Наконец, наконец я от этого избавился.

Теперь я спокоен – после пятнадцати лет, когда носил в сердце обиду на Молли Маркс. Чувствую себя легким как перышко, хотя мне кажется немного абсурдным то, что я так долго точил на нее зуб. Но я прощаю себя за это. Я не оставлял места для боли.

Ведь Молли была моей первой настоящей любовью, и она извинилась, пусть это получилось и не очень хорошо. Вероятно, я больше никогда в жизни не увижу ее после сегодняшнего вечера, и мне хочется с ней потанцевать по старой памяти. Под ее любимую песню.

Да, признаю, может, мне хочется ее немного помучить.

Дело в том, что хронически сердитых и вечно недовольных людей надо иногда мучить. Как ни странно, это их веселит.

К тому же я выпил немало «Фламинго», и у меня внутри бурлит кофеин.

– Это жестоко, – орет Молли мне в ухо.

– Нет, это забавно, – возражаю я.

Я придвигаю ее бедра к своим – если говорить об оставшемся между нами расстоянии, то все вполне невинно, но двигаю я бедрами в таком ритме, как любят сексуально возбужденные подростки на танцевальных вечерах в школе.

В основном я делаю это, чтобы поиздеваться над ней, но также и потому, что… ну… она такая сексуально привлекательная, черт побери.

– Давай, малыш, пошевели бедрами! – кричу я, потряхивая ее за плечи.

– Жесть, – орет она в ответ, но подчиняется моему приказу.

Ее плоть прикасается к моей.

– Сделай это ради Джастина, – шепчу я ей в ухо, опускаю руку ей чуть пониже спины и кручу нас.

– Какого еще Джастина?

– Тимберлейка, малыш.

Молли хихикает, но я знаю, что победил.

Она точно такая же, как была в школе. Я всегда интуитивно понимал ее тогда. Между нами мгновенно вспыхнула искра – не только в сексуальном плане, это была настоящая дружба, которая возникла естественно. Это как когда ты легко начинаешь разговаривать с человеком и можешь проговорить несколько часов.

Несмотря на длинный список моих подружек, у меня ни с кем не было такой связи. А ведь прошло столько лет.

В некотором роде я все еще скучаю по ней. По моей Моллс. Моей мисс Молли. Моей Марки Маркс.

– Моллс, – говорю я, притягивая ее еще поближе.

– Да? (Вроде она сказала «да», но NSYNC орут уж слишком громко.)

– Прости, если я тут на тебя наехал вначале. Надеюсь, что не испортил тебе этот вечер.

Она качает головой.

– Я это заслужила! – кричит она.

Не отрицаю.

– Рад тебя видеть! – ору я в ответ.

– Правда? – переспрашивают ее губы. Я ее не слышу, но мне плевать.

Теперь, после того как мы со всем разобрались, я хочу танцевать.

Я страстно уговариваю Молли еще потанцевать, а она отклоняется назад и смеется. Я пару раз кручу ее, не в такт музыке – просто для удовольствия.

К концу песни она тоже поет. Мы смотрим в глаза друг другу, а наши бедра теперь… Смею ли я это сказать?.. Трутся друг о друга.

Это забавно – и это возбуждает. Поэтому, когда следующей начинает звучать «Потряси своей задницей», Молли даже не пытается уйти и отстраниться. Вместо этого она начинает танцевать попой ко мне, потряхивая этой частью своего тела.

Это происходит? Она трется попой о мой пах и потряхивает своими невероятно длинными эротическими волосами, бьет ими меня по лицу?

Да, Ваша Честь. Она именно это и делает!

Когда песня заканчивается, мы оба взвинчены, поэтому я обнимаю ее за плечи и увожу с танцпола.

– Давай что-нибудь выпьем, – предлагаю я. – После моего последнего «Фламинго» прошло, по крайней мере, двадцать минут.

Мы машем официанту и хватаем стаканы со смертоносным, насыщенным кофеином алкоголем.

– Давай прогуляемся по пляжу, – предлагаю я.

Несомненно, я испытываю судьбу и могу спугнуть удачу. Я уже готовлюсь к тому, что она сейчас начнет извиняться и отправится к Элиссе стонать, что случайно получила удовольствие в моем обществе.

Но она кивает.

– Отличная мысль, – говорит Молли. – Там так хорошо и такой ароматный воздух.

Квинн, сидящая в другой части шатра, встречается со мной взглядом и неодобрительно прищуривается в стиле английской няни, которая застукала ребенка, в больших количествах поедающего торт. Они дружат с Молли – они вместе учились в колледже в Нью-Йорке, но она беспокоится обо мне и хочет меня защитить.

Это очень мило с ее стороны, но прямо сейчас мне не нужен герой, мне нужен поцелуй женщины, которая держит меня за руку и ведет к океану, и шепчет при этом:

– Пошли. Я хочу глотнуть свежего воздуха.

Надеюсь, что она имеет в виду «Я хочу тебя».

Крепко сжимаю ее руку, и мы идем прогулочным шагом по берегу, останавливаемся у причала.

– Помнишь, как мы здесь целовались? – спрашивает Молли.

Я пытаюсь сохранять хладнокровие и говорить спокойно.

– Да, очень хорошо помню. Очень раздражает, что про этот пляж узнали туристы. Теперь полтора часа уходит на то, чтобы добраться сюда из города. Такие пробки.

– Я знаю. Моя мама всегда хочет сюда поехать, когда я прилетаю, но это стало так неудобно.

– Ты часто приезжаешь? – спрашиваю я.

Я сам часто, но ни разу не столкнулся с Молли.

– Обычно раз в год, если не возникает какой-то необходимости, – отвечает она. – Я здесь бываю на Рождество, а мама приезжает в Лос-Анджелес на четвертое июля[29].

Я помню, в какое Молли приходила возбуждение каждый год четвертого июля, когда мы учились в школе. Несмотря на то как плохо шли дела дома, ее мать всегда устраивала пикник на пляже для всех их родственников. Молли так радовалась этим пляжным вечеринкам и вела себя на них так уверенно, что ее едва ли можно было узнать. Я любил наблюдать за ней в те дни – счастливой и не озабоченной своими проблемами.

– Значит, больше никаких пикников на пляже? – спрашиваю я. Мне становится немного грустно от того, что этой традиции больше нет.

– На острове больше не разрешается разводить костры, – пожимает она плечами. – Да и мама сейчас много работает, переехала в лучшую часть острова, а у моих теть и дядей поубавилось энергии, и им не хочется приезжать сюда. Они же стареют, понимаешь? Да и пробки.

Жители Флориды яростно ненавидят пробки и запруженные дороги – частично потому, что в городе в разгар сезона теперь появляется очень много туристов и «перелетных птиц»[30], не обладающих особым мастерством вождения. Следовательно, это штат с агрессивным поведением на дорогах.

Я рад, что теперь живу в Чикаго.

Но мне все равно нравится сюда возвращаться.

– Что происходит в Лос-Анджелесе четвертого июля? – спрашиваю я.

– О Боже, Сет! – восклицает она, и в ее голосе слышится что-то совсем для нее нехарактерное, похожее на возбуждение.

Я тоже возбужден, потому что она не называла меня по имени целых пятнадцать лет. Я буквально чувствую мурашки, пробегающие у меня по позвоночнику. Сет. Это звучит как «секс», только произнесенное чуть шепеляво.

– Там так красиво, – продолжает Молли. – Лучший праздник из всех, организуемых в городе, – все буквально сходят с ума, запускают фейерверки. Вся долина освещается этими великолепными огнями, когда стреляют из каньонов. Я не могу это описать. Конечно, немного страшно, потому что есть угроза пожара, и звуки эхом отдаются от гор, получаются акустические удары. Такое ощущение, что ты попадаешь под бомбежку, ты чувствуешь происходящее всем телом, но чувство это совершенно грандиозное и возвышенное.

Совершенно очевидно, что я возбуждаюсь при виде такой Молли, которой она бывает редко, – честной.

– Значит, ты евангелистка четвертого июля в Лос-Анджелесе, Молли Маркс?

– Наверное, да. Это волшебная ночь. Чистая магия! Тебе стоит как-нибудь приехать.

Похоже, она осознает, что только что сказала, одновременно со мной – и ахает, а у меня на лбу выступает пот.

– Я хотела сказать, что тебе нужно когда-нибудь приехать в Лос-Анджелес на четвертое… – быстро добавляет она.

– Да, я все понял, – заверяю я ее.

– Я не хочу показаться грубой, но было бы просто странно…

– Моллс, я все понял, – повторяю я, беру ее за плечи и начинаю говорить тише. – Ты не приглашаешь меня остановиться у тебя дома и отпраздновать Четвертое июля. Все нормально. Без обид. Я в любом случае предпочел бы приехать к тебе в гости на День благодарения[31]. У меня получается невероятный пирог с тыквой.

Она расслабляется.

А затем мы стоим в лунном свете на роскошном пляже, я держу ее за плечи, она смотрит мне в глаза. Она такая красивая!

Я знаю, что должен сделать.

Это закон, а я – слуга закона.