– Моллс, в той куче лекарств, которые ты обычно берешь с собой в поездку, случайно нет алеве?[109] – стонет Элисса.

– Или морфия? – спрашивает Деззи. – Думаю, что мне вполне может потребоваться настоящий морфий.

Я вылезаю из спального мешка, который лежит на полу на чердаке в доме моей матери. По ощущениям, я спала в прессователе мусора, который поработал над моим телом.

– Мы уже официально слишком старые для молодежных вечеринок с ночевкой, да и здоровье уже не то, – говорю я, хромая в направлении ванной.

Когда мы втроем разрабатывали план проведения вечеринки после Рождества с ночевкой в доме моей мамы, мы не подумали, что может случиться с тридцатишестилетним телом после того, как оно поспит на жестком деревянном полу.

– Нам следовало раздобыть надувные матрасы, – заявляет Элисса. – Я думаю, что у меня синяки на бедрах.

– Вообще-то было весело – кричу я в открытую дверь ванной. Это была первая ночь после нашего разрыва с Сетом, когда я о нем не думала, а то ведь он стал у меня навязчивой идеей. – Так, я нашла адвил.

Мы передаем друг другу бутылочку, словно таблетки экстази на буйной веселой вечеринке.

– Я слышу топ-топ маленьких ножек? – кричит снизу моя мама.

– Мы проснулись, – кричу я в ответ.

– Отлично. Я пеку вафли.

Мы отправляемся в кухню, волоча ноги и шаркая ими. Мама стоит в халате с поясом, с принтом в виде пальм и засовывает целые апельсины в соковыжималку стоимостью три тысячи долларов.

– Как мне нравится эта кухня! Мечтаю о такой! – восклицает Деззи, хромая к высокому табурету с круглым сиденьем.

– Ты можешь приезжать в любое время и готовить вместе со мной, – предлагает ей мама. – Кое-кто из здесь присутствующих готовит только один и тот же скучный салат.

Деззи с Элиссой хохочут.

Мама подталкивает к нам кувшин с апельсиновым соком. Он идеален. Флорида лучше Калифорнии по двум пунктам: пляжи с белым песком и цитрусовые.

– Как вы отпраздновали Рождество, девочки? – спрашивает мама, выливая жидкое тесто в вафельницу.

– Полный хаос, – отвечает Элисса. – Восемь кузин и кузенов курсировали по дому моего отца. Елка падала два раза. Я уже думала, что моя мачеха выгонит всю банду вон и начнет проводить экзекуции.

– Готова поспорить: им нравится проводить время с внуками, – говорит моя мама, глядя прямо на меня. – Но кое-кто из нас может никогда не узнать, какое это удовольствие.

Они втроем занимались этим всю неделю. Делали туманные намеки на то, что мне следует восстановить отношения с Сетом. Они все так считают.

Я не говорила им про свой план прямо отсюда лететь в Чикаго.

Я не рассказывала, как собираюсь распечатать свой сценарий и отдать его в переплет. Как собираюсь позвонить в дверь Сета первого января, в его самый нелюбимый день в году, с этой частичкой моего сердца в руке и попросить его прочитать мой сценарий.

Я хочу им об этом сказать. Я в агонии, гадая, как Сет меня встретит, когда я появлюсь у него на пороге, и мне хочется завалить их вопросами о том, что, по их мнению, должно случиться.

Но если к моим собственным надеждам и страхам добавятся еще чьи-то, я могу и не выдержать и испугаюсь.

Я должна сделать это одна.

Пожимаю плечами, глядя на маму.

– Может, вам с Брюсом стоит усыновить детей дошкольного возраста?

В канун Рождества они отпраздновали помолвку, присутствовали я и дети Брюса. Я так за нее счастлива. За них. Просто поразительно видеть мою маму одной из половинок этой безумно влюбленной друг в друга пары с горящими глазами. Брюс садится за руль ее катера, она покупает ему всю спортивную одежду и одежду, защищающую от солнца, и они весь день перемещаются между их двумя домами, причем ходят они во вьетнамках. Они умилительны.

– Как у тебя прошли праздники, дорогая? – мягко спрашивает мама у Деззи.

Дез улыбается.

– Знаете что? Удивительно, но на самом деле весело. Я думала, что мне будет тяжело в Рождество без Роба, но если честно, после ковида так здорово всем собраться вместе, увидеть вас всех, что чувствую я себя нормально.

Мама тянет руку к Деззи через кухонный островок и сжимает ее ладонь.

– Ну и пошел он. Скатертью дорога! – говорит она, потом спрашивает более тихим голосом: – Как идет развод?

– Мама! – протестующе кричу я. – Она не хочет об этом говорить!

– Нет, все нормально, – отвечает Деззи. – Пока все хорошо. У меня такая адвокатесса! Жесткая, непримиримая, беспощадная! Я так ее люблю.

Мой айпад издает сигнал, сообщающий о приходе письма на электронную почту, и я тянусь к нему.

– Никаких телефонов за завтраком, – говорит мама и хватает мой планшет. Она сейчас беззаботна и легкомысленна и постоянно прячет все мои гаджеты.

Я вырываю у нее свой планшет.

– Мне он нужен для работы.

– Сегодня канун Нового года! – протестует она.

– Нет покоя для нечестивых.

По правде говоря, работы у меня нет. Я в подвешенном состоянии. Жду, когда Бекки пришлет мне назад вычитанный сценарий, чтобы я сегодня во второй половине дня распечатала его для Сета. В Чикаго я лечу завтра прямо с утра, поэтому хочу, чтобы до моего отъезда успели сделать профессиональный переплет.

Я вижу адрес Бекки в верхней строке пришедшего письма. Наконец-то.

От: bma445@nye.edu

Кому: mollymarks@netmail.co

Дата: пятница, 31 декабря 2021 года, 8:44

Тема: по просьбе…

Привет, Сет!

У меня мурашки бегут по коже при виде его имени.

– Какого черта? – говорю я вслух.

– В чем дело? – обеспокоенно интересуется Элисса.

Я поднимаю один палец вверх, призывая к тишине, и читаю дальше:

Место подходит идеально – оказалось даже лучше, чем на фотографиях. Риелтор сказал, что собственники не будут возражать против реновации под наши нужды. Крайний срок для подачи заявления на аренду – 3 января, поэтому решение нужно принять как можно быстрее. Дай мне знать, если ты хочешь, чтобы я работала дальше. Желаю счастливо встретить Новый год во Флориде!

Бекки

– Проклятье, – бормочу я себе под нос.

Мама бросается в меня мукой. (Это я от нее унаследовала привычку бросаться едой в людей.)

– Расскажи нам, в чем там дело, гусыня! – велит она. – И прекрати ругаться.

– Ничего особенного, – говорю я, пытаясь привести пульс в норму. – Э-э-э… я получила письмо, предназначавшееся Сету.

– Сету Рубинштейну? – уточняет мама.

– Никакого другого Сета нет, – высказывается Деззи. – Вы же знаете, что больше нет никаких Сетов.

Элисса опускает руку мне на плечо.

– С тобой все в порядке?

– Да. Не беспокойтесь, – отвечаю я. – Просто удивилась.

– И что там говорится? – интересуется Элисса.

– Да почти ничего. Это деловой вопрос. Но как я поняла, он здесь. На Новый год.

Что, конечно, нарушает мои планы.

Вероятно, я и выгляжу расстроенной, а не только чувствую себя так, потому что на кухне становится тихо и некомфортно.

– Вроде бы его родители всегда устраивают большую вечеринку для встречи Нового года? – вспоминает Элисса.

– Да, приглашают всех своих друзей, с которыми играют в гольф. Однажды мы туда ввалились и все испортили, – в свою очередь вспоминает Дез.

– Может, именно это тебе и следует сделать, Молли, – мягко говорит Элисса. – В смысле отправиться на эту вечеринку. Готова поспорить, что он будет рад тебя видеть.

Но я не могу отправиться к Рубинштейнам в таком состоянии. Я не могу даже смотреть эмоционально окрашенную рекламу по телевизору в присутствии других людей, потому что боюсь замереть на месте от смущения. Произнести речь перед родителями Сета или, Боже упаси, Дейвом будет чем-то типа посещения всех свадеб, крещений и похорон в мире голой и дрожащей.

– Я не хочу говорить про Сета, – бурчу я себе под нос.

Элисса, Деззи и мама с грустью смотрят на меня, причем взгляды у них разные: «Мне тебя жалко» (Элисса), «Я беспокоюсь, что ты никогда не будешь счастлива» (мама), «Ты самая глупая женщина в мире» (Деззи).

– О Боже, прекратите! – рявкаю я. – Все в порядке. Со мной все в порядке. Мы можем поесть?

– Да, – кивает мама. – Помогите мне отнести все на стол.

Она вручает нам тарелки, где горой лежит еда – вафли, яичница, бекон, и мы собираемся в уголке для завтрака. Она там уже поставила красивые миски со взбитыми сливками, кленовым сиропом, клубничным соусом и кондитерской крошкой. Боже, как я люблю ее за эту крошку!

Мы все едим и болтаем, обсуждаем наши планы на сегодняшний вечер. Мама с Брюсом организуют тематическую коктейльную вечеринку в стиле диско. Она купила мне распутное платье специально для нее. Отец и мачеха Элиссы присматривают за детьми, чтобы они с Райлендом могли вдвоем сходить поужинать в небольшое бистро в центре города. Деззи едет на машине в Майами, чтобы сходить на вечеринку вместе с сестрой.

Мы съедаем примерно по восемь фунтов вафель каждая, после чего девочки идут собирать вещи. Пока они заняты, я вхожу в почту и отвечаю Бекки на письмо, отправленное не по тому адресу.

Привет, Бекки! Думаю, что ты отправила мне письмо по ошибке. У тебя нашлось время посмотреть сценарий, который я тебе отправляла? Он мне нужен срочно.

Я иду наверх и мою лицо. Выгляжу ужасно – на пять лет старше, чем месяц назад. Деззи и Элисса заходят в ванную комнату вслед за мной. Они обе обнимают меня, и мы втроем сжимаем друг друга в объятиях.

– Ménage à trois![110] – говорит Деззи со своим жутким французским акцентом – причем она это говорит каждый раз, когда мы все обнимаемся, с тех пор как нам исполнилось десять лет и она узнала, что это значит.

Но шутка все еще в силе.

– Ты можешь отвезти нас назад? – спрашивает Элисса. – Райленд только что прислал СМС-сообщение. Похоже, Джесс захотела надеть туфли перед выходом из дома, а Амелия из-за этого устроила истерику, потому что она собиралась идти в туфлях, а теперь там сумасшедший дом.

Я смеюсь.

– Хорошо. Сейчас оденусь.

Мы забираемся в машину моей мамы и включаем наши любимые песни на полную мощность, пока едем в город. Плей-лист у нас общий. Первой я высаживаю Элиссу. Мы с Дез выскакиваем из машины, чтобы заглянуть в дом, поздороваться с Райлендом и детьми (которые, в самом деле, ведут себя как маленькие дьяволята), и быстро возвращаемся в машину.

– Проклятье, – говорит Деззи. – Я так хочу детей, а потом я вижу вот это, и мои яичники сжимаются.

– Я уверена, что через пятнадцать минут они снова превратятся в ангелов.

– По крайней мере, они очень милые, даже когда в ярости.

– Я знаю. При виде их даже у меня возникает желание завести ребеночка.

Деззи с болью смотрит на меня. Она знает, что ребенка я хочу только от одного вполне конкретного человека.

Я останавливаюсь у дома Чанов и захожу в него вместе с Деззи, чтобы поздороваться с ее родителями. Миссис Чан настаивает на том, чтобы усадить меня рядом, и просит рассказать, что произошло в моей жизни за последний год. Это трудно сделать так, чтобы не упоминать Сета, а если я его упомяну, то расплачусь. Вместо этого я рассказываю ей про пожары в Лос-Анджелесе. Жители Флориды любят про них слушать. Это отвлекает их от ураганов.

После обмена новостями я крепко обнимаю Дез и возвращаюсь в машину.

Дома мама летает вокруг Брюса и организатора вечеринки, поэтому я могу уклониться от общения с ней и иду наверх, где на самом деле впадаю в панику из-за того, что мои планы рушатся. Я с беспокойством проверяю почту – не пришел ли ответ от Бекки. Он не пришел. Не то что это имеет значение. Если Сет здесь, я не могу удивить его завтра, как собиралась. Я задумываюсь, не подает ли мне таким образом судьба знак, что делать задуманное не следует. Может, мне следует оставить его в покое.

Внизу звонит дверной звонок.

Я выглядываю в окно и вижу своего отца (из всех людей!) с огромным букетом лилий.

Какого черта?

Странно, что мой мозг зацикливается на лилиях, а не на необъяснимом факте его присутствия здесь. Или он не помнит, что у мамы на них аллергия, или он планирует задушить ее ими в ее собственном доме.

Я иду к лестнице и склоняюсь вниз, чтобы послушать, что там говорят.

– Молли здесь? – спрашивает отец. – Я послал ей СМС-сообщение, она не ответила, но я знаю, что на праздники она обычно приезжает в город, поэтому решил попробовать ее застать… Я бы позвонил, но не знаю твой номер телефона.

Мама чихает.

– Во-первых, Роджер, убери их от моего лица. У меня на них аллергия.

– Правда? Прости. Я не знал.

– Ты прекрасно знал. Мы были женаты двадцать лет.

Она выхватывает букет у него из рук и швыряет в сторону его машины.

Это просто глупость, но доставляющая удовлетворение, и я хихикаю.

– Во-вторых, если бы моя дочь хотела тебя видеть или поговорить с тобой, то ответила бы на твое сообщение, – продолжает мама. – А если она не ответила, мы оба можем предположить, что она не хочет иметь с тобой никаких дел. После твоей выходки на День благодарения я прекрасно понимаю почему.

– Не было никакой «выходки», – отвечает отец, особо подчеркивая цитируемое слово. – Я решал простой деловой вопрос. Но признаю, что неудачно выбрал время, и мне очень жаль, что она обиделась.

– Тебе «жаль, что она обиделась»? – переспрашивает мама, теперь цитируя отца. – Какое глубоко прочувствованное извинение. Я уверена, что она будет очень тронута.

Я не хочу, чтобы мама придушила отца, поэтому спускаюсь вниз, чтобы положить конец этому разговору.

– Привет, папа, – здороваюсь я, беру маму под локоток и отвожу подальше – на расстояние, с которого она не сможет нанести удар. – Что ты здесь делаешь?

Он меняет выражение лица на то, с которым обычно подписывает книги – серьезного и важного человека.

– Привет, Молли. – Он кивает на лилии. – Я принес тебе цветы, но твоя мать выбросила их на подъездную дорожку.

– У нее сильная аллергия на лилии. Тебе следовало бы знать.

Он не обращает внимания на мои слова и опускает руку в нагрудный карман.

– Я также привез тебе подарок на Рождество.

Он достает сложенный пополам чек.

Я не беру его.

– Нет, спасибо. Ты забыл про мой высокий гонорар за Мака Фонтейна? Зачем ты сюда приехал?

Он вздыхает, изображая из себя страдальца. Он словно представляет зрителей, наблюдающих за нами. Они на его стороне, готовы выразить сочувствие из-за враждебного отношения двух женщин, бросить которых у него, как очевидно, имелись все основания.

– Я хотел тебе сказать, что сожалею из-за того, что ты так расстроилась из-за фильма, – говорит он.

Не мое дело учить его извиняться, не виня пострадавшую сторону за чувства, которые эта сторона испытывает, поэтому я смотрю на него ничего не выражающим взглядом и спрашиваю:

– Ты на самом деле думаешь, что все дело в фильме?

– Дело в том, что ты отвратительный отец, Роджер, – вставляет мама, голова которой опять оказывается в поле его зрения.

– Мама, почему бы тебе не пойти развешивать мишуру? Дай мне поговорить с папой, – подаю реплику я.

– Хорошо. Но не позволяй ему портить себе настроение.

Это почти невозможно, учитывая, что мое настроение уже можно оценить в единицу по десятибалльной шкале.

– Я люблю тебя, Молли, – говорит отец таким суровым тоном, которым разговаривают с собакой, не поддающейся дрессировке. – И я знаю, что ты пытаешься пробиться, делать карьеру…

– О Боже…

– Но ты не должна ожидать особого отношения к себе. Как бы я выглядел, если бы оставил тебя в проекте, делая протекцию родне, которая не справлялась? Я могу помочь тебе другими способами. Если тебе нужны деньги… – Он снова протягивает чек.

– Черт побери! – взрываюсь я. – Ты на самом деле не понимаешь? Я пришла в возбуждение не из-за денег. Я радовалась, потому что думала, будто это означает, что ты меня уважаешь. Что ты признаешь мое существование не просто как человека, которого ты обязан пригласить на обед, если оказываешься в Лос-Анджелесе.

– Это несправедливо, – говорит он. – Я хочу тебя видеть. Ты же моя дочь.

– Я твоя дочь на твоих условиях, когда тебя это устраивает. И так было с тех пор, как мне исполнилось тринадцать лет.

Он прищуривается, и мелкие морщинки у глаз становятся еще более заметными. Он возбужден.

– Послушай, Молли, я знаю, что ты думаешь. Ты считаешь, что меня не было рядом, но я пытался к тебе приезжать, когда ты это позволяла. Я заплатил за твою учебу. Я разрешил тебе пожить в моем лыжном домике после окончания подготовительной школы в полном одиночестве.

У меня появляется желание захлопнуть дверь у него перед носом. Но я думаю про Сета. О том, как он заставлял меня высказывать вслух мои чувства.

– Предполагается, что это твоя маленькая оправдательная речь перед нашим слезным примирением? – спрашиваю я. – Я думаю, что тебе следует больше позаниматься самокритичным анализом твоих действий.

Он запускает руку в свои фирменно растрепанные седые волосы, в результате чего они становятся еще более «фирменными».

– Хорошо, – говорит он. – Знаешь что? Ты права. Через некоторое время я перестал усиленно пытаться с тобой встретиться. Возможно, это было ошибкой. Но тебе не нравилась моя жена, ты была в дурном настроении каждый раз, когда все-таки соглашалась со мной встречаться, и я думал, что делаю одолжение нам обоим, не настаивая на встречах. Если честно, я думал, что ты хочешь, чтобы было так.

– Дело не только в прошлом, папа. Ты сам не связываешься со мной, а когда это делаю я, ты меня в половине случаев отшиваешь. Я обижаюсь, когда ты это делаешь.

– Ну, тогда ты должна понять, как обижался я, когда ты отшивала меня.

– Ты имеешь в виду, когда я училась в средних классах школы?

– Я же уже сказал, что мне очень жаль, Молли. Я не знаю, сколько раз еще это нужно повторять.

Мне достаточно. Я хочу, чтобы он уехал.

– Хорошо, – говорю я. – Я принимаю твои извинения.

Он благородно кивает.

– Вот и прекрасно. Я это ценю. Нужно двигаться дальше, давай попробуем начать все сначала. Почему бы тебе завтра не прийти на поздний завтрак? Можем покататься на яхте под парусом. Это станет у нас новой традицией.

Я морщусь при мысли о том, как сильно подростку Молли хотелось бы, чтобы отец это придумал и предложил тогда.

Но сегодняшней Молли – взрослой Молли – не требуется, чтобы отец по ложке выдавал ей свое внимание.

И она ненавидит лодки, черт побери.

– Я расстроилась, увидев тебя сейчас, – говорю я. – Это не лучшее время.

Он поджимает губы.

– Твой выбор. Но вспомни об этом, когда в следующий раз будешь бросать мне в лицо обвинения о моем так называемом игнорировании тебя.

– Обязательно. Пока.

Я начинаю закрывать дверь, но он вставляет ногу и не дает мне это сделать.

– Ты серьезно? – спрашиваю я.

– Не хлопай дверью у меня перед носом. Я – твой отец.

– Но это не так! – кричу я. – Именно это я пытаюсь тебе сказать. Можешь теперь оставить меня в покое? Ты на самом деле хочешь испортить мне еще один праздник?

Он смотрит на меня так, словно на самом деле не может понять, почему я злюсь. Затем он убирает ногу.

– Я буду ждать, когда ты сама со мной свяжешься, потому что очевидно, что разговаривать ты со мной не хочешь.

Он разворачивается и идет к своей машине, бросив лилии там, где они валяются.

– Черт его побери, – говорю я, закрывая дверь.

– Да, – кричит мама, выбегая из гостиной. – Черт его побери!

За ней идет Брюс вместе с организатором вечеринок, у него обеспокоенное выражение лица.

– Молли, моя сладкая, я не люблю желать зла другим, но черт побери этого типа, – заявляет Брюс.

– Не знаю, про кого вы говорите, но черт его побери, – присоединяется организатор вечеринки.

Мама обнимает меня.

– С тобой все в порядке, моя дорогая?

– Да. Но это было мучительно. Я попробую немного поспать, чтобы предстать во всей красе на вашей вечеринке.

– Отличная мысль, – кивает мама. – Никто не любит недовольных и угрюмых.

– Знаю. Поэтому никто и не любит меня.

Она слюняво целует меня в щеку.

– Я тебя люблю, моя милая Молли.

Наверху я падаю на кровать, и моя спина радуется, что я лежу на матрасе, а не на тонкой ацетатной пленке, расстеленной на жестком деревянном полу.

Я так устала.

Я не знаю, что делать с Сетом. Не знаю, что делать с отцом.

Я знаю только одно: я должна изменить свой план.

Не хочу быть Роджером Марксом.

Нельзя ожидать, что Сет посмотрит на сценарий как на попытку попросить прощения. Точно так же неверно было думать, что предложение моего отца, которое должно было способствовать продвижению моей карьеры, доказывало его любовь ко мне.

Я должна прекратить делать то, что сделал бы мой отец: выписывать чек в доказательство своей любви, вместо того чтобы любить меня в реальной жизни. А что представляет собой мой сценарий, если не некий вид такого чека? «Вот, пожалуйста, прими этот лист бумаги вместо слов, произнесенных мной тебе о том, что я чувствую на самом деле».

Может, я писала этот сценарий строго для себя.

Мне нужно поехать к Сету и просто сказать, что я люблю его и хочу его вернуть.

Я могу вытянуть из Квинн, когда Сет собирается назад в Чикаго, и встретить его там. Сказать то, что нужно, с глазу на глаз.

Решить этот вопрос.

А сейчас мне нужно поспать.

Я надеваю маску на глаза и отключаюсь через несколько минут.

Просыпаюсь от стука мамы в дверь.

– Моллс? Ты проснулась? Почти семь часов. Гости придут к восьми.

Я спала почти четыре часа.

– Прости, – сонно говорю я. – Сейчас я встану и оденусь.

– Не торопись. Ты можешь убить всех наповал, когда выйдешь к собравшимся в новом платье. Будет как выход королевы.

Я морщусь, думая про платье с блестками, которое она, по ее словам, купила в «Saks», но по виду оно скорее относится к тем, которые продают в «Forever 21».

Да как бы там ни было. Черт побери это платье!

Кроме мамы и Брюса, меня сегодня не увидит никто, на кого мне было бы не наплевать. Я вполне могла бы одеться куклой Братц для участия в косплее. Блестящие ярко-розовые губы, накладные ресницы, туфли на шпильках, бюстгальтер пуш-ап, полный набор. К тому времени как я слышу первый звонок в дверь, я уже выгляжу круто. Совершенно не в моем стиле, но круто.

Я хватаю телефон, чтобы проверить сообщения перед тем, как спускаться вниз, потому что была вне связи всю вторую половину дня. Есть только одно сообщение от мамы. Она отправила его час назад, интересуясь, проснулась ли я. И еще есть письмо по электронной почте от Бекки.

Только одной мысли о том, что в нем будет упомянуто имя Сета, достаточно, чтобы мое сердце начало учащенно биться. Я раздумываю, не стереть ли его, но к письму что-то прикреплено. Я сжимаю зубы и открываю его.

От: bma445@nye.edu

Кому: mollymarks@netmail.co

Дата: пятница, 31 декабря 2021 года, 16:44

Тема: Re: Re: по просьбе…

Молли! Я ОЧЕНЬ извиняюсь – я перепутала два письма, которые у меня были приготовлены к отправке, и ошибочно отправила это письмо тебе, а то, которое предназначалось тебе, Сету Рубинштейну. Это означает… что я случайно отправила ему твой сценарий. Мне ТАК стыдно. Я отправлю ему письмо с просьбой не обращать на него внимания. Он ведь в Final Draft? Поэтому я сомневаюсь, что Сет в любом случае мог его открыть.

Еще раз прошу прощения!!! Я чувствую себя ужасно!!! Прилагаю вычитанный вариант для тебя.

Это не может быть правдой.

Я заслуживаю наказания за то, что сделала, но только не это.

Если Сет прочитает файл без моих объяснений, то он решит, что я собираюсь снимать фильм на основании того, что произошло между нами. Собираюсь наживаться на его разбитом сердце, даже не спросив его, можно ли это сделать.

Он так меня возненавидит, что я просто не могу об этом думать.

Я пытаюсь сказать себе, что он самый этичный человек из всех, кого я знаю, и независимо от того, как ему стало любопытно при виде прицепленного к письму файла, он не станет его открывать, чтобы не вторгаться в мою личную жизнь.

Но он ведь еще и человек.

Конечно, он его откроет.

А я не могу это вынести – то, как он заново станет переживать все то лучшее, что было между нами, и худшее, не зная, что я писала это для него.

Я думаю о том, что орала своему отцу: «Ты на самом деле хочешь испортить мне еще один праздник?»

Я не могу сделать такое Сету.

Плевать на Чикаго. Плевать на то, что его семья подумает обо мне. Плевать на холодный, терзающий мое сердце страх.

Я сбегаю вниз, пытаясь на свалиться на четырехдюймовых каблуках, выскальзываю из двери мимо клиентов «Агентства недвижимости Маркс», которые кричат мне и зовут по имени, и угоняю большой нелепый внедорожник моей мамы.