо! Хорошо, Василий, а?

С грохотом подъезжает к пристани колонна грузовиков.

—    Ладно, отдыхайте, братцы, — говорит Лапин, — а я пойду добывать средства передвижения.

—    Минутку! — останавливает его Чижов. — Сколько у тебя с собой денег?

—    Тысячи две.

—    Давай сюда. Все! В общий котел! — решительно говорит Чижов, берет у Лапина пачку денег, пересчитывает, отмечает что-то карандашом в записной книжке и оборачивается к Нестратову. — Сколько у тебя, Василий?

—    Три тысячи, — отвечает Нестратов и покорно протягивает деньги Чижову.

—    Прекрасно, — кивает головой Чижов, — и у меня две с половиной. Так вот, — говорит он тоном лектора, обращающегося к огромной аудитории, — прошу следить за ходом рассуждения! Путешествие займет дней двадцать, не больше. Учитывая новое снижение цен, кладем на каждого по две сотни.

—    Позволь! — всплескивает руками Нестратов, и Чижов неумолимо продолжает:

—    Пятьсот рублей — прошу следить за ходом мысли — мы выделяем на средства передвижения, остальные...

—    Погоди, погоди, профессор, — обеспокоенно вмешивается Лапин. — Ты что-то уж больно круто. Оставь, милый друг, толику на непредвиденные расходы.

—    Какие еще непредвиденные расходы? Что это такое? Карточный проигрыш? Подкуп должностных лиц?

—    Ну, мало ли что!

—    Ладно, — подумав, милостиво соглашается Чижов. — Выделим на непредвиденные расходы еще сто рублей. Итак, прошу — пятьсот, — он с поклоном протягивает Лапину пять сотенных бумажек, — на организацию транспорта. В общей кассе путешествия остается неслыханная сумма в семьсот рублей на трех человек.

Лапин молча, с некоторой укоризной качает головой.

—    Ну, хорошо, Чижик, — с хрипотцой в голосе произносит Нестратов, — а где будут остальные деньги?

—    За ними мы поплывем! — загадочно отвечает Чижов и затягивает во весь голос:

Мы поплывем, товарищ мой,

За тридевять земель,

Поскольку, трум-пурум-пум-пум,

Прекрасна наша цель*..

Почта.

Чижов четко и старательно выводит на бланке почтового перевода:

«Куйбышев. Почта. До востребования. Василию Васильевичу Нестратову шесть тысяч триста рублей».

—    Ты сошел с ума! — восклицает Нестратов и пытается вырвать у Чижова почтовый бланк. — Я думал, что это шутка, но ты...

—    Не хватай меня за руки, — деловито говорит Чижов, — на тебя обращают внимание!

Пристань.

Кончается погрузка.

У трапа, неторопливо поглядывая на беготню грузчиков, стоят трое: девушка из Тугурбая, высокий молодой паренек в форме речника — помощник капитана парохода «Ермак» Сергей Петровых и светловолосая, очень красивая женщина лет тридцати — руководитель отдела краевого Института животноводства Наталья Сергеевна Калинина.

—    Ну и нечего, Катюша, расстраиваться, — говорит, видимо уже в сотый раз, Сергей, обращаясь к девушке из Тугурбая.

—    Тебе хорошо говорить — нечего, — угрюмо усмехается Катя, — а вот мне вынесут выговор — тогда будет дело.

—    Выговор объявить нужно, — сердито сдвинув брови, говорит Наталья Сергеевна, — но только не вам, Катюша! Странно получается: строится город животноводов, идет большое строительство, а хозяина настоящего, головы — нет. Нвхода ваш без указания сверху чихнуть боится! Чуть что — ссылается на Москву, на Нестратова.

—    А Нестратов про нас и думать не думает, — печально заключает Катя.

—    Ну и нечего расстраиваться, — повторяет Сергей.

—    «Нечего», «нечего»!—вскипает неожиданно Катя.— Много ты понимаешь!

—    Да уж побольше тебя!

—    Ах, побольше меня?

—    Ну-ну-ну, бросьте ссориться, ребята, — улыбается Наталья Сергеевна. — А то уж и так по всей трассе идет про вас слава: не видятся — скучают, а видятся — ссорятся.

Она поднимает с земли маленький чемоданчик, негромко спрашивает:

—    Вы нас вместе поместили, Сережа?

—    Да, Наталья Сергеевна, вместе с Катей, в одной каюте.

—    Хорошо. Я тогда пойду устраиваться.

Она кивает Кате и Сергею, медленно поднимается по трапу на пароход.

Катя смотрит ей вслед.

—    Красивая она.

—    Красивая, — соглашается Сергей. — Говорят, ее директором Института животноводства назначают у вас в Ту-гурбае.

Катя усмехается:

—    Сперва еще надо построить Тугурбай...

Наверху, на площадке широкой деревянной лестницы, ведущей к причалу, появляются Лапин, Чижов и Нестратов. Они останавливаются и смотрят на пароход. Нестратов, который держит на плече знаменитый апельсиновый чемодан, тяжело отдуваясь, спрашивает:

—    Ну-с, места, надо полагать, у нас палубные?

—    Еще чего! — презрительно отзывается Лапин. — Кто же это ездит на палубе? Шум, суета... Нет, не об этом мы мечтали.

Друзья спускаются вниз, подходят к трапу.

—    Давай билеты! — говорит Нестратов.

—    А зачем билеты? — удивляется Лапин. — Нам билеты не нужны.

Он кивает головой, как старому знакомому, курносому матросику, проверяющему возле трапа билеты, весело говорит:

—    А вот и мы! Эти товарищи со мной — разрешите?

Матрос улыбается:

—    Пожалуйте, пожалуйте! Все готово, товарищ начальник!

—    За мной!

Лапин первый идет вперед по шатким мосткам, за ним с чемоданом на плече следует Нестратов, а усмехающийся Чижов замыкает шествие.

Ступив на борт парохода, Нестратов нерешительно останавливается:

—    Куда теперь — наверх, вниз?

—    Все прямо и прямо, — командует Лапин.

Он ведет друзей сквозным трюмным проходом с правого борта парохода на левый, останавливается у перил и торжественно простирает руку.

—    Внимание! Прошу любоваться, но не нужно оваций! Красив, а?

Внизу, на воде, пришвартованный к борту парохода, чуть покачивается широкий рыбацкий плот с шалашом, сплетенным из толстых ивовых прутьев.

—    Красив, а? — повторяет Лапин и подталкивает локтем ухмыляющегося Чижова.

—    Чудо! — говорит Чижов.

Нестратов, лишившийся от растерянности и возмущения дара речи, мычит что-то невнятное:

—    Это?!.. Ты хочешь сказать, что это... Мы поплывем на этом?!..

—    Именно! — серьезно подтверждает Лапин. — Это, товарищ действительный член Академии архитектуры, называется плот. И потом, на реке не говорят «поплывем», а говорят «пойдем».

—    Точно! — произносит появившийся за спиной Чижова курносый матросик и становится рядом с Лапиным. — Эх, и прекрасное же это дело — на плоту ходить. Не трясет, не качает, хочешь — пристал, хочешь — дальше пошел. Жизнь! Конечно, и потонуть недолго, так ведь волков бояться...

—    Слыхал? — Лапин смотрит на Нестратова и, перебравшись через перила борта, спрыгивает на плот. — Давайте вещички!

Чижов передает ему гитару, вещевой мешок, апельсиновый чемодан Нестратова, спускается сам и помогает спуститься все еще находящемуся в состоянии столбняка Нестратову.

—    Что ж мы имеем? — тоном экскурсовода говорит Лапин. — Мы имеем прекрасный плот с шалашом. В шалаше три великолепнейших ложа. Мое, кстати, крайнее — прошу не занимать! Вот это, — он поднимает рулевое весло, — техническое усовершенствование — рулевое весло. А засим, как уже было сказано выше, не трясет, не качает, ветер, небо, жизнь! Капитан! — хлопает он по плечу Нестратова и подмигивает Чижову. — Можете командовать — полный вперед!

—    Артисты! — не то одобрительно, не то насмешливо говорит матросик и осведомляется: — Чалку отвязывать?

—    Отвязывай, брат, отвязывай!

Матросик быстро и ловко распутывает чалку, бросает конец Лапину, и плот, подхваченный течением, медленно отходит от парохода.

Чижов подбрасывает в воздух шляпу Нестратова:

—    Ура!

Шляпа падает в воду.

Матросик, сложив руки рупором, кричит вслед: — Попутного ветра!

Кама.

Заходящее солнце рябит на зеленоватой воде. Проплывают мимо заводские строения, подъездные пути железнодорожной ветки, нарядная, словно игрушечная вышка спортивной речной станции.

Нестратов в пальто и без шляпы сидит на своем апельсиновом чемодане и молча смотрит вдаль. Чижов возится с рыболовным снаряжением, а Лапин, настроенный благодушно, насвистывает, то и дело насмешливо поглядывая на Нестратова.

—    Ваше мнение, профессор? — Лапин заговорщически наклоняется к уху Чижова. — Как наш больной?

Чижов пожимает плечами:

—    Процесс развивается нормально. — Подумав, он добавляет: — Но должен сказать откровенно, что идея с плотом — не самое лучшее, что могло тебе прийти в голову. Недурной отдых!

—    А твоя дурацкая шутка с деньгами?! — тихо и сердито отвечает Лапин и встает. — Не будем считаться, Чижик! У нас же, милый мой, не увеселительная прогулка, а серьезное научно-психологическое мероприятие. Так сказать, испытание огнем и железом!

Он подходит к Нестратову, спрашивает:

—    Грустим?

—    Красиво! — неожиданно и совершенно не в тон заданному вопросу отвечает Нестратов, и Лапин, даже поперхнувшись, восторженно кричит:

—    Красиво?! Ах ты, пропади ты пропадом! Профессор, вы слышите, что говорит академик? Он говорит, что ему здесь нравится...

Нестратов тычет носком ботинка в настил плота:

—    Мне не здесь нравится. Мне — вон где нравится! — И он обводит широким жестом руки гладь Камы, высокое небо с быстрыми и легкими вечерними облаками, зеленые берега.

Наступает молчание.

За деревьями на берегу открываются палатки пионерского лагеря. Стайка голоногих ребят с визгом и хохотом мчится к воде. Звучит отчетливый и звонкий сигнал пионерского горна.

Лапин произносит нараспев:

—    Спать, спать по палаткам!..

—    Тьфу ты, какая вдруг старина примерещилась, — медленно, со странной улыбкой говорит Чижов, — лефортовская окраина, речка Яуза...

—    Наш дырявый фрегат, — подхватывает Лапин.

—    А это помните? — спрашивает Нестратов. Расстегнув ремни чемодана, он открывает ключом замысловатый замок, поднимает крышку и достает с самого дна затрепанную ученическую тетрадь, на обложке которой корявыми буквами написано: «песильник».

—    Песенник! — благоговейным шепотом произносит Лапин. — Честное слово, это же наш, тот самый, лефортовский песенник! А я ведь думал, что ты все позабыл, капитан.

—    Как видишь, не все, — усмехается Нестратов.

Чижов после паузы торжественно предлагает:

—    Что ж, братцы, споем, раз такое дело?

Лапин листает тетрадь.

—    Которую?

—    Открывай пятнадцатую страницу.

—    Там же дырка прожженная, — задумчиво улыбается Лапин.

Чижов берет гитару, настраивает ее и, закинув голову к небу, начинает:

В тот год еще будила нас Походная тревога,

Царицын, Фастов и Донбасс,

Военная дорога...

Чистым баритоном вступает Лапин:

И шли полки в последний бой,

Вперед — сквозь непогоду,

За отчий дом, за край родной,

За счастье и свободу.

И низким, как рокочущий гром, басом подхватывает песню Нестратов:

Ну что ж, друзья! Споем, друзья!

Споем про дальние края,

Про битвы и тревогу,

Про то, как он, и ты, и я,

Про то, как вышли мы, друзья,

В нелегкую дорогу!

Смеркается.

Вдалеке, за речным перекатом, появляется ярко осве-

щенный, ослепительно белый на фоне потемневшего неба пароход «Ермак». Он быстро нагоняет плывущий по течению плот.

Несется над водой песня:

Припомним славные года Работы и ученья,

Мы возводили города,

Меняли рек теченье.

Турксиб, Донбасс и Днепрострой, Овеянные славой!

Как много дел для нас с тобой —

Для паренька с заставы.

Громовой бас Нестратова перекрывает голоса Лапина и Чижова:

Ну что ж, друзья! Споем, друзья!

Споем про синие моря И вдохновенья ветер...

Пароход подходит близко. Уже становятся отчетливо видны освещенные бортовыми огнями фигуры людей, стоящих на верхней палубе и внимательно слушающих песню.

Про то, как он, и ты, и я,

Про то, как жили мы, друзья,

На этом белом свете!

Люди на палубе аплодируют.

Последние лучи заходящего солнца ярким пламенем освещают корму, на которой стоят Наталья Сергеевна Калинина и Катя.

Нестратов толкает Чижова:

—    Ты взгляни, Чижик, какие красавицы, а?!

—    И верно! — искренне восхищается Чижов. — Взгляни, Александр Федорович!

Лапин медленно поднимает голову и вдруг, вздрогнув, стремительно вскакивает.

Все дальше и дальше уходит по реке пароход.

—    Что ты? — смотрит на Лапина Нестратов.

—    Что с тобой?

Лапин отвечает не сразу:

—    Да нет. Почудилось.

И, потянувшись за гитарой, он трогает пальцами струны, усмехается и с внезапной силой начинает петь:

На заре туманной юности Всей душой любил я милую,

Был у ней в глазах небесный свет,

На лице горел любви огонь...

На палубе парохода темная женская фигура, метнувшись к борту, стискивает руками перила, вслушивается.

Плот кажется неясным пятном на воде.

В туманном вечернем воздухе отчетливо слышны слова песни:

Что пред ней ты, утро майское,

Ты, дубрава, мать зеленая,

Степь-трава — парча шелковая, Заря-вечер, ночь-волшебница?

Все дальше и дальше уходит по реке пароход.

У борта, кутаясь в пуховый оренбургский платок и как-то странно, напряженно улыбаясь, стоит Наталья Сергеевна. Рядом с нею Катя.

Издалека из вечернего сумрака доносится песня:

Хороши вы, когда нет ее,

Когда с вами делишь грусть свою,

А при ней вас хоть бы не было,

С ней зима — весна, ночь — ясный день...

—    Ой, Наталья Сергеевна! — Катя испуганно смотрит на Наталью Сергеевну. — Вы плачете?!

Наталья Сергеевна улыбается сквозь слезы:

—    Нет, ничего, причудилось... Песня... Я давно ее не слыхала.

И совсем уже издалека долетают последние слова:

Не забыть мне, как в последний раз Я сказал ей — прости, милая!

Так, знать, бог велел — расстанемся,

Но когда-нибудь увидимся...

Песня смолкает, и теперь становится слышно, как работают в трюме парохода машины, как с шумом расходится за кормой вода, как хрипло кричит стоящий с лагом матрос:

—    Семнадцать... Семнадцать с половиной... Семнадцать...

Наталья Сергеевна неторопливо достает из сумочки

пачку папирос, спички, закуривает.

—    Наталья Сергеевна, — огорченно говорит Катя и. заглядывает Наталье Сергеевне в лицо, — вы же бросили курить!

Наталья Сергеевна грустно усмехается:

—    Расстроилась... Глупо! — И, помолчав, продолжает: — Эту песню восемь лет назад пел один человек. Я проходила практику под его руководством, и вот... Ну, мы с ним дружили. И вот он пел тогда эту песню.

Катя с заблестевшими глазами придвигается к Наталье Сергеевне, берет ее за руку, спрашивает шепотом:

—    Вы любили его, да? Ну, Наталья Сергеевна, вы скажите, вы любили его?

—    Я его люблю, Катенька, — просто отвечает Наталья Сергеевна и резким движением отбрасывает папиросу. — Не хочу курить. Я его люблю, Катенька, — повторяет она после паузы. — И хоть я уже много лет не видела его и не писала ему, но когда у меня радость, когда мне удается сделать что-нибудь хорошее, настоящее, я всегда вспоминаю о том, что есть на земле чудесный человек, которого я люблю.

—    А он? — затаив дыхание, наклоняется Катя к Наталье Сергеевне.

—    Он? Он, разумеется, ничего не знает. Сейчас уже поздно об этом говорить. А тогда я была девчонкой. Сама сказать не сумела, а он не догадался. Ну а сейчас поздно!

Катя, сдвинув брови, на секунду о чем-то задумывается, потом говорит грустно:

—    Это настоящая любовь! Вот у нас с Сережкой, у нас как-то не так — и он все знает, и я все знаю, и на всей трассе знают. А у вас настоящее!

Наталья Сергеевна с задумчивой улыбкой качает головой:

—    Нет, Катюша, любовь — чувство смелое, сильное. Ее не нужно бояться и не надо скрывать.

Она зябко передергивает плечами, плотнее запахивается в пуховый платок, смотрит на небо:

—    Гроза собирается. Пойдем-ка в каюту.

И, уже совсем собравшись уходить, она вдруг произносит медленно и растерянно:

—    И ведь что удивительно — голос тот же. Голос — не только песня!

А на плоту при свете керосинового фонаря, подвешенного на палках у входа в шалаш, тоже идет негромкий, неторопливый разговор.

Лапин, все еще задумчиво перебирая струны гитары и неподвижно глядя куда-то в темноту, рассказывает:

— И вот тогда дурак, о котором я говорю, понял, что он ее полюбил. Понял — и растерялся. Она студентка, приехала к нему на практику, он старше ее лет на пятнадцать, и вдруг — такая оказия... Естественно, с этой минуты он постарался встречаться с ней пореже. Даже провожать ее не пошел, когда она уезжала. Так это все и кончилось.

Нестратов, покосившись на замолчавшего Лапина, усмехается:

—    Да ты прав — большой дурак был этот твой добрый знакомый.

Чижов утвердительно кивает головой.

—    Выражаясь научно, клинический случай шизофрении! Начинается с трусости и ханжеских теорий — «любовь от сих и до сих», «любовь не должна мешать», а кончается всевозможными душевными расстройствами, с которыми приходится возиться врачам! Хотел бы я знать, где, когда и кому помешала настоящая любовь?

—    Теоретики! — свирепо огрызается Лапин.

Он откладывает в сторону гитару и обхватывает руками колени.

Наступает молчание.

—    Между прочим, Саша, — невинным тоном спрашивает Чижов, — а как звали твою практикантку? Такую светловолосую? Помнишь, вы приезжали вместе в Москву и ты меня с нею знакомил?

—    Наташа. Наталья Сергеевна Калинина... — быстро отвечает Лапин и, запнувшись, подозрительно смотрит на Чижова. — А ты почему о ней вспомнил?

—    Просто так.

Нестратов наставительно замечает:

—    Душевная робость делает людей несчастными чаще, чем это принято думать.

И снова наступает молчание.

Лапин сидит, обхватив руками колени, вглядывается в темноту. Потом произносит тихо, без всякой, казалось бы, видимой связи с предыдущим:

—    Но ведь мне уже сорок два года!

Чижов значительно смотрит на Нестратова, берет его под руку, и они вдвоем уходят в шалаш.

Лапин остается один, закуривает. Слабый красноватый огонек освещает его необычно суровое, взволнованное лицо.

И вдруг в темном ночном небе вспыхивает молния, раскатывается гром, и дождь, словно он только этого дожидался, со стремительной силой, яростно обрушивается на плот.

—    Эгей, братцы!

Из шалаша выскакивают полураздетые Чижов и Нестратов.

—    Вещи, вещи в шалаш!

—    Гитару! Скорей!

Лапин, Чижов и Нестратов мечутся под дождем, лихорадочно собирая разбросанные вещи. Внезапно Чижов вскрикивает:

—    Человек, человек за бортом!

—    Где, где?

—    Да не может быть!

—    А я вам говорю...

Яркая вспышка молнии.

Теперь, действительно, становится виден совсем рядом с плотом не то плывущий, не то барахтающийся в воде человек.

Чижов мгновенно сбрасывает рубашку, брюки, ботинки и бросается в реку.

Несколько секунд слышны только затихающие перекаты грома, шум дождя, всплески воды. Затем доносится задыхающийся голос Чижова:

—    Да ты не отбивайся... О, черт! Слушай, погоди, погоди...

Всплески воды становятся громче.

Лапин и Нестратов, мешая друг другу, вместе с появившимся Чижовым втаскивают на плот, видимо, потерявшего сознание худощавого загорелого паренька в спортивных трусах.

Чижов, приплясывая от возбуждения, объясняет:

—    Я его по голове стукнул — сопротивлялся... Мог сам утонуть и меня утопить. Ничего, сейчас очнется.

Друзья, захлопотавшись над бесчувственным пареньком, не замечают, как из темноты, из дождя, к правому борту плота подходит лодка. В ней несколько едва различимых человеческих фигур.

Неприязненный голос спрашивает:

—    Что здесь происходит?

Паренек, очнувшись, вскакивает, расталкивает друзей, кричит:

—    Иван Кондратьевич! Я здесь, Иван Кондратьевич, на плоту! Меня какой-то псих утопить хотел!

—    Что-о-о?! — высокий человек в лодке приподнимается, освещает фонарем оторопевших Лапина, Чижова и Нестратова. — Кто такие?

—    Мы... Мы из Москвы... — путается Нестратов. — Думали, человек тонет. И мы...

—    Да вы понимаете, что наделали? У нас тренировочный заплыв на побитие рекорда дальности в трудных усло-

виях. Мы эту грозу целый месяц ждем, а вы пловца с дистанции снимаете?!

Паренек свирепо кричит:

—    Он меня, леший, кулаком по башке стукнул, а то бы я ему показал!

Кто-то из людей в лодке спрашивает:

—    Ты далыне-то плыть сможешь? Отдышался?

—    Поплыву, — говорит паренек. — Я поплыву, Иван Кондратьевич, ладно? Будем отсюда считать дистанцию. Можно, Иван Кондратьевич?

—    Ну, плыви.

Паренек, даже не поглядев на Лапина, Чижова и Нестратова, делает глубокий вздох, взмахивает руками и бросается в воду. Еще мгновение — и лодка и пловец скрываются за сплошной стеной дождя.

Лапин хохочет:

—    Ай, Чижик! Не везет человеку... Совсем уже была в руках медаль за спасение утопающего, и вот — на тебе!

Сконфуженный Чижов подбирает брюки, рубашку, долго шарит руками по мокрым доскам плота, бормочет:

—    А где же ботинки? Братцы, куда вы мои ботиночки задевали? Где мои ботиночки?

—    Они утонули, — хмуро сообщает Нестратов.

—    То есть как «утонули»?

—    А вот когда мы этого «утопленника» втаскивали, ты их сам и столкнул.

—    Братцы! — Чижов патетически воздевает руки к небу. — Я ж в одних ботинках поехал, у меня ж нет других... И домашние туфли я забыл. Караул, братцы!

—    Ничего, Борис, — философски замечает Лапин, — ты потерял ботинки, но зато спас человека.

Снова прорезает небо от края и до края яркая вспышка молнии, гремит гром.

—    Ревела буря, гром гремел, во мраке молнии блистали! — с удовольствием говорит Лапин. — Все как в песне! Все правильно!

После ненастной ночи наступает солнечный, но холодный и ветреный день.

Бегут по Каме белые барашки волн. С боку на бок качается плот. Полощутся на ветру повешенные для просушки брюки, пиджаки и рубашки.

Из шалаша доносится мирное похрапывание. Лапин стоит в позе бессменного часового, картинно опершись на весло.

Внезапно он закладывает два пальца в рот, пронзительно свистит и кричит:

—    Все наверх! Город!

Из шалаша вылезает, волоча за собой географическую карту, сонный Нестратов. Он расстилает карту и наставительно говорит:

—    Это не город, а населенный пункт. Здесь пополним запасы продовольствия.

Плот причаливает к маленькой, очень нарядной и чистой пристани.

—    Кошайск! — торжественно провозглашает Лапин и первым спрыгивает на берег. Следом за ним прыгает Нестратов, а босой Чижов смотрит на друзей жалостливыми глазами и горестно бормочет:

—    Друзья... И этих людей я любил... Ни сочувствия, ни доброго взгляда! Купите мне туфли!

—    Нет денег, — бессердечно отвечает Нестратов. — Ты сам ограничил наш бюджет.

—    Купите! — безнадежным голосом повторяет Чижов и неожиданно оживляется. — А то вообще не дам ни копейки. Я — казначей.

—    Ты общественный казначей. Если не дашь, отымем силой, — предупреждает Лапин. И, обращаясь к Нестратову, говорит: — Заходи, Василий!

Чижов, сообразив, что сейчас ему придется худо, вытаскивает из кармана деньги:

—    Черт с вами, вот шесть рублей.

—    Что же мы можем купить на шесть рублей? — разводит руками Лапин. — Семечек? Не дури, друг! Нам надо чаю, газет, колбасы любительской, сахар кончается...

—    Ах, так? — Чижов становится в позу короля Лира, ограбленного дочерьми. — Хорошо! Берите все, пейте кровь!

Он швыряет на землю несколько бумажек, затем ложится, заворачивается с головой в одеяло, а его бессердечные друзья хладнокровно подбирают деньги и, посвистывая, удаляются.

Чижов некоторое время лежит неподвижно.

Наконец это ему надоедает. Он высовывает из-под одеяла голову, осматривается, вылезает, берет самодельный веник и начинает подметать плот.

За этим занятием его и застают три загорелых широкоплечих человека в парусиновых штанах и фуражках речников.

—    Здравствуйте, — очень вежливо говорит один из них, — мы к вам.

—    Ко мне?

—    К вам, — повторяет пришедший, деликатно стараясь не смотреть на босые ноги Чижова. — Нам, понимаете, команда «Ермака» про вас рассказывала. Очень они хвалили вашу бригаду, даже восхищались.

—    Исполнением. Песню вы исполняли. Высоко, говорят, художественно. Ну а мы, так сказать, делегаты от клуба нашего — речников. У нас нынче торжественный вечер. Мы годовой план в полгода выполнили. Так что большая к вам, товарищи, просьба — выступить на нашем вечере. Понимаете?

—    Выступить?

—    Ну да! Концерт дать.

Чижов, прищурившись, смотрит на моряка, и лицо его освещается необыкновенно лукавой усмешкой.

—    Знаете что, — медленно и почти с восторгом говорит он, — я, вероятно, выступить не смогу. По состоянию здоровья. Но мои два друга выступят обязательно.

—    Слово?

—    Слово! — твердо отвечает Чижов и протягивает моряку руку.

—    Как объявить концерт? — деловито осведомляется моряк.

Чижов, секунду подумав, говорит:

—    Объявите так: вечер русской песни.

Обувной отдел универсального магазина в Кошайске. Сверкающие глянцем туфли, ботинки, галоши.

—    Вы только посмотрите товар, граждане! — любезный продавец гнет туфлю, щелкает ногтем по подошве. — Два года гарантия. Фасон прекрасный, удобный...

—    Дорого, дорого, — решительно заявляет Нестратов.

—    А нет ли на резине, — стыдливо спрашивает Лапин, — или на какой-нибудь там пластмассе, подешевле? Нам, знаете ли, для мальчика. Ужасно рвет. Каждый день ему покупай — не накупишься.

—    Мальчику? Сорок второй номер? — удивляется продавец. — Какой же это мальчик? Это юноша, молодой человек. Ему ухаживать за девушками пора... Вот, порекомендую тогда ленинградский «Скороход», нет износу.

—    Сколько? — осторожно осведомляется Лапин.

—    Сто тридцать семь. Выписывать?

—    Не подойдет! — решительно говорит Нестратов и, откашлявшись, спрашивает: — А нет ли у вас на деревянной

подошве? Я как-то раз видел такие. И прочно и, наверное, недорого.

—    Что вы, — разводит руками продавец. — Это же спецобувь. Ее производства прямо с баз получают.

Нестратов и Лапин грустно переглядываются.

Помолчав, Лапин снова начинает:

—    А нет ли у вас...

Вечереет.

Нестратов и Лапин, нагруженные незамысловатыми покупками, весело переговариваясь, спускаются с пригорка к плоту.

Чижов лежит на спине, завернутый в одеяло.

—    Распеленаем? — шепотом спрашивает Лапин.

—    Распеленаем!

Друзья, ухватив с двух концов одеяло, вытряхивают из него Чижова.

—    Человек должен... — наставительно говорит Лапин и внезапно умолкает, изумленный выражением лица Чижова, которое светится тихим счастьем.

—    Здравствуйте, здравствуйте! — улыбается он. — Как прогулялись?

—    Отлично, — осторожно отвечает Нестратов. — А как ты?

—    Лучше быть не может.

Чижов с сожалением оглядывает измятый костюм Нестратова.

—    Здорово ты измялся, Василий. Беда! Нет в тебе прежнего лоска. Разве в таком костюме пойдешь на концерт... А как раз, понимаешь, нынче вечером тебе костюм очень понадобится.

—    Зачем? — встревоженно спрашивает Чижова Нестратов.

Чижов, усаживаясь поудобнее и умильно улыбаясь, говорит:

—    Дело в том, что сегодня вечером...

На стене небольшого белого здания два паренька в фуражках речного флота вывешивают плакат:

«Сегодня вечером, по случаю торжественного окончания планового года, бригада артистов-туристов дает концерт «ВЕЧЕР РУССКОЙ ПЕСНИ».

На плоту — кромешный ад.

Нестратов бушует как одержимый, Лапин рвет на себе бороду.

—    Позор! — кричит Нестратов. — Ты не имел на это права!.. Это не шутка!.. Я не мальчишка!.. Мы взрослые люди!.. Пожалуйста!..

—    Послушай, Борис, — от волнения Лапин заикается, — согласись, что ты позволил недопустимое...

—    Друзья мои! — Чижов умильно улыбается. — Зачем пустые разговоры? Дело сделано, пути отрезаны, люди ждут. И какие люди! Прекрасные люди, которые закончили годовой план в полгода. Если вы хотите огорчить этих людей, — что ж, я умываю руки. Могу только прибавить: будь у меня возможность — я бы выступил на этом концерте с наслаждением.

—    И выступишь, — злобно шипит Нестратов.

Чижов пожимает плечами:

—    И рад бы! Но согласитесь, что выступать босым — значит проявить элементарное неуважение к аудитории.

И тут наступает его очередь встревожиться — по лицу Лапина медленно расплывается улыбка.

—    Нет, нет, — торопливо говорит Чижов, — я в твоих ботинках не пойду, они жмут.

—    Зачем же в моих? — нежно говорит Лапин. — Ты не ценишь своих друзей. Они купили тебе прекрасные матерчатые тапочки за восемнадцать целковых. На лакированные, к сожалению, денег не хватило. Так что готовься, мой друг, к выступлению.

Клуб речников.

Переполненный зрительный зал. Люди стоят в проходах, расположившись на подоконниках, толпятся в дверях. В первых рядах, рядом с начальством, сидят жены речников и держат на коленях детей.

Несмотря на то, что занавес еще закрыт, на лицах ребятишек, облепивших окна с улицы, сияет полный восторг. Иногда из общего гула голосов вырываются отдельные реплики:

—    У нас тоннаж превосходит...

—    А это из Куйбышева артисты?

—    И теперь грузы пойдут из Москвы водой...

Но вот наконец дернулся и открылся занавес.

Посредине ярко освещенной сцены стоят три стула. В центре сидит Чижов, Лапин и Нестратов, держась руками за

щшнки стульев, стоят по бокам и растерянно улыбаются.

Гремят аплодисменты.

Нестратов делает шаг вперед, поднимает руку, судорожно глотает воздух и застывает.

—    Давай! — раздается сзади энергичный шепот Лапина.

—    Дорогие товарищи!.. — от неловкости Нестратов говорит срывающимся голосом и заискивающе улыбается. — Разрешите мне от всех нас поздравить вас...

Чижов хихикнул, и Лапин сердито ткнул его кулаком в бок.

—    ...поздравить вас, — уже тверже продолжает Нестратов, — с вашими замечательными производственными успехами. Мы с огромным удовольствием выступим сегодня на вашем вечере, но мы должны вам признаться заранее — произошла ошибка. Мы не артисты. Я, например, архитектор...

По залу прокатывается взрыв хохота. Какой-то веснушчатый матросик, прижав к груди фуражку, восторженно восклицает:

—    Ох, дает! Вот это дает!

Нестратов, пожав плечами, продолжает:

—    Вот он — врач, а третий наш товарищ — животновод.

Смех в зале становится громче.

Лысый толстяк, утирая мокрые глаза от слез, стонет тоненьким голоском:

—    Ох, не могу! Я, говорит, архитектор... А то еще, бывает, пожарными представляются... Ох, комик!

Нестратов, обернувшись к Чижову, яростно цедит сквозь зубы:

—    Это все твои дурацкие шутки... Что делать?

Чижов подходит ближе.

—    А я откуда знаю, что делать? Что я — конферансье, что ли?

Лапин тоже подходит. Он очень напуган. Растерявшись окончательно, друзья забывают, что на них смотрит зал, и сбиваются в кружок.

—    Скандал, — бормочет Лапин.

—    Надо быстро что-то придумать! — шепчет Чижов и, обернувшись, посылает залу обаятельную улыбку. — Ей-богу, намнут нам шею и будут глубоко правы.

На сидящих в зале зрителей все происходящее на сцене производит впечатление заранее отрепетированного номера.

Разыгрывается довольно сложная пантомима, из которой явствует, что Нестратов негодует. Он вне себя. Он даже показывает Чижову кулак.

—    Ох, дает! — восхищается матросик.

В это мгновенье Нестратов, махнув рукой, пытается удрать со сцены. Но попытка покинуть друзей в тяжелом положении не удается — Лапин и Чижов перехватывают его по дороге и тащат обратно.

Смех в зале усиливается.

Чижов с мужеством отчаяния выходит вперед, к рампе.

—    Друзья мои! — кричит он. — Я один во всем виноват! Вяжите меня, но дайте рассказать правду...

Гром аплодисментов прерывает его речь.

—    Ладно, — свирепо говорит Чижов, — тем хуже для вас. — Он обращается к Лапину: — Следи за Василием, чтобы не сбежал! — И скрывается за кулисами.

Воцаряется полная тишина.

Лапин и Нестратов стоят окончательно растерянные. Через секунду появляется Чижов. В руках у него гитара. Он лукаво подмигивает Нестратову и передает гитару Лапину:

—    Вспомним-ка молодость! Авось пронесет!

И Чижов запевает:

Мы вам расскажем, как мы засели,

Как мы однажды сели на мели,

Плыли, плыли, вдруг — остановка, Скажем прямо: очень неловко.

Нестратов выступает вперед, подбоченивается и важно, с укоризной, по-нестратовски, смотрит на друзей:

Хуже на свете нет положенья,

Чем человеку сесть без движенья.

Ох ты, ух ты, — скучно и сыро,

Ох ты, ух ты, — ждать нам буксира.

Лапин грустно поет:

С этого места, как говорится,

Вверх не подняться, вниз не спуститься, Ох ты, ух ты, — некуда, братцы,

Ох ты, ух ты, — с мели податься.

Слушает, затаив дыхание, веснушчатый матросик. Лысый толстяк цокает языком.

—    Хороши артисты!

Чижов выхватывает гитару из рук Лапина и с азартом продолжает:

Чайки над нами весело вьются,

Рыбы под нами громко смеются.

Лапин взмахивает рукой, и зал подхватывает:

Ха-ха, ха-ха,

Плещется речка,

Ха-ха, ха-ха,

Ну и местечко!

Друзья заканчивают песню:

Если придется плыть вам по свету, Не забывайте песенку эту.

В каждом деле, двигаясь к цели, Надо всюду видеть все мели¹.

Пристань.

Луна над Камой.

Окруженные шумной толпой провожающих, друзья стоят у готового к отплытию плота.

—    Огромное вам спасибо!

—    Приезжайте к нам!

—    Обязательно приезжайте!

Захмелевший Нестратов, обнимая за плечи седоволосого речника, говорит несвязно, но торжественно:

—    А знаете ли вы, дорогой мой Иван Ильич, что такое архитектура? Это музыка, застывшая в камне! Да, да! Что может быть прекраснее человеческой мысли, воплощенной в точном, великолепном здании?

Друзья пытаются унять расходившегося Нестратова, но он, увлеченный собственными мыслями, уже не говорит, а почти кричит в полный голос:

—    И не верьте вы этим болтунам, этим горе-новаторам — Ллойду, Гропперу и прочим. Они, видите ли, выдумали теорию о распаде города. Они мечтают о том, чтобы человек, как одинокий затравленный волк, строил себе жилище вдали от других людей... А мы говорим, что это чепуха!

Веснушчатый матросик так же, как и на концерте, глядя прямо в рот Нестратову, шепчет:

—    Вот дает! Вот это дает!

Нестратов взмахивает рукой и торжественно заканчивает:

—    Вся наша советская наука о градостроительстве утверждает, что это чепуха! Мы мечтаем о великолепнейших белых городах в зеленом кольце садов, которые украсят нашу землю...

—    Василий Васильевич! — очень вежливо, но с металлическими нотками в голосе, говорит Лапин. — Нам пора.

¹ Текст песни поэта Н. Матусовского.

55

То есть я хочу сказать — пора и честь знать.

И снова слышится со всех сторон:

—    До свидания, товарищи!

—    Спасибо вам!

Плот медленно отчаливает от пристани Кошайска. Нестратов, сложив ладони рупором, кричит:

—    Товарищи, вы меня поняли? Прекрасные города на прекрасной земле — вот наша цель!

Отдышавшись, он садится, благодушно смотрит на Лапина и Чижова:

—    По-моему, они остались очень довольны нашим концертом. Вы не находите?

—    О концерте и о поведении некоторых его участников мы поговорим после, — холодно отвечает Лапин. — А сейчас мы с Чижиком идем спать. Ты сегодня дежуришь, капитан. Не вздумай нас будить раньше, чем... А где, кстати, у нас следующая остановка?

Нестратов достает из кармана пиджака географическую карту, потертую на сгибах, испещренную какими-то стрелками, крестиками и кружочками. Лапин с карандашом в руке склоняется над картой:

—    Кошайск, стало быть, мы проехали... — Он ставит на карте кружочек. — Затем следует Гарусино — зерносовхоз, там задерживаться нет смысла. — На карте появляется крестик. — А вот в Тугурбае...

—    А вот в Тугурбае... — перебивает Чижов и неожиданно замолкает.

—    Что — в Тугурбае? — вопросительно смотрит на него Нестратов.

—    Приплывем — поглядишь! — загадочно усмехается Чижов. — Пошли спать, Александр Федорович!

Чижов и Лапин уходят в шалаш.

Нестратов смотрит им вслед.

—    Братцы! А братцы! А что будет в Тугурбае?

Лапин и Чижов не отзываются.

—    Эх! — горестно вздыхает Нестратов. — И поговорить-то человеку не с кем!

Он ложится, закинув руки под голову, вытягивает длинные ноги и не замечает, как сталкивает в воду новые тапочки Чижова. Тапочки булькают, переворачиваются и камнем идут ко дну.

Медленно плывет по течению плот.

Вывеска:

«УПРАВЛЕНИЕ СТРОИТЕЛЬСТВА ТУГУРБАЯ»

За окном громыхают мощные землеройные машины, гудят механические пилы, перекликаются в лесах звонкие голоса.

В конторе строительства, несмотря на ранний час, полно народу.

Как и в приемной Нестратова, люди ожидают терпеливо и безнадежно, курят, снова и снова перечитывают развешанные по стенам плакаты с тоскливыми изречениями:

«Без дела — не входи», «Излагай вопрос ясно и четко», «Экономь свое и чужое время».

Все эти плакаты написаны от руки, и только один, отпечатанный типографским способом, злобно предупреждает:

«Ходи тихо — здесь работают!»

Надменная секретарша с тонкими поджатыми губами, в очках, стучит на пишущей машинке.

Пожилой человек в высоких резиновых сапогах, по виду прораб, взглянув на часы, подходит к столику секретарши и спрашивает:

—    Мария Ивановна, голубушка, где же все-таки товарищ Нехода? Ведь он мне к шести часам назначил, а сейчас уже восемь... Ведь у меня вся работа стоит.

—    Не знаю, не знаю! — рассеянно отвечает секретарша. — Нам начальство не докладывает, где оно. Потерпите — придет!

—    Когда?

—    Своевременно, — сухо говорит секретарша.

Человек в резиновых сапогах тяжело вздыхает и, безропотно приготовившись ждать, садится.

Тикают стенные часы-ходики. Стучит пишущая машинка.

В стороне, у окна, кружком расположились комсомольцы.

Секретарь комсомольской организации, Алеша Мазаев, в круглой тюбетейке на стриженой голове и синей спецовке, из нагрудного кармана которой торчат всевозможные линейки и карандаши, с выгоревшими добела на солнце бровями, тихо говорит, сердито поглядывая на Катю:

—    А мы тебе не верим, Синцова. Мы тебе, понимаешь, просто не верим! Не может этого быть, чтобы один советский человек не принял другого советского человека, который за тысячу километров приехал к нему по важному делу. И лучше бы ты нам честно сказала — я, ребята, у Нестратова не была.

—    Была я у него, Леша, — уныло говорит Катя.

—    Ну? Что же он тебе сказал?

—    Ничего не сказал — он меня не принял.

—    Не может этого быть!

Худенькая девушка с короткими торчащими косичками поднимает руку.

—    Ты что, Пономарева?

—    Як порядку ведения, — отвечает девушка и озабоченно хмурит брови.

—    Какого еще ведения? — ворчит Мазаев. — У нас же не собрание. Говори, что такое?